Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Теория когнитивного диссонанса Л. Фестингера



2.3.1. Сущность диссонанса

Теория когнитивного диссонанса, созданная в 1957 г., яви­лась для ее автора продолжением разработки идеи «социальногосравнения», которой Фестингер занимался значительно раньше. В этой области Фестингер выступает как ученик и последователь Левина. Исходным понятием для него является понятие потреб­ности, причем анализируется особый вид потребностей, а имен­но «потребность в оценивании самого себя» («evaluative need»), т.е. стремление оценивать свои мнения и способности прежде все­го (впоследствии последователь Фестингера Шехтер распростра­нил принцип сравнения также и на оценку эмоций). Однако мне­ния, способности соотносятся с социальной реальностью, а она, в отличие от физической реальности, создана не эмпирическим наблюдением, но групповым консенсусом — согласием. Если в физическом мире кто-то считает, что поверхность хрупка, он может проверить свое мнение, взяв молот и стукнув по этой поверхности.

Иное дело, по Фестингеру, социальная реальность: здесь мно­гие мнения нельзя проверить эмпирическими наблюдениями, по­этому единственный способ проверки мнения — через социальное согласие, консенсус. Но консенсус может быть установлен только в том случае, если люди смогут сопоставлять свои мнения с мне­ниями других, т.е. сравнивать их. То же относится к способнос­тям — они выявляются в сравнении со способностями других лю­дей. Отсюда и рождается, или, точнее, этим и диктуется потреб­ность каждого человека сравнивать себя с другими.

Фестингер предположил, что тенденция сравнивать себя с дру­гими уменьшается, если различие между моим мнением или спо­собностью и мнением или способностью другого возрастает. Бо­лее того, сравнение устойчиво тоже в том случае, когда собствен­ные мнения и способности сравниваются с близкими им мнениями и способностями. Личность вообще меньше стремится к тем ситу­ациям, где сталкивается с мнениями, далекими от ее собствен­ных, и, напротив, ищет ситуации, где сталкивается с мнениями, близкими ей. Соответственно и сравнение осуществляется по пре­имуществу с людьми, чьи мнения и способности более сходны с собственными: человек, начинающий учиться игре в шахматы, скорее будет сравнивать себя с другими новичками, а не с при­знанными мастерами. Попутно Фестингер замечает, что минималь­ное несходство мнений ведет к конформизму — личность легко меняет незначительно отличающееся от других мнение, чтобы со­всем приблизить свое мнение к мнению группы.

Легко видеть, что теория социального сравнения базировалась на знании о себе и знании о другом. В этом смысле она носила интерперсональный характер и могла претендовать на статус соци­ально-психологической теории.

Однако она породила весьма ограниченное количество иссле­дований, отчасти вследствие того, что полученные в исследовани­ях результаты очень легко допускали интерпретацию в других тер­минах и значение теории представлялось минимизированным. Дру­гой причиной явилось то, что сам Фестингер довольно быстро перешел от нее к построению новой теории — когнитивного дис­сонанса. В этой теории исходной вновь признается «потребность в знании», однако теперь это «знание о себе», а именно потребность знать связанно, последовательно, непротиворечиво. Вместо интер­персональной теории социального сравнения строится интраперсо­нальная теория, которая в строгом смысле слова не является соци­ально-психологической, но, скорее, претендует на статус обще­психологической теории. Но как это было и в случае с теорией Хайдера, социально-психологические применения теории когни­тивного диссонанса оказались настолько значительными, что она прочно заняла место среди социально-психологических теорий и обычно рассматривается как разновидность теорий соответствия в одном ряду с теориями баланса, коммуникативных актов, конгру­энтности и пр. «Все эти теории, — утверждают Дойч и Краусс, — полагают, что личность стремится воспринимать, познавать или оценивать различные аспекты своего окружения и себя таким об­разом, чтобы в поведенческих последствиях этого восприятия не было противоречивости» [Deutsch, Krauss, 1965, p. 68].

Вместе с тем в отличие от других теорий соответствия теория Фестингера нигде не делает акцента именно на социальном пове­дении и, кроме того, ее судьба сложилась более драматично, чем судьба любой другой теории соответствия. Теория когнитивного диссонанса стимулировала значительно большее количество ис­следований, и в этом смысле ее популярность много выше по срав­нению с другими, но вместе с тем и оппозиция ей оказалась го­раздо более сильной. Важно еще отметить, что теория когнитивно­го диссонанса имеет весьма солидную «литературу»: во-первых, она весьма подробно изложена самим автором в работе 1957 г. «Те­ория когнитивного диссонанса» [Festinger, 1957] и, во-вторых, она получила огромный отклик в трудах многих представителей запад­ной социальной психологии, так что можно, пожалуй, фиксиро­вать специальную «литературу по теории диссонанса», представ­ляющую собой критический анализ этой теории, зачастую подстрочные комментарии к ней, а порой — весьма острую с ней полемику[10].

Сам Фестингер начинает изложение своей теории с такого рас­суждения: замечено, что люди стремятся к некоторой согласован­ности как желаемому внутреннему состоянию. Если возникает про­тиворечие между тем, что человек знает, и тем, что он делает, то это противоречие стремятся как-то объяснить и, скорее всего, представить его как непротиворечие ради того, чтобы вновь дос­тичь состояния внутренней когнитивной согласованности. Далее Фестингер предлагает заменить термины — «противоречие» на «дис­сонанс», а «согласованность» на «консонанс», поскольку эта пос­ледняя пара терминов кажется ему более «нейтральной», и теперь сформулировать основные положения теории.

Она может быть изложена в трех основных пунктах: а) между когнитивными элементами может возникать диссонанс; б) суще­ствование диссонанса вызывает стремление уменьшить его или воспрепятствовать его росту; в) проявление этого стремления вклю­чает: или изменение поведения, или изменение знаний, или осто­рожное отношение к новой информации. В качестве примера обычно приводится ставший уже нарицательным пример с курильщиком: человек курит, но вместе с тем знает, что курение вредно; у него возникает диссонанс, выйти из которого можно тремя путями: а) изменить поведение, т.е. бросить курить; б) изменить знание, в данном случае — убедить себя в том, что все рассуждения, статьи о вреде курения как минимум недостоверны, преувеличивают опас­ность; в) осторожно относиться к новой информации относительно вреда курения, т.е. попросту игнорировать ее[11].

Прежде чем дальше излагать содержание теории Фестингера, необходимо более точно определить вводимые термины. Во-пер­вых, основными единицами в теории диссонанса являются «ког­нитивные элементы», которые, напомним, именно автором теории и были определены как «любое знание, мнение, убеждение относительно среды, кого-либо, чьего-либо поведения или само­го себя».

Во-вторых, среди всех этих когнитивных элементов, или «когниций», необходимо различать два типа: относящиеся к поведе­нию (не важно, к чьему) и относящиеся к среде. Пример пер­вых — «я еду сегодня на пикник», пример вторых — «идет дождь». Эти два типа когниций важно различать между собой потому, что степень возможности изменения этих когнитивных элементов раз­лична: легче изменить когниций, касающиеся поведения, чем ког­ниций, касающиеся среды, например суждения относительно оче­видной реальности.

Здесь необходимо сделать еще одно важное замечание. При из­ложении теории когнитивного диссонанса часто допускается не­сколько двусмысленное понимание существа «несоответствия». Строго говоря, всегда имеется в виду несоответствие внутри ког­нитивной структуры индивида, т.е. между двумя когнициями, с другой стороны, несоответствие формулируется порой, и в част­ности у самого Фестингера, как несовпадение «знания» и «пове­дения», т.е. уже не между двумя когнициями, а между элементом когнитивной структуры и реальным действием индивида. При та­ком толковании диссонанс, вообще говоря, перестает быть чисто когнитивным. Вместе с тем при таком толковании легче интерпре­тировать его, что и делает Фестингер, как фактор, мотивирующий поведение. Противоречие двух пониманий становится особенно отчетливым именно при рассмотрении различий между когнитив­ными элементами двух типов: здесь ведь прямо говорится, что лег­че изменить когниций, «относящиеся к поведению» (т.е. не само поведение, а лишь знание, мнение о нем), чем когниций, «относя­щиеся к среде». Несмотря на обилие комментариев, этот вопрос нигде не поднимается, а между тем он имеет принципиальное значение. Практически же в многочисленных исследованиях по теории диссонанса так и продолжают сосуществовать два различ­ных толкования этого вопроса.

В-третьих, в теории диссонанса не рассматриваются любые отношения между когнитивными элементами, ибо их в принципе может быть три: а) абсолютное отсутствие связи между ними, их нерелевантность друг другу (например, знание о том, что во Фло­риде никогда не бывает снега, и о том, что некоторые самолеты летают с превышением скорости звука); б) отношения консонанса; в) отношения диссонанса. В теории рассматриваются толь­ко два последних типа отношений между когнитивными элемен­тами, причем, естественно, главное внимание уделяется диссонантным отношениям. Вот собственная формулировка Фестингера относительно того, что такое диссонантные отношения: «Два элемента X и Y находятся в диссонантных отношениях, если при их изолированном рассмотрении отрицание одного следует из дру­гого, а именно не-Х следует из [Фестингер, 1999, с. 29]. При­мер: человек является должником (Y), но покупает новую, доро­гую машину (X). Здесь возникают диссонантные отношения, по­скольку из Y (того факта, что человек должник) должно было бы следовать какое-то уместное в данном случае действие X, и тогда наблюдался бы консонанс. В приведенном случае из Гследует от­личное от «разумного» варианта действие («не-Х»), т.е. не соответ­ствующая обстоятельствам покупка дорогой машины, поэтому и возникает диссонанс.

При таком формулировании сущности диссонантных отноше­ний сразу же рождаются два вопроса, которые дают пищу весьма затяжной дискуссии в литературе по диссонансу. Эти два вопроса связаны с двумя уязвимыми формулировками: 1) что значит «сле­дует»? 2) что значит «не-Х»?

2.3.2. Причины возникновения и величина диссонанса

Категория «следования» есть категория логики; в современных системах математической логики имеется специальное символи­ческое обозначение следования — там выражение «следует» имеет вполне определенный логический смысл. Фестингер вводит иное толкование следования, включающее в себя не только логичес­кое, но и психологическое понимание этого отношения. Объяс­няя, что значит в его формуле выражение «следует из», Фестингер предлагает четыре источника возможного возникновения диссо­нанса [там же, с. 30—31]:

1) из логической непоследовательности, т.е. когда «следование "не-Х", из "У"» есть доказательство чисто логической про­тиворечивости двух суждений как когнитивных элементов. Примеры такой ситуации: человек верит в то, что можно достичь какую-то отдаленную планету, но не верит в то, что можно построить соответствующий корабль; человек зна­ет, что вода замерзает при 0°С, но одновременно полагает,

что стакан льда не растает при +20°С; известно, что люди смертны, а я думаю, что буду жить вечно, и т.д.;

2) из несоответствия когнитивных элементов культурным об­разцам, или, иначе говоря, нормам. Пример: принято, что на дипломатическом приеме есть жаркое нужно, держа вилку в левой руке, а нож в правой, но некто оперирует вилкой при помощи правой руки; профессор, выйдя из себя, кри­чит на студента, зная, что это элементарное нарушение педагогических норм. Здесь нет логического несоответствия, но есть несоответствие иного рода, а именно несоответ­ствие принятым в определенной среде нормам поведения;

3) из несоответствия данного когнитивного элемента какой-то более широкой системе представлений. Пример: некий аме­риканский избиратель является демократом, но вдруг на выборах голосует за республиканского кандидата. Осозна­ние того факта, что он — демократ, не соответствует конк­ретному действию, это порождает диссонанс в его когни­тивной структуре, хотя здесь снова чисто логического не­соответствия нет;

4) из несоответствия прошлому опыту. Пример: кто-то вышел без зонта под дождь и думает, что не промокнет, хотя все­гда в прошлом в такой ситуации он промокал до нитки. Между знанием о том, что под дождем всегда промокаешь, и таким когнитивным элементом, относящимся к «среде», как констатация «дождь меня не замочит», существует так­же несоответствие, порождающее диссонанс.

Все три последних случая возникновения диссонанса основа­ны на иной природе «неследования», чем это принято в логике. Два виднейших представителя теорий соответствия Р. Абельсон и М. Розенберг предложили для обозначения подобных ситуаций не­соответствия особый термин «психологика». Эта психологика при­звана обозначить особый характер импликаций, возникающих меж­ду когнициями [см.: Lindzey, Aronson (eds.), 1968].

Для того чтобы сформулировать правила психологики, Абельсоном и Резенбергом предложена классификация всех возможных элементов и отношений, фигурирующих в когнитивном поле. Эле­менты могут быть трех типов: деятели (сам субъект восприятия, дру­гие люди, группы); средства (действия, институты, ответы); цели (результаты). Отношения, которые связывают эти элементы, могут быть четырех типов: позитивные, негативные, нейтральные, амбивалентные. Два элемента и отношение между ними составляют «предложение». Всего можно получить 36 типов предложений. Объе­диненные вместе, они представляют собой структурную матрицу. Ее исследование и позволяет вывести восемь правил психологики. Не останавливаясь сейчас на изложении всей концепции Абельсона и Розенберга, покажем на одном примере содержание этих правил (вводятся обозначения для элементов: А, В, С; для отноше­ний: р— позитивные, п— негативные, о — нейтральные, а— ам­бивалентные):

АпВ и Вn С включает Ар С,

что означает, что если А позитивно относится к В, а В негативно относится к С, то А позитивно относится к С. Сами авторы пола­гают, что, хотя «резоны» подобного рода отклоняются логиками, они в действительности существуют: так на практике часто рас­суждают люди. Абельсон отмечает, что при этом имеется в виду серьезный, но не слишком блестящий «мыслитель», который рас­суждает примерно так: «Если А делает действие В, а В блокирует цель С, то из этого следует, что А — против цели С. Но я всегда думал, что А принимает цель С, и теперь это меня смущает» [op. cit., 1968, р.114]. Здесь фиксируется потенциальное несоответствие, которое иллюстрирует противоречие практических соображений и правил логики. Именно такие практические соображения и отра­жены в правилах психологики.

Заметим сразу же, что структурная матрица Абельсона и Ро­зенберга представляет собой обобщение всех типов возможных свя­зей между элементами и отношениями, фиксируемыми в различ­ных теориях соответствия. Точно так же и правила психологики, сформулированные авторами, справедливы не только для теории когнитивного диссонанса. Однако поскольку именно здесь острее встает вопрос о природе «соответствия», обоснование необходи­мости психологики прежде всего адресуется этой теории. Абельсон прямо предлагает усматривать в когнитивном диссонансе некото­рый психологический подтекст, который состоит в том, что дис­сонанс фиксирует как раз не логическое противоречие, но проти­воречие между логическим и алогическим в поведении человека: «Вопрос о природе соответствия (имеется в виду в теориях когни­тивного соответствия. — Авт.) в конечном счете есть вопрос о природе Смысла, о «субъективной рациональности» [op. cit., p. 112]. Таким образом, выражение «следует из» в теории Фестингера приобретает специфическое значение, которое, несмотря на уже до­вольно обширную литературу по психологике, остается не вполне выясненным и потому продолжает давать пищу критике.

Точно так же не вполне удовлетворяет и другая категория, ис­пользованная в формуле, определяющей сущность диссонантных отношений: «не-Х». Исследователь теории диссонанса Э. Аронсон полагает, например, что неопределенность границ понятия «не-Х» приводит к тому, что в ряде случаев трудно зафиксировать факт диссонанса, ибо возникают ситуации неявного диссонанса. Аронсон предлагает такую ситуацию: «Мой любимый писатель бьет свою жену». Подходит ли это под формулу диссонанса, т.е. под формулу: «не-Хследует из Y»? Ответ на этот вопрос зависит от того, полага­ем ли мы, что «не-битие» своей жены должно быть атрибутом любимого писателя. Значит, все зависит от того, как мы вообще определяем понятие «любимый писатель», т.е. включаем ли в него характеристику высоких моральных качеств этого человека, со­блюдение им норм поведения или нет. Различный ответ на этот вопрос заставляет по-разному отнестись к самому факту установ­ления диссонанса или отрицания его в данной ситуации [Aronson, 1968; также: Аронсон, 1984, с. 116].

Возможно, что полемика вокруг этих проблем не была бы столь острой, если бы теория диссонанса в других своих частях не пре­тендовала на достаточно большую точность, на попытки форма­лизовать отдельные ее положения. В самом деле, все, что говори­лось до сих пор, в общем, укладывалось в русло других когнитив­ных теорий, в том числе и с точки зрения оправдания присутствия в них соображений здравого смысла. Как видно, и у Фестингера все опирается на весьма житейские примеры, на некоторые акси­омы, почерпнутые из обыденных сентенций. Кажется логичным, что такое основание теоретических рассуждений допускает извес­тную нестрогость терминов и некоторую шаткость логических по­строений. Однако одно дело — допустить право на существование ,: внутри научной теории подобных оснований (а когнитивизм ут­верждает прежде всего именно это), другое дело — пытаться на таком основании строить строгую теорию, в частности с включе­нием в нее элементов формализации. Стоит только встать на этот 1уть, как количество трудностей, возникающих перед теорией, Ьудет умножено. Примерно это происходит и с теорией диссонанра. Двусмысленное толкование исходных понятий оказывается очень Трудно перешагнуть, как только вводятся попытки измерения дис­сонанса.

Между тем Фестингер, в отличие от других представителей те­орий соответствия, пытается не просто констатировать наличие диссонанса, но и измерить его величину (степень). Общее опреде­ление величины диссонанса дается так: «Величина диссонанса между двумя когнитивными элементами есть функция от важнос­ти (или значимости) элементов для индивида» [Фестингер, 1999, с. 35], т.е. между двумя малозначимыми элементами диссонанс не может быть большим, несмотря на высокую степень несоответ­ствия. С другой стороны, два значимых элемента могут развить боль­шой диссонанс, даже если сама степень несоответствия не столь велика. Примером может служить такая ситуация: если кто-то ку­пил недорогую вещь, а потом разочаровался в ней, величина воз­никшего здесь диссонанса невелика. Если же, например, студент хорошо знает, что не готов к экзамену, а сам тем не менее бросает занятия и идет в кино, то диссонанс, возникающий при этом, значительно больше.

Однако одного приведенного определения еще недостаточно, чтобы измерить величину диссонанса. Прежде всего потому, что практически личность имеет в своей когнитивной структуре от­нюдь не два когнитивных элемента, определенным образом сопо­ставляемых друг с другом, а много. Поэтому было необходимо вве­сти понятие «общей величины диссонанса». По Фестингеру, об­щая величина диссонанса зависит от «взвешенной пропорции тех релевантных элементов, которые являются диссонантными» [там же]. «Взвешенные пропорции» означают, что каждое отношение должно быть взвешено пропорционально важности участвующих элементов. При этом вводится понятие «наименее стойкий эле­мент»: «Максимальный диссонанс, который может существовать между двумя элементами, равен общему сопротивлению измене­нию наименее стойкого элемента» [Фестингер, 1984, с. 108]. Но тогда сейчас же встает вопрос: как измерить «важность» этих эле­ментов, как выразить степень этой важности и как выявить наиме­нее стойкий элемент? Ответов на эти вопросы автор теории дис­сонанса не дает, путь измерения степени важности когнитивных элементов остается невыясненным. Это в значительной мере обес­ценивает все дальнейшие рассуждения, в частности попытку вы­числить так называемый «максимум диссонанса» и пр. Поэтому расчет на то, что введение в теорию диссонанса измерительных процедур придаст ей большую строгость и «респектабельность», в общем, не оправдался.

Хотя при изложении теории периодически предлагаются раз-| личного рода формулы, например, относительно «общей величи­ны диссонанса», строгого математического значения они не име­ют. Можно, правда, признать, что определенную смысловую на­грузку они несут, фиксируя некоторые действительно уловленные свойства диссонантных отношений. Однако при этом, естествен­но, математический аппарат теории отсутствует: предложенные «формулы» дают не более чем описательную характеристику отно­шений, выполненную лишь при помощи другого языка.

2.3.3. Способы уменьшения диссонанса

На наш взгляд, гораздо более значимой является не та сторона теории диссонанса, которая связана с претензией на установле­ние его количественных характеристик, а как раз анализ некото­рых качественных особенностей феномена [см.: Трусов, 1973]. К ним, например, относится описание последствий диссонанса и способов его уменьшения. Напомним, что последствия диссонан­са указывались сразу же при его определении: 1) существование диссонанса, будучи психологически дискомфортным, мотивирует личность уменьшить диссонанс и достичь консонанса; 2) когда диссонанс существует, в дополнение к попыткам его уменьшить личность активно избегает ситуаций и информации, способствую­щих его росту. Таким образом, Фестингер определенно вводит в свою теорию некоторые элементы мотивации. Но важно очень точ­но определить границы в постановке этой проблемы. Подобно тому как допускалась двойственность при определении сущности «не­соответствия», постановка вопроса о мотивирующей роли диссо­нанса выглядит также неоднозначно. С одной стороны, как мы уже отмечали, сам Фестингер приписывает диссонансу роль фактора, мотивирующего действие. С другой стороны, при изложении спо­собов уменьшения диссонанса становится ясным, что диссонанс выступает лишь как мотивация перестройки когнитивной структу­ры, но не как мотивация действия.

Как уже упоминалось, существует три способа уменьшения диссонанса.

1. Изменение поведенческих элементов когнитивной структуры. При­мер: человек собрался на пикник, но пошел дождь. Возникает диссонанс — несоответствие «представления о пикнике» и «зна­ния о том, что плохая погода». Уменьшить диссонанс или даже воспрепятствовать ему можно, отказавшись от участия в пикнике. Здесь проявляется та двусмысленность, о которой речь шла выше. В общей форме данный способ уменьшения диссо­нанса определяется как изменение когнитивного элемента, от­носящегося к поведению (т.е. некоторого суждения, например: «я еду на пикник»), при изложении же примера фигурирует уже не просто изменение элемента когнитивной структуры, но изменение реального поведения, рекомендация определенного действия— остаться дома.

Складывается впечатление, что диссонанс выступает здесь как мотивирующий фактор поведения, но, строго говоря, аргумент к поведению здесь не вполне законен: ведь речь — в теоретическом плане — постоянно идет о несоответствиях между двумя элемента­ми знания (или мнениями, или убеждениями), т.е. двумя когни­тивными элементами. Поэтому, с точки зрения общих принципов теории, более точна формулировка, гласящая, что уменьшить дис­сонанс можно, изменив один из когнитивных элементов, следо­вательно, исключив из когнитивной структуры утверждение «я еду на пикник», заменив его другим суждением — «я не еду на пик­ник». Здесь относительно реального поведения просто ничего не говорится, что вполне «законно», если оставаться в пределах пред­ложенной теоретической схемы. Конечно, следует предположить, что вслед за изменением когниций наступит изменение поведе­ния, но связь между этими двумя этапами еще нужно исследовать. В соответствии же со строгим определением сущности диссонанса надо признать, что он выступает вовсе не как фактор, мотивиру­ющий поведение, но лишь как фактор, мотивирующий измене­ния в когнитивной структуре. Особенно отчетливо это проявляет­ся, когда рассматривается второй способ уменьшения диссонанса. ' 2. Изменение когнитивных элементов, относящихся к среде. При­мер: человек купил автомобиль, но он желтого цвета, и друзья пренебрежительно называют его «лимон». В когнитивной струк­туре купившего возникает диссонанс между осознанием факта приобретения дорогой вещи и отсутствием удовлетворения, вызванным насмешками. «Мнение друзей» в данном случае — «элемент среды». Как изменить этот когнитивный элемент? Рекомендация формулируется так: нужно убедить (выделено нами. — Авт.) друзей, что автомобиль — совершенство. Как видно, это не изменение среды как таковой (собственно, когнитивистская позиция здесь присутствует уже при самом опре­делении «среды» как некоего когнитивного образования — совокупности мнений, убеждений и др.), т.е. отнюдь не поведен­ческая активность, а противопоставление мнения мнению, пе­ределывание мнения, т.е. известная активность только в облас­ти когнитивной сферы.

3. Добавление в когнитивную структуру новых элементов, лишь таких, которые способствуют уменьшению диссонанса. Обыч­но здесь вновь используется пример с курильщиком, который не бросает курить (не изменяет когниций, относящиеся к по­ведению), не может изменить когниций, относящиеся к среде (не может замолчать научные статьи, направленные против курения, «страшные» рассказы очевидцев), и тогда начинает подбирать специфическую информацию: например, о пользе фильтра в сигаретах, о том, что такой-то курит двадцать лет, а вон какой здоровяк, и т.д. Феномен, описанный здесь Фестингером, вообще говоря, известен в психологии под назва­нием «селективная экспозиция» и может быть рассмотрен как фактор, мотивирующий лишь определенную «когнитивную» активность. Поэтому нельзя переоценивать того упоминания о мотивирующей роли диссонанса, которое мы находим в тео­рии Фестингера. В общем плане и здесь проблема связи когни­тивных структур и мотивации поведения остается нераскры­той. Можно согласиться с осторожной позицией, занятой Абельсоном: «Вопрос о том, может ли когнитивное несоот­ветствие выступать в качестве драйва, является спорным» [Abelson, 1968, р. ИЗ].

Уязвимым местом теории диссонанса остается прогнозирова­ние конкретного пути уменьшения диссонанса, избираемого лич­ностью. Первое суждение, которое как будто бы обладает силой очевидности, заключается в том, что легче всего, вероятно, из­брать первый путь — изменение когнитивных элементов, относя­щихся к собственному поведению. Однако апелляция к житейским ситуациям показывает, что и этот путь не всегда возможен. Иногда такой способ выхода из состояния диссонанса может потребовать жертв: в случае с желтым автомобилем, например, продажа его может привести к потере определенной суммы денег. Кроме того, изменение поведенческих элементов когнитивной структуры не может быть рассмотрено в вакууме: всякий такой поведенческий элемент связан целой цепочкой связей с другими обстоятельства­ми. Например, отказ от поездки на пикник из-за дождя — дело, может быть, и разумное, но пикник под дождем необязательнооднозначно плох, ибо могут обнаружиться своеобразные «компен­саторы», которые сделают изменение поведения не столь уж бе­зусловно необходимым: в компании могут быть очень веселые люди, близкие друзья, с которыми давно не виделись, и т.д. Нако­нец, иногда изменению поведенческих элементов попросту пре­пятствуют физиологические особенности человека, например его чрезмерная эмоциональность, подверженность страху и пр. [Фестингер, 1999, с. 44-46].

Все оказанное не позволяет принять ту точку зрения, что в любом случае или в большинстве их обязателен первый способ уменьшения диссонанса. Что же касается второго и третьего, то и они прогнозируются весьма слабо. Аронсон, в частности, отмечает то обстоятельство, что точному прогнозу препятствуют и индиви­дуально-психологические различия людей, которые порождают совершенно различное отношение разных людей к самому факту диссонанса. С его точки зрения, люди различаются (прежде всего по их способности «умерить» диссонанс: одни лучше, чем другие, умеют игнорировать его). Кроме того, разным людям нужна раз­личная величина диссонанса, чтобы привести в действие силы, направленные на его уменьшение. Можно, пожалуй, сказать, что разным людям свойственна различная «диссонансоустойчивость».

Другое различие касается способов уменьшения диссонанса: одни предпочитают скорее изменять когнитивные элементы, от­носящиеся к поведению, другие — селективно принимать инфор­мацию. И наконец, люди различаются по оценке диссонанса, т.е. идентифицируют с диссонансом различные явления. Поскольку диссонанс субъективно переживается как психологический дис­комфорт, для разных людей оказывается различным тот «набор» несоответствий, возникших внутри когнитивной структуры, кото­рый переживается как дискомфорт.

Такого рода затруднения, мешающие построению точного про­гноза способов уменьшения диссонанса в каждом конкретном слу­чае, связаны еще с двумя важными обстоятельствами. Исследова­тели отмечают, что чувствительность к диссонансу в значительной степени зависит и от уровня развития самосознания личности, в частности от желания, способности, умения анализировать состо­яние своей когнитивной структуры. Следовательно, при более вы­соком уровне самосознания возникает просто больше шансов на выявление диссонанса. Это обстоятельство тоже может быть постав­лено в одном ряду с индивидуальными различиями как фактором, осложняющим прогноз.

Р. Зайонц выдвинул еще соображение и совсем иного плана, относящееся к некоторым ситуативным факторам оценки диссо­нанса. Он предположил, что восприятие диссонанса зависит от ожиданий личности в определенных ситуациях. Зайонц обращает­ся к такому житейскому наблюдению: почему люди охотно смот­рят фокусы? Всякая ситуация наблюдения фокуса, строго говоря, должна создавать психологический дискомфорт, поскольку стал­кивает несоответствующие суждения, заставляет принять вопию­щие противоречия. Но как тогда быть с формулой, что в случае возникновения диссонанса личность не просто стремится к умень­шению его, но также стремится и избегать ситуаций, где он про­является? Логично было бы предположить, что естественное стрем­ление всякого — навсегда отказаться от созерцания фокусов, от созерцания кроликов, неожиданно вынутых из шляпы, распилен­ной на глазах женщины и т.д. Однако многие люди охотно посеща­ют выступления фокусников и находят удовольствие от созерца­ния фокусов. Зайонц предположил, что диссонанс, возникающий в этих случаях, терпим, поскольку ситуация несоответствия в ког­нитивной структуре здесь ожидается [Zajonc, 1968, р. 382]: возни­кающий здесь диссонанс не воспринимается как дискомфорт. Эта зависимость идентификации диссонанса с дискомфортом накла­дывает еще одно ограничение на формулу Фестингера и потому ставит важное препятствие на пути к ее универсализации.

Существенные комментарии к проблеме «универсальности» когнитивного диссонанса идут также и со стороны этнопсихоло­гии. Видный исследователь в этой области Г.Триандис отмечает, что все заключения относительно природы диссонанса базируют­ся на наблюдениях и экспериментах, выполненных в рамках аме­риканской культуры. В то же время эти эксперименты, будучи вос­произведены, например, в условиях африканской культуры, дают совсем иные результаты: степень «диссонансоустойчивости» чело­века в разных культурах весьма различна, что обусловлено как раз­личной ментальностью, так и различными социокультурными нор­мами у разных народов [Triandis, 1975].

2.3.4. Диссонанс и конфликт

В критических суждениях относительно теории диссонанса иног­да звучит мотив, что эта теория есть просто «новое наименование старых идей» [Аронсон, 1984, с. 117]. Особенно часто это утвержда­ется по поводу взаимоотношения теории диссонанса и теорииконфликта. На первый взгляд кажется, что действительно ситуа­ция диссонанса и ситуация психологического конфликта весьма сходны, а теории этих двух явлений практически идентичны.

Однако вопрос этот намного сложнее. Сам Фестингер считает важнейшей областью приложения теории диссонанса именно об­ласть исследования конфликтов и специально разъясняет необхо­димость различения этих двух феноменов. Самое главное отличие — место диссонанса и конфликта по отношению к процессу приня­тия решения. Диссонанс возникает после принятия решения, он — следствие принятого решения; конфликт возникает до принятия решения. Конфликтная ситуация перед принятием решения обус­ловлена наличием различных альтернатив. Эти альтернативы могут быть описаны по-разному: используется традиционный вариант, предложенный Левином, иногда фиксируются как возможные оба негативных решения, оба и с позитивной, и с негативной сторо­ной, наконец, оба позитивных. При любом наборе в конфликтной ситуации перед принятием решения личность изучает все альтер­нативы, стремится собрать наиболее полную информацию, вклю­чающую аргументы как pro, так и contra, и только тогда принима­ет решение [Фестингер, 1999, с. 56].

После принятия решения при наличии альтернативы возника­ет диссонанс, когда диссонантными отношениями выступают не­гативные стороны выбранного и позитивные стороны отвергнутого решения. Величина диссонанса зависит при этом не только от важности принятого решения, но и от степени привлекательности отвергнутого. Если более дешевый автомобиль куплен, а более до­рогой отвергнут, то диссонанс после покупки тем больше, чем больше положительных качеств припоминается у отвергнутого ав­томобиля. (Естественно, что величина диссонанса больше, если речь идет именно об автомобиле, а, например, не о куске мыла.) Фестингер замечает также, что величина диссонанса зависит здесь и от того, однородные или разнородные ситуации подвергаются сравнению: диссонанс при любых обстоятельствах меньше, если выбираем одну книгу из двух, один автомобиль из двух, а не меж­ду книгой или билетом в театр, не между автомобилем или домом. Важно, что при прочих равных условиях величина диссонанса за­висит от привлекательности отвергнутого решения [там же, с. 59].

Тогда-то и возникает различие стратегий при конфликте и при диссонансе: если в первом случае привлекалась полная информа­ция, здесь информация, как вообще всегда при диссонансе, привле­кается селективно, а именно лишь та, которая позволяет увеличить привлекательность выбранного при наличии альтернативы. Цель, которая при этом преследуется, — изобразить решение как наиболее резонное, «оправдать» его. Поэтому можно сказать, что конфликт, возникающий до решения, более «объективен», дис­сонанс же, возникающий после решения, целиком «субъективен». Меньшая объективность и большая пристрастность в рассмотре­нии альтернатив после принятия решения определяются Фестингером как «рационализация» решения. Дойч и Краусс, комменти­руя это положение, считают, что внесение психоаналитического термина «рационализация» позволяет трактовать стремление сни­зить диссонанс после решения как один из «защитных механиз­мов» [Deutsch, Krauss, 1965, p. 74]. Сам Фестингер в одном из ин­тервью подчеркнул, что у диссонанса и рационализации общим является лишь механизм, теоретическое же обоснование его со­держания совершенно различно в двух разных теориях. Для Фестингера рационализация важна прежде всего с точки зрения более строгого анализа всех возможных альтернатив человеческого пове^ дения. Сама «анатомия» диссонанса и конфликта с этой точки зре­ния весьма полезна, и именно эта часть теории диссонанса стиму­лировала многочисленные экспериментальные исследования.

Фестингер очень тщательно описывает в своей работе большое количество экспериментов, в которых исследуются различные фак­торы, способствующие уменьшению диссонанса после принятия решения.

В частности, известно исследование Брема (1956 г.), когда он давал испытуемым альтернативные решения и предлагал выбрать одно из них. Через некоторое время предлагалось оценить как выб­ранное, так и отвергнутое решение. Во всех случаях выбранные решения оценивались выше, чем отвергнутые. Аронсон и Миллс (1957 г.) создавали такую ситуацию, чтобы испытуемые затрачи­вали некоторые усилия для присоединения к некоторой группе, после чего убеждались, что группа «плохая». Возникший диссо­нанс испытуемые уменьшали, пытаясь выявить или просто «ус­мотреть» положительные характеристики группы, оценить ее выше. Аронсон и Карлсмит (1963 г.) ставили эксперимент с детьми, у которых отбирали какую-то игрушку и даже наказывали их за пользование этой игрушкой. В результате дети начинали особенно сильно любить данную игрушку. Эти и другие многочисленные эксперименты обычно расцениваются как доказательства продук­тивности теории диссонанса. Именно в ходе этих экспериментов получали дальнейшее развитие многие положения теории.Так, Фестингер дополняет ее анализом таких феноменов, как вынужденное согласие, когда диссонанс порождается наличием уг­розы или перспективой наказания, принудительное информацион­ное воздействие, которое также способствует возникновению или поддержанию диссонанса. Особое место занимает исследование роли социальной поддержки, создаваемой в группе, где проявляются раз­ногласия, и одна из позиций способствует либо усилению, либо ослаблению диссонанса. В этой связи Фестингер переходит к анализу ряда «макроявлений»: роли слухов в обществе, массового обраще­ния в веру и других форм социального влияния. Все это свидетель­ствует о значительности и важности теории когнитивного диссонанса.

Правда, сами эксперименты, в которых проверяются отдель­ные гипотезы, недостаточно строги и уязвимы во многих отноше­ниях. Аронсону принадлежит довольно своеобразное «оправдание» их. Он полагает, что многие погрешности теории диссонанса вы­растают из более общих методологических трудностей социально-психологического эксперимента. «Эта слабость, — пишет Аронсон, — едва ли вина теории. Методологические трудности касают­ся всех теорий, предсказывающих социально-психологические феномены. Они связываются с теорией диссонанса просто пото­му, что именно она продуцирует максимальное количество иссле­дований» [Aronson, 1968, р. 10]. Эти затруднения общего плана дей­ствительно существуют, и можно согласиться с Аронсоном в ха­рактеристике некоторых из них (например, отсутствие стандартизированных техник для операционализации понятий в социальной психологии, факт возможности и довольно частого существования альтернативных объяснений эмпирических резуль­татов и т.д.). Но все это, действительно, общие проблемы соци­альной психологии, так что приведение их в качестве аргумента при анализе одной конкретной теории хотя и уместно, но явно недостаточно.

2.3.5. Критические комментарии

Необходимо выявить определенные просчеты внутри самой теории когнитивного диссонанса. Некоторые из них также носят достаточно общий характер, хотя присущи уже не всей социаль­ной психологии, а лишь всему классу теорий соответствия. Самая главная слабость такого порядка — это достаточно противоречи­вое и неоднозначное решение вопроса о мотивирующем значе­нии диссонанса. Как уже было отмечено, в различных изложениях теории речь идет о разных вещах: то о мотивирующем значении диссонанса для поведения, то о мотивирующем его значении для перестраивания когнитивной структуры. Но это принципиально различные вещи, и «приблизительный» характер описания этой проблемы является, конечно, существенным изъяном теории. Не­которую неудовлетворенность разработки проблемы мотивации чувствует и сам автор теории: «На протяжении всей этой книги мы почти ничего не сказали о мотивации. Конечно, диссонанс может быть рассмотрен как мотивирующий фактор, но существу­ет множество и других мотивов, оказывающих влияние на челове­ка. И кроме того, мы оставили за пределами нашего анализа воп­рос об отношении между основными мотивами человека и стрем­лением к уменьшению диссонанса» [Фестингер, 1999, с. 314].

Также сомнительным представляется постоянное оперирова­ние лишь парой изолированных когнитивных элементов, рассмот­рение лишь их отношений. Здесь снова встает вопрос о праве на существование определенной модели в системе социально-психо­логического знания. Безусловное признание такого права не озна­чает снижения требований к принципам построения модели. Од­ним из таких принципиальных, методологических вопросов моде­лирования является правомерность выделения той или иной связи в качестве основы модели. В данном случае возникает вопрос: до­пустимо ли принять в качестве основы анализа динамики когни­тивной структуры взаимодействие двух элементов? Не задается ли уже этим фактом крайняя ограниченность предложенной модели? Складывается впечатление, что такая изолированная пара когниций, какая рассматривается при объяснении возникновения несо­ответствия, весьма слабо поддается в дальнейшем сопряжению ее с другими элементами когнитивной структуры, и это практически не позволяет перейти к сложным системам взаимодействия когни­тивных элементов. Несмотря на относительно хорошую, как спра­ведливо отмечает В. П. Трусов [Трусов, 1973], по сравнению с дру­гими теориями соответствия разработку теории диссонанса, не­смотря на длительную историю ее продуктивного существования (если иметь в виду многочисленность экспериментов), вопрос так никогда и не был перенесен в плоскость рассмотрения содержа­ния диссонанса при учете всей системы когнитивных элементов, образующих когнитивную структуру человека.

Наконец, серьезные возражения сохраняются и в отношении психологики, вводимой как обязательный компонент при утвер­ждении основного принципа теории диссонанса. ПредложеннаяАбельсоном и Розенбергом попытка более тщательной разработки ее проблем дала лишь более или менее формализованные конста­тации суждений здравого смысла, обыденной житейской психо­логии. Поставив важный вопрос о том, что люди в повседневных поступках руководствуются необязательно требованиями логики, но иными «резонами», Абельсон и Розенберг, естественно, не сделали эти резоны более строгими. Поэтому сакраментальная фор­мула «не-Х следует из остается допускающей слишком произ­вольные толкования.

Д. Катц справедливо отмечает, что психологический уровень несоответствий (наряду с логическим уровнем и уровнем бессоз­нательного), обнаруженный в теории диссонанса, сам по себе, конечно, значим, поскольку позволяет индивиду как бы «взвеши­вать» несоответствие в сопоставлении с его личным опытом, со­циальной позицией, принимаемыми ценностями и т.д., однако он также не выводит за пределы чисто когнитивной сферы как «вместилища» этих несоответствий. Катц пишет, что и здесь несо­ответствие предстает как «конфликт неконгруэнтных элементов», в то время как за бортом остается вопрос «об исторических силах, ответственных за этот конфликт» [Katz, 1968, р. 182]. Хотя и в весь­ма своеобразной форме, но Катц приходит здесь к требованию более внимательного исследования «объективной среды». Теория диссонанса, как все когнитивные теории, этот вопрос просто не ставит: противоречия внутри когнитивной системы человека во­обще не анализируются с точки зрения того, какие реальные про­тиворечия окружающего мира нашли в них свое отражение (если, конечно, покинуть область повседневного обихода и попытаться проанализировать существенные характеристики этой «среды»).

По-видимому, довольно слабым утешением для теории когни­тивного диссонанса могут служить слова Дойча и Краусса, завер­шающие анализ идей Фестингера: «Несомненно, Фестингер ско­рее интересен, чем прав. И подобное отношение к нему совершен­но разумно. На современном этапе развития социальной психологии никто не бывает «прав» на длительный срок. Срок жизни любой теории очень краток» [Deutsch, Krauss, 1965, p. 76]. Теория диссо­нанса стимулировала большое количество исследований и обрати­ла внимание на ряд интересных закономерностей, особенно в об­ласти психологического анализа конфликта. Главная же задача — объяснение мотивации человеческого поведения — оказалась не­выполненной. Общая ограниченность теорий соответствия, отсутствие попыток выйти за пределы только когнитивной организа­ции человека в более широкую область социальных условий его существования, не позволила и при дальнейшем их развитии пре­одолеть этот рубеж.

Логика развития этих теорий в рамках принятой концептуаль­ной схемы не обнаруживает выходов в сферу социальной реально­сти и в других вариантах подхода. Поиски устремляются совсем в другую сторону, они направлены на совершенствование теорий внутри принятых единых рамок постановки проблемы. В частно­сти, поиск направлен на совершенствование анализа самой при­роды когнитивного несоответствия, на максимально более точное его описание. В этом отношении новый материал дает следующая из теорий соответствия.




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.