Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

ОЧЕРК ПРАВОВОЙ АНТРОПОЛОГИИ



 


С течением времени меняется восприятие вы­сказываний. Сие, разумеется, – банальность, но позвольте мне привести случай из жизни, чтобы перевести банальность в нечто нетривиа­льное и заодно обозначить цель настоящей ста­тьи. На заре перестройки один провинциальный доцент отправился в длительную зарубежную команди­ровку. Лет через пять он вернулся, по­лучил на родной кафедре «часы», а потом встал вопрос о теме научной работы. «Так чем будем зани­маться?», – спросило его ответственное лицо. Подумав, доцент ответил: «Проблемой чело­века». Это вызвало у присутствующих улыбки, а упоминание об этом впоследствии в заглазных разговорах она неизменно порождало гомериче­ский смех. Жизнь подарила маленькому фило­софскому сообществу эксперимент или, иначе говоря, возможность прочувствовать последст­вия интеллектуальной изоляции. Когда доцент уезжал, проблема человека считалась одной из фи­лософских проблем. Очень даже новой, после деся­тилетий господства «материалистической диалек­тики». Он и приехал с таким представле­нием. А в том сообществе, которое он покинул, в ходе актив­ных социальных переговоров сложи­лось уже иное представление, а именно – в фи­лософии нет других проблем, кроме проблемы человека.

Между тем признание того, что некая про­блема настолько является философской, наско­лько в ней присутствует антропологическое из­мерение, не есть результат или вывод. Это – не­что вроде декларации о намерениях, или проект, или начало. В свете этой идеи надобно начинать переосмысление, точнее, переписывание многих философских тем и сюжетов, нагруженных на­турализмом и объективизмом. Далее я попыта­юсь показать, как это может выглядеть примени­тельно к философии права.

В привычной всем манере о праве говорят как о системе общеобязательных социальных норм, охраняемых силой государства, или как о регу­ляторе социальных отношений и т.п. Право представляется реальностью, независимой от индивида и внешней ему. Индивид как бы по­гружен в эту реальность. Так понимаемое право трудно совместить с «правами», хотя бы потому, что оно грамматически не допускает множест­венного числа. Антропологический подход предполагает иное понимание: право – это то, чем обладает конкретный человек. Тогда, го­воря о праве, мы обязательно имеем в виду одно из прав.

Именно в этом смысле имел в виду право Ро­дион Раскольников, когда вопрошал: «Тварь ли я дрожащая или право имею...». И Соня, по­нима­ющая право как все простые люди, только всплеснула руками: «Убивать? Убивать-то право имеете?» Конечно, доказывать себе, что ты что-то значишь путем убиения старушенок, – это крайность. Нам, однако, важен принцип. Чтобы разделить права. Чтобы показать, что есть права, так сказать, общие, каждому данные даром. А есть личные права. Те, что добыты собствен­ными, может быть, величайшими усилиями. За разговорами о «правах человека и гражданина» эти личные права как-то подзабылись. А в ХVIII веке, когда эти разговоры только затевались, и идея равенства очаровала мыслителей, они стали считать, что кроме общих прав других прав нет. «Все иные права, связанные с личными заслу­гами, осуждались как привилегии» [2, с. 51].

Тогда, собственно, массы и поднялись на вос­стание. Именно массы хотят равенства прав, именно благодаря массам, вышедшим на аванс­цену истории, опошлены такие понятия как ав­торитет, элита, добровольное служение, ответст­венность, самодисциплина, благородство. Чело­век массы доволен собой, человек элиты предъя­вляет к себе строгие требования. Первый всегда готов брать, знает, где дают и как получить. Вто­рому предлагают, считая это за честь. Образно говоря, первый числится под номером, второй имеет имя. Ортега-и-Гассет пишет: «Личные права – или privi-legios – это не пассивное обре­тение, а взятый с бою рубеж. Напротив, всеоб­щие права – такие, как «права человека и граж­данина», – обретаются по инерции, даром и за чужой счет, раздаются всем поровну и не тре­буют усилий, как не требуется их, чтобы дышать и находиться в здравом уме» [2].

Присутствующий в дискурсе о правах мо­тив различения и множественности, может быть развит, если обратиться к категории, ныне фило­софами почти забытой, отданной на откуп педа­гогам и психологам, а в свое время считав­шейся исключительно важной, а именно – кате­гории «способность». По-видимому, как никакая дру­гая, эта категория схватывает суть антропо­логи­ческого подхода. С ней успешно работает Поль Рикер. Он начинает с простого постулата: наше признание, узнавание и почитание чело­века осуще­ствляется благодаря тому, чем он способен быть и что сделать. «Этот подход, – продолжает П. Рикер, – к проблеме можно на­звать антрополо­гическим. Ибо определение че­ловека как че­ловека способного (capable) – это определение философс­кой антропологии, кото­рая и является фундамен­том моральной и право­вой филосо­фии» [3, с. 28].

Итак, «способность» в отношении к задаче определения права станет далее предметом на­шего рассмотрения. Однако задержимся немного на мысли П. Рикера о том, что философская ан­тропология является фундаментом моральной и правовой философии. Эта мысль методологи-че­ски продуктивна, она, например, побуждает выс­троить иерархию дискурсов, от­носящихся к фе­номену права. Все эти дискурсы надстраиваются над тем, что можно назвать жи­зненной практи­кой разрешения конфликтов, ко­гда человек пе­реходит, – и это исторический шаг огромного значения, – от применения силы к го­ворению. Речь идет о дорациональных, эволюци­онно складывающихся поведенческих актах, снима­ющих деструктивные напряжения пси­хики, в частности, агрессию и страх. Можно ска­зать, что на этом уровне у человека зарождается чувство справедливости. Следующий уровень – непос­редственная оптимизация поведения через реф­лексию. Здесь формируется право как мето­дика разрешения конфликтов. Сознательно ре­шается такая задача: каким образом применить к конк­ретной конфликтной ситуации эволюци­онно сложившиеся или, как еще говорят, эмпи­ричес­кие, правила. Еще выше – уровень теории права, т.е. формулирования принципов, позво­ляющих создать непротиворечивую и взаимосвя­занную систему норм, предполагающих принуж­дение. Далее располагается философия права. Это – на­иболее абстрактные рассуждения о фе­номене права, имеющие цель эксплицировать категорию «добро». Так же как эстетика имеет цель экспли­цировать «красоту», а гносеология – «истину». Наконец, философская антропология, венчаю­щая всю систему, раскрывает источник этих рас­суждений. Здесь-то и появляется катего­рия «спо­собность» как модус бытия человека. Замечу, что наше построение, или «строительст­во», шло, как и полагается, снизу вверх. Мы как бы реконст­руировали реальный исторический процесс по­знания – движение от вплетенных в практику регулятивов к все более абстрактным формам. Поэтому философская антропология и венчает систему. Чтобы она стала фундамен­том, систему надо опрокинуть. И тогда наше по­строение ста­нет системой знания.

Вернемся, однако, к «способности». На про­тяжении длительного времени эта категория имела онтологический статус. У древних греков это – δυναμις, т.е. возможность, потенция воо­бще, «начало движения или изменения вещи» (Аристотель). О глубине содержания этой кате­гории можно судить по следующему факту. В предметном указателе к «Метафизике» ей отве­дена почти страница, и далее следует – «см. душа, суть бытия, ум, цель». В современных фи­лософских словарях термин «способность» если и встречается, то в смысле индивидуальных осо­бенностей личности, обеспечивающих успеш­ность какой-либо деятельности. Поэтому он и не употребляется без соответствующего прилагате­льного или предлога «к»: математические спосо­бности, музыкальные и т.п. Отсюда место из ста­тьи П. Рикера «человек способный» воспринима­ется как сокращение. Так и хочется спросить: способный к чему? Это обстоятельство указы­вает на утрату понятием «способность» по­длинно философского смысла. Ведь выражение homo sapiens не вызывает у нас желания спро­сить: мыслящий что? Или «красота», Сократ ни­как не мог добиться у собеседника – слабого фи­лософа, что есть красота вообще; тот все стара­лся укрыться за конкретностью красивой деву­шки.

Можно предположить, почему «способ­ность» разделила судьбу забытых ныне катего­рий. Ее погубила именно универсальность. На­ука схола­стов в конце концов свела все объясне­ния к ука­занию на соответствующую способ­ность. Каж­дая дисциплина ставила цель перечи­слить отно­сящиеся к ней «способности». Меха­ника – при­тягательные, удержательные, отталки­вательные, направительные, распространитель­ные, сократи­тельные. Медицина – изгонитель­ные, удержате­льные, изменительные и т.д. Эта методология «скрытых качеств и специфических способнос­тей» (Ф.Бэкон) была отвергнута с по­явлением эмпирического естествознания Нового времени. Остались лишь анекдотические воспо­минания вроде «опиум усыпляет, потому что об­ладает усыпляющими способностями». С новым спосо­бом обращения с природой пришла новая лек­сика. В языке естествознания «способность» сменилась «свойством» и «силой», в гуманистике она сохранилась, изменившись, разумеется, по смыслу, т.е. перейдя в психологическую сферу.

В стремлении связать категорию «способ­ность» с философско-правовой тематикой П. Ри­кер не был первым. Почти за четыре столе­тия до него это сделал Гуго Гроций в знаменитой книге «О праве войны и мира». Уже в первой главе книги Г. Гроций, анализируя различные виды права, особо останавливается на праве, «касаю­щемся лиц». Оно определяется как «нрав­ствен­ное качество, присущее личности, в силу кото­рого можно законно владеть чем-нибудь или действовать так или иначе» [1, с. 69] («Нравст­венное» понимается здесь не в современном уз­ком смысле – относящееся к нравам или mores, а в широком – относящееся к духовному воо­бще). Далее Г. Гроций подразделяет нравствен­ное ка­чество на совершенное и менее совершен­ное. С первым он связывает понятие способ­ность (fac­ultas) со вторым – понятие соответс­твие (apti­tudo). Итак, право по качеству делится на спосо­бность и соответствие. Способность Г. Гроций называет «правом в собственном или тесном смысле». Оно подразделяется на власть, собст­венность и право требования (по дого­вору). С «соответствием» ясности нет. Далее я выскажу свое предположение.

Пока же два соображения: о политическом значении определений Г. Гроция и о том, как по­нимать различие в латинских эквивалентах слова «способность». У П. Рикера оно передается сло­вом capable, а у Г. Гроция – словом aptitudo. Определение права через способность есть про­явление либерального мировоззрения. Мы обна­руживаем здесь истоки движения к равенству – доминанты современного политического мыш­ления. К признанию того, что социальный статус личности должен определяться способностями, а не благородством происхождения. Это движе­ние привело к постулату - «все люди рождаются сво­бодными и равными в своем достоинстве и пра­вах», к современному правовому государс­тву. Замечу, что «способность» в этом контексте – это не «благоприятные природные задатки», не то, что до времени скрыто, а то, что личность уже, так сказать, демонстрирует in action.А за двумя значениями слова «способность» стоят два главных персонажа философско-правового дис­курса – разум и воля. От сapable образуется анг­лийское capacity. И как юридический термин (сapacity to contract = способность заключать договор), и как обыденное – «вместилище», «ем­кость». Оба варианта прямо указуют на разум как способность понимания. «Не все вмещают слово сие, но кому дано» (Мф. 19, 12). И в дру­гом месте «Еще многое имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить» (Иоан. 16, 12). Так Христос говорил ученикам, имея в виду их духо­вную неподготовленность. Между тем «facultas» – подчеркивает в способности волевое начало – «поступать, действовать, совершать, вести себя». Итак, способность имеет смысл понима­ния (разумения) и действования (воления).

В языке философской антропологии спо­соб­ность, по-видимому, синонимична откры­то­сти. Человек – существо, открытое миру. Это – удивительно лабильное существо, адаптирую­щееся к различным обстоятельствам и условиям жизнеобитания. Дар открытости компенсирует изначальную беспомощность: рожденный в мир, человек ничего не умеет. Но он легко вбирает в себя мир, и потому абсолютно обучаем. Одним словом, он способен. Не к чему-то конкретному – к тому или иному. Он способен вообще. Спосо­бен вмещать в себя многообразие, непрерывно перестраиваться и действовать адекватно окру­жающей среде. С возрастом это качество в зна­чительной степени утрачивается. Закрепляются стереотипы поведения, человек как бы перехо­дит на рефлексы (так и хочется употребить жар­гонное «на автопилот»).

Обратимся теперь к виду права, который Г. Гроций именует соответствием. Полная яс­ность здесь только в том, что соответствие по сравнению со способностью является нравствен­ным качеством менее совершенным. Стало быть, речь идет о зрелости человека. Если способность – это право в собственном смысле, то соответст­вие есть возможность иметь полноту прав. Слово «соответствие» выбрано здесь, по-види­мому, для того, чтобы обозначить критерий об­ладания правами. Существо имеет права посто­льку, поскольку оно соответствует роду челове­ческому, относится к виду homo sapiens. Разум и воля у конкретного человека могут отсутство­вать, но этот человек обладает правами. Не в смысле спо­собности, а в смысле соответствия.

Если это так, то принятая Г. Гроцием пара способность-соответствие совпадает с парой из современного юридического языка – дееспо­собность-правоспособность. Вот и соединилась классика с «модерном». Теперь я хочу ответить на возможный вопрос: что собственно дает для понимания сущности права обращение к катего­рии «способность?». Напомню, что понятия «правоспособность» и «дееспособность» харак­теризуют субъекта права в отношении его само­достаточности. Чтобы быть правоспособным, т.е. носителем прав, достаточно просто быть чело­веком, так сказать, быть способным родиться. Иными словами правоспособность – характерис­тика качественная, несмотря на то, что при жи­зни человека его правоспособность может быть ограничена судом. Между тем чтобы быть деес­пособным, недостаточно просто быть, необхо­димо быть понимающим происходящее и пред­видящим последствия своих действий. Здесь неи­збежно появляется идея меры – меры умствен­ной и волевой зрелости. Никакого дру­гого кри­терия самодостаточности кроме возраста законо­датель не придумал. Поэтому объем деес­пособ­ности устанавливается рядом законов в за­виси­мости от возрастного ценза.

Итак, две характеристики – правоспособ­ность и дееспособность, призваны отразить факт ан­тропологического разнообразия в правовом из­мерении. Иначе говоря, они указывают на пра­вовое неравенство людей, вытекающее из их интеллектуально-волевого неравенства. В реаль­ном праве законодатель вводит это нера­венство весьма осторожно, иначе и быть не мо­жет, по­скольку дело касается самого жизненного мира. Оперируя же категориями «способность» и «соо­тветствие», не являющимися собственно юриди­ческими, мы лишь рассуждаем. Это не предста­вляет опасности для жизненного мира, и вместе с тем может продвинуть наше понимание реаль­ного права. Хотя бы через описание извес­тных феноменов в новом формате. Дело в том, что фа­ктически идея равенства прав, по-види­мому, на­всегда останется идеей. «Люди рожда­ются рав­ными в правах». Рождаются – да, а уми­рают? Как их отправляют в мир иной? Свидете­льст­вуют ли эти церемонии – похороны, о равен­стве усопших в достоинстве и правах? Каждый знает, что не свидетельствуют. Стало быть, если и пришли они в этот мир с равными правами, то уходят с правами явно не равными.

После этих оговорок я сформулирую три те­зиса относительно объема прав индивида в зави­симости от его способностей.

Конкретный индивид имеет столько прав, сколько у него способностей.

В каждом сообществе существуют социа­льно признанные процедуры выявления способ­ностей индивидов (испытания).

В цивилизованных сообществах каждый ин­дивид имеет, по крайней мере, один официа­ль­ный документ, удостоверяющий его способно­сти, даже если он никогда не подвергался испы­таниям. Вообще говоря, человек имеет столько прав, сколько у него дипломов, аттестатов и т.п.

А под одним официальным документом имее­тся в виду, конечно, свидетельство о рождении. По этому документу устанавливае­тся возраст человека. Стало быть, это – своего рода аттестат зрелости, ибо считается, что то­лько по достиже­нии известного возраста человек способен ответ­ственно совершать общественно значимые акты: вступать в брак, участвовать в выборах органов власти и устанавливать имуще­ственные отноше­ния. Мы имеем здесь дело с во­зрастным цензом. И получаем возможность по­рассуждать о цензе вообще. Этого требует тема, ибо идея ценза из­начально, у древних римлян, предполагала оце­нку имущественного состояния гражданина, а отсюда – определение его социальнополитичес­кого статуса, и, в конечном итоге, способности к ответственному государст­венному мышлению. В современном мире все еще действуют избирате­льные цензы – условия, при которых человек по­лучает право участвовать в формировании вла­сти. Таких условий – масса. Некоторые цензы, – половой, расовый, имущест­венный, – в цивили­зованных странах считаются дискриминацион­ными. С некоторых пор, замечу. К примеру, же­нщины получили избирательное право во Фран­ции в 1944 году, а в Швейцарии – в 1971. Иму­щественный ценз сохраняется в Ка­наде для гра­ждан, избирающихся в верхнюю па­лату парла­мента. Надеюсь, что размышление над понятием «способность» несколько снизит при­су­щую бо­льшинству читателей предубежден­ность к идее ценза. Не следует сразу связывать ее с дискри­минацией. Для ранних демократий не мешало бы, на мой взгляд, некоторые цензы иметь. Чтобы че­ловек, опускающий бюллетень в избирательную урну, хотя бы понимал, что он, собственно, делает.

Идея личных прав еще не стала тем «умст­венным окошком» (Вл. Соловьев), через которое можно рассматривать общественную жизнь во всех ее подробностях. А без этого вряд ли может успешно укорениться в общественном сознании и сама идея права. Я приведу пример, точнее, только намекну на подобное рассмотрение. Тот, кто, «проходил» в вузе теорию познания, возмо­жно, помнит ее словарь: субъект, объект, метод, истина и т.д. Помнит и хитроумные сюжеты, связанные с описанием познавательного про­цесса. Но я уверен, что никому из преподавате­лей не приходило в голову поставить вопрос о праве на познание. Имеет ли человек право по­знавать? Мне ответят, что этому вопросу просто нет места в теории познания, этот вопрос ей ир­релевантен. Что верно, то верно, но, может быть, этот ответ не в пользу самой теории познания? Ибо в ней фигурирует человек вообще, постига­ющий тайны мира вообще. А если мы вспомним, как это происходит в реальной жизни, в инсти­туционально оформленной познаватель­ной сфе-ре, то вопрос о праве на познание окаже­тся вполне уместным. Чтобы работать в научной ла­боратории, надо иметь соответствующие спо­со­бности, публично признанные в целом ряде ис­пытаний, и удостоверенные официальными до­кументами. И когда объявляется конкурс на за­мещение вакантной должности сотрудника на­учной лаборатории, понятно, что не каждый че­ловек имеет право в нем участвовать. Вот еще ситуация. Вы подаете в специализированный Совет готовую диссертацию, в которой изло­жены важные научные результаты. Секретарь Совета требует от вас документ об утверждении темы. А вы в свое время тему не утвердили, не до того было, хотелось науку делать. В таком случае, может сказать вам секретарь, ваша дея­тельность незаконна, и ваши научные результаты следует аннулировать. Это я, конечно, экстрапо­лирую, но вполне логично.

Сформулированные выше тезисы можно ин­терпретировать применительно к разнообраз-ным сферам социального бытия, подтверждая идею правового неравенства. Это неравенство не дискриминационного типа. Оно отвечает усло­виям справедливости. На языке, чуждом еще нашим научным текстам, оно выражается сло­вами «всякому имеющему дастся и приумножи­тся, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» (Мф. 25, 29). Кстати, паре соот­ветствие-спосо­бность в христианской теологии соответствует пара образ-подобие. Человек за­думан по образу и подобию Бога, однако сотво­рен только по об­разу. Достигнуть подобия – дело человека, его свободных личных усилий. На этом пути можно достичь огромной высоты, а можно и не дви­нуться по нему, зарыв свой та­лант.

 

Список литературы

1. Гуго Гроций. О праве войны и мира. – М., 1994.

2. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс // Изб­ранные труды. – М., 1997.

3. Поль Рикер. Торжество языка над на­си­лием. Герменевтический подход к философии права // Вопросы философии – 1996 . – № 4


 

В. В. Шкода

 

ОЧЕРК ПРАВОВОЙ АНТРОПОЛОГИИ

 

Использование философской антропологии в качестве фундамента моральной й правовой философии приводит к определению права через категорию «способность», что, в свою очередь, позволяет в рамках либерального мировоззрения разрешить вопрос о социальном и правовом статусе личности в современном обществе.

 

V. V. Shkoda

 




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.