Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Громкие слова, тихие слова 6 страница



О чем он говорит? Фарид поставил бутылки на стол и выжидательно повернулся к Орфею.

– Осс сказал, что ты меня звал…

Сланец у кувшина с перьями делал ему отчаянные знаки, но Фарид их не понимал.

– Ах да! Ангел смерти Сажерука. – Орфей положил листок на стол и обернулся к нему со злобной улыбкой.

"И зачем я к нему вернулся?" – подумал Фарид. Но тут ему вспомнился ненавидящий взгляд Мегги на кладбище – и ответ пришел сам собой: потому что тебе больше некуда было пойти, Фарид.

– Да, я велел тебя позвать. – Орфей посмотрел на дверь.

Осс вошел в кабинет вслед за Фаридом, бесшумно чего трудно было ожидать при его размерах. И не успел Фарид понять, почему Сланец опять изо всех сил подает ему знаки, мощные руки уже крепко держали его.

– Ты, значит, еще не слышал новость! – сказал Орфей. – Ну конечно. А то бы ты сразу побежал к нему.

К кому? Фарид попытался высвободиться, но Осс так рванул его за волосы, что у юноши от боли слезы выступили на глазах.

– Он и правда ничего не знает. Как трогательно! – Орфей подошел так близко, что Фариду стало дурно от ударившего в нос перегара.

– Сажерук, – сказал он своим бархатным голосом. – Сажерук вернулся!

Фарид забыл о стальных пальцах Осса и злой улыбке Орфея. Его охватило счастье, подобное острой боли, – счастье, разрывавшее сердце.

– Да, он вернулся, – продолжал Орфей, – благодаря моим словам. Но уличный сброд, – он презрительно махнул на окно, – говорит, что его вывел из царства мертвых Перепел! Будь они прокляты! Пусть Свистун всех их сделает добычей червей!

Фарид не слушал. У него шумело в ушах. Сажерук вернулся! Вернулся!

– Отпусти меня, Дуботряс! – Фарид ударил Осса локтями в живот и попытался разжать его хватку. – Сажерук напустит огонь на вас обоих! – закричал он. – Как только услышит, что вы не отпустили меня сразу к нему!

– Вот как? – Орфей снова дохнул ему в лицо перегаром. – Я думаю, он скорее поблагодарит меня за это. Вряд ли ему хочется, чтобы ты снова накликал на него смерть, приблудыш несчастный. Я ведь его уже однажды предостерегал от тебя. Тогда он не захотел меня слушать, но теперь-то, надо думать, поумнел. Если бы у меня была здесь книга, из которой ты родом, я бы давно отправил тебя назад в твою историю, но, к сожалению, в этом мире ее временно нет в продаже.

Орфей рассмеялся. Он часто смеялся собственным шуткам.

– Запри его в подпол! – приказал он Дуботрясу. – А когда стемнеет, отведи на Мрачный холм и сверни ему там шею. Скелетом больше, скелетом меньше – никто не заметит.

Сланец закрыл лицо руками, увидев, как Осс схватил Фарида и перебросил через плечо, как набитый куль. Фарид кричал и пинался, но Дуботряс ударил его кулаком в лицо так, что юноша почти потерял сознание.

– "Перепел! Перепел!" Без меня этот Перепел и не додумался бы пойти к Белым Женщинам! Я послал его туда! – смутно доносился до него голос Орфея, пока Осс нес его по лестнице. – Почему, хвост дьявола ему в глотку, Смерть не оставила его у себя? Разве я не натравил ее на этого благородного дурака благозвучнейшими, отборнейшими словами?

На последних ступенях лестницы Фарид снова попытался вырваться, но Осс опять ударил его, так сильно, что у Фарида хлынула кровь из носу, и перебросил на другое плечо. Когда Дуботряс нес его мимо кухни, оттуда высунулась испуганная служанка – маленькая брюнетка, которая вечно нашептывала ему любовные признания, – но вступиться за него не вступилась. Да и что она могла бы сделать?

– Сгинь отсюда! – прикрикнул на нее Осс на ходу.

В подполе он привязал Фарида к подпиравшему потолок столбу, засунул ему в рот грязную тряпку, ещё раз пнул на прощанье и пошел к двери.

– Увидимся, когда стемнеет! – пообещал он, закр вая за собой дверь.

На лестнице раздались его тяжелые шаги. А Фарид остался в темном подполе, прижатый спиной к холодному камню, со вкусом крови и слез на языке.

Как больно было знать, что Сажерук вернулся и что они так и не увидятся! "Ничего не поделаешь, Фарид! – сказал он себе. Кто знает, может быть, Сырная Голова и прав – вдруг ты снова накличешь на него смерть?"

Слезы жгли ему лицо, избитое кулаками Осса. Ах, если бы он мог позвать огонь, чтобы тот пожрал Орфея и его дом, и Дуботряса заодно, пусть даже он сам сгорит вместе с ними! Но руки у него были связаны, рот заткнут, и он стоял у столба и беспомощно всхлипывал, как в ночь смерти Сажерука. Оставалось лишь ждать, когда настанет вечер и Осс придет за ним и свернет ему шею под виселицами на том холме, где он выкапывал для Орфея клады.

Куница, к счастью, сбежала. Осс бы и ее убил. Но Пролаза, наверное, давно уже у Сажерука. Зверек почуял, что хозяин вернулся. Почему ты ничего не почуял, Фарид? Какая разница! Хорошо хоть Пролаза уцелеет. Но что будет со Сланцем? Он останется теперь без всякой защиты. Орфей уже не раз запирал стеклянного человечка в ящик стола без еды и света только за то, что тот неровно разрезал пергамент или брызнул ему на рукав чернилами.

Сажерук! Как хорошо было шептать про себя его имя и знать, что он жив. Сколько раз Фарид представлял себе встречу с ним! От желания его увидеть юношу трясло, как в лихорадке. Интересно, кто первым вскочил ему на плечо и лизнул покрытое шрамами лицо – Гвин или Пролаза?

Время шло, и Фариду удалось наконец выплюнуть кляп. Он попытался перегрызть веревку, которой связал его Осс, но даже у самой маленькой мышки это получилось бы лучше. Дуботряс закопает его на Мрачном холме. Будут они его искать? Сажерук, Волшебный Язык, Мегги… Ах, Мегги! Никогда ему больше ее не целовать. Правда, в последнее время он и так делал это не часто. И все же… Сырноголовый, подлая тварь! Фарид клял его всеми проклятиями, какие мог вспомнить, – из старого своего мира, из этого и из того, в котором он впервые встретил Сажерука. Он произносил их вслух, потому что иначе проклятие не подействует, – и испуганно смолк, услышав, как открывается дверь наверху.

Уже вечер? Так скоро? Все может быть. Разве он может следить за временем в этой темной заплесневелой дыре? Интересно, Осс действительно переломит ему шейный позвонок, как кролику, или просто задушит своими мощными руками? Не надо об этом думать, Фарид, скоро узнаешь! Он посильнее уперся спиной в столб. Может, удастся еще пнуть Дуботряса. Хорошенько прицелиться и попасть пяткой прямо в нос, когда он наклонится его развязать. Нос переломится, как сухая ветка.

Фарид из последних сил напряг мускулы, пытаясь разорвать веревку, но Осс, к сожалению, связывал мастерски. Мегги! Не могла бы ты прочесть обо мне несколько спасительных слов, как ты делала для своего отца? Ах, как ослабели у него от страха руки и ноги! Фарид прислушался к шагам на лестнице. Для Дуботряса они были удивительно легкими. И вдруг к нему метнулись две куницы.

– Клянусь феями, наш Луноликий и впрямь разбогател! – раздался тихий голос из темноты. – Ничего себе дом!

В воздухе заплясали огоньки – один, другой, третий… Пяти оказалось достаточно, чтобы выхватить из мрака лицо Сажерука – и смущенно улыбавшегося Сланца у него на плече.

Сажерук.

Фарид почувствовал, как сердце становится легким до того легким, что, того гляди, вылетит из груди вместе с дыханием. Но что у Сажерука с лицом? Оно стало другим. Как будто с него смыли все эти годы, дурные одинокие годы и…

– Шрамы! У тебя исчезли шрамы!

Фарид говорил чуть слышно. Счастье приглушало его голос, как вата. Пролаза прыгнул на него и лизал ему связанные руки.

– Да, и, представь себе, Роксана, кажется, по ним скучает.

Сажерук ступил с лестницы в подпол и опустился на колени рядом с Фаридом. Сверху до них донеслись возбужденные голоса. Сажерук достал из-за пояса нож и разрезал путы Фарида.

– Слышишь? Боюсь, Орфей скоро узнает, что у него гости.

Фарид растирал занемевшие руки. Он не мог отвести глаз от Сажерука. Что, если это всего лишь призрак или, хуже того, сон? Но ведь он чувствует тепло его тела и слышит биение сердца! В Сажеруке не было ни следа той пугающей тишины, что окружала его в шахте. И от него пахло огнем.

Перепел привел его обратно. Да, конечно, Перепел, и никто другой. Что бы там ни рассказывал Орфей.

Он напишет его имя огненными буквами на городских стенах Омбры! Волшебный Язык, Перепел – любое! Фарид протянул руку и робко потрогал такое родное и в то же время незнакомое лицо.

Сажерук тихо рассмеялся и поднял его на ноги.

– Что с тобой? Хочешь убедиться, что я не призрак? Ты ведь их по-прежнему боишься, правда? А вдруг я все-таки дух?

В ответ Фарид так бурно обнял его, что Сланец с пронзительным воплем скатился с плеча Сажерука. Хорошо что тот успел подхватить его раньше, чем Гвин.

– Тише, тише! – прошептал Сажерук, сажая Сланца на плечо Фариду. – Ты по-прежнему буйный, как жеребенок! Скажи спасибо своему стеклянному другу, что я здесь. Он рассказал Брианне, что Орфей собирается с тобой сделать, и она поскакала к Роксане.

– Брианна?

Стеклянный человечек покраснел, когда Фарид посадил его себе на ладонь.

– Спасибо, Сланец!

Он вздрогнул. На лестнице в подпол раздался голос Орфея.

– Незнакомец? Что ты такое говоришь? Как же ты его пропустил?

– Служанка виновата! – оправдывался Осс. – Эта рыжая впустила его с заднего хода!

Сажерук прислушивался к голосам на лестнице, и губы его кривила насмешливая улыбка, по которой так долго скучал Фарид. На его плечах и волосах плясали искры. Казалось, они светятся у него и под кожей, а Фарида словно обожгло, когда он прикоснулся к Сажеруку.

– Огонь! – прошептал он. – Ты носишь его в себе?

– Может быть! – прошептал в ответ Сажерук. – Я, наверное, уже немного потерял сноровку, зато выучился кое-чему новому.

– Новому?

Фарид уставился на него во все глаза, но сверху снова донесся голос Орфея:

– От него пахнет огнем? Да пропусти же мена, носорог двуногий! А лицо у него в шрамах?

– Нет! Какие еще шрамы? – Осс, похоже, обиделся.

На лестнице снова раздались шаги, на этот раз тяжелые и неуверенные. Орфей терпеть не мог ходить по ступенькам, ни вверх, ни вниз. Фарид услышал, как он чертыхается.

– Мегги вычитала сюда Орфея! – прошептал он, прижимаясь к Сажеруку. – Я попросил ее об этом, потому что надеялся, что он сможет тебя вернуть.

– Орфей? – Сажерук снова рассмеялся. – Нет. Я слышал только голос Волшебного Языка.

– Голос, может, был и его, но слова – мои! – Орфей, весь красный от вина, преодолел последние ступеньки и стоял теперь прямо перед ними. – Сажерук! Это и правда ты!

В его голосе звучало настоящее счастье.

За спиной Орфея появился Осс. На его грубом лице мешались страх и ярость.

– Вы только посмотрите на него, хозяин! – с трудом выговорил он. – Это не человек! Это демон или ночной призрак! Когда я пытался его удержать, он мне чуть пальцы не сжег, как будто дьявол вложил мне в руки горящие уголья!

– Да-да, – рассеянно сказал Орфей. – Он пришел издалека, из самой дальней дали. Такое путешествие кого хочешь может изменить.

Он не сводил глаз с Сажерука, словно опасаясь, что тот сейчас растворится в воздухе или превратится в безжизненные слова на исписанном листе.

– Как же я рад, что ты вернулся, – бормотал Орфей, захлебываясь от восторга. – И шрамы у тебя исчезли! Как странно! Об этом я ничего не писал. Как бы то ни было… Ты вернулся! Без тебя этот мир и вполовину не так хорош, но теперь-то все снова будет чудесно, как тогда, когда я впервые прочел о тебе. Это и прежде была лучшая из всех историй, но теперь ее героем будешь ты, только ты – благодаря моему искусству, вернувшему тебя в твой мир, а теперь вызволившему и из царства Смерти.

– Твое искусство? По-моему, это сделало мужество Волшебного Языка. – По ладони Сажерука затанцевал язычок пламени.

Огонь принял образ Белой Женщины – до того узнаваемый, что Осс испуганно прижался к стене подпола.

– Чушь! – Голос Орфея задрожал, как у обиженного ребенка, но он тут же овладел собой. – Ерунда! – Он заговорил увереннее, хотя язык у него по-прежнему немного заплетался от выпитого вина. – Что бы он тебе там ни наговорил – это сделал я!

– Он мне ничего не говорил. В этом не было необходимости. Он просто пришел туда – и позвал.

– Но идея была моя и слова написал я! Он был всего лишь моим орудием! – последние слова Орфей произнес с такой яростью, словно плевал Волшебному Языку в лицо.

– О да… твои слова! Коварные слова, судя по тому, что я от него слышал. – Огненная фигурка Белой Женщины все еще плясала по ладони Сажерука. – Пожалуй, мне стоит прихватить их с собой – пусть Волшебный Язык почитает, какую роль ты ему отвел.

Орфей гордо выпрямился.

– Я написал это только ради тебя! – обиженно воскликнул он. – Мне нужно было одно: чтобы ты вернулся. Какое мне дело до этого переплетчика? Я ведь должен был предложить Смерти выкуп!

Сажерук легонько подул на огонек у себя на ладони.

– Да, я прекрасно понимаю! – тихо сказал он, огонек тем временем принял форму птицы, золотой птицы с красным пятном на груди. – Я многое стал понимать с тех пор, как побывал на той стороне. И две вещи я знаю теперь точно: во-первых, Смерть не подчиняется словам, а во-вторых, не ты, а Волшебный Язык отправился за мной к Белым Женщинам.

– Потому что только он мог их позвать! А что же мне было делать? – воскликнул Орфей. – И потом, он сделал это только ради своей жены! Вовсе не ради тебя!

– Ну что ж, достойная причина. – Огненная птица на ладони Сажерука превратилась в пепел. – А что до слов… Его голос нравится мне куда больше, чем твой, пусть даже я немало из-за него пострадал. Голос Волшебного Языка исполнен любви. А твой говорит только о себе. Не говоря уж о том, что ты любишь читать слова, о которых никто не подозревал, или, наоборот, пропустить что-нибудь, что обещал прочесть. Правда, Фарид?

Фарид молча смотрел на Орфея тяжелым от ненависти взглядом.

– Как бы то ни было, – продолжал Сажерук, выпустив из пепла на ладони язычок пламени, принявший форму крошечного черепа, – я прихвачу эти слова с собой. И книгу тоже.

– Книгу? – Орфей отшатнулся, как будто огонь на ладони Сажерука превратился в змею.

– Да, ты ведь украл ее у Фарида – помнишь? Твоей она от этого не стала, хотя ты ею усердно пользуешься, как мне рассказывали. Разноцветные феи, пятнистые кобольды, единороги. В замке, говорят, появились даже гномы. Зачем ты это делаешь? Синие феи были тебе недостаточно хороши? Зяблик топчет гномов ногами, а единороги погибают злой смертью…

– Нет, нет! – Орфей сделал протестующий жест. – Ты не понимаешь! У меня большие планы! Я еще не закончил работу, но ты увидишь – история получится великолепная! Фенолио очень многое не использовал, не описал, я изменю все это, усовершенствую…

Сажерук повернул руку ладонью вниз, и пламя закапало на пол.

– Ты говоришь совсем как Фенолио, но, мне кажется, ты намного хуже. Этот мир прядет свои нити сам. Вы оба только запутываете их, соединяете несоединимое, вместо того чтобы предоставить усовершенствования тем, кто здесь живет.

– Кому же, например? – В голосе Орфея зазвучала ненависть. – Перепелу? Он-то с каких пор стал тут своим?

Сажерук пожал плечами.

– Кто знает! Может быть, мы все живем сразу в нескольких историях. А теперь принеси мне книгу. Или послать за ней Фарида?

Орфей смотрел на Сажерука с горькой обидой отвергнутого любовника.

– Нет! – выговорил он наконец. – Она мне нужна. Книга останется у меня. Ты не имеешь права ее забирать. Имей в виду, не только Фенолио может написать слова, от которых тебе не поздоровится. Я могу тебя…

– Слов я больше не боюсь, – нетерпеливо перебил его Сажерук. – Ни твоих, ни Фенолио. Они ведь не смогли предписать мне, какой смертью умереть. Ты, кажется, забыл об этом?

Он протянул руку – и в ней оказался пылающий факел.

– Сходи за книгой, – сказал Сажерук, протягивая факел Фариду. – И захвати все, что он написал. Все до последнего листка.

Фарид кивнул.

Сажерук вернулся! Вернулся!

– Захватите список! – Голос у Сланца был тоненький, как его ручки и ножки. – Список, который я составил по его приказу. Перечень всех слов, использованных Фенолио. Я дошел уже до буквы "К"!

– А, это хорошая мысль! Список. Спасибо тебе клянный человечек! – Сажерук улыбнулся. Улыбка его нисколько не изменилась. Фарид был очень рад она не осталась у Белых Женщин.

Он посадил Сланца на плечо и побежал к лестниц Пролаза прыгнул за ним.

Орфей попытался загородить ему дорогу, но факел закоптил ему очки и прожег шелковую рубашку. Осс был смелее своего хозяина, но Сажерук прошептал что-то – и от факела к Дуботрясу потянулись огненные руки. Пока он оправлялся от испуга, Фарид уже проскочил на лестницу и вихрем взлетел по ступенькам вверх. Сердце его было переполнено счастьем, на языке он чувствовал сладкий вкус мести.

– Сланец! – закричал Орфей ему вслед. – Я разобью тебя вдребезги, так что по осколкам даже цвета твоего будет не узнать!

Стеклянный человечек судорожно вцепился в плечо Фарида, но не повернул головы.

– А тебя, жалкий лгунишка, погонщик верблюдов, – Орфей захлебывался словами, – я отправлю в историю, полную ужасов. Я напишу ее специально для тебя!

От этой угрозы Фарид на мгновение замер, но тут раздался голос Сажерука:

– Думай, кому угрожаешь, Орфей. Если с мальчиком что-то случится или если он вдруг исчезнет, как могло случиться сегодня, я снова приду к тебе в гости. А я без огня не хожу, ты знаешь.

– Ради тебя! – донесся до Фарида исступленный крик Орфея. – Я все делал ради тебя – и вот твоя благодарность?

Когда Халцедон понял, что Фарид и Сланец ищут в кабинете хозяина, он осыпал обоих отборной бранью.

Но Сланец, не обращая внимания на старшего брата, сосредоточенно помогал Фариду собрать каждый клочок, исписанный почерком Орфея. Книгу они тоже прихватили. Халцедон кидался песком и заточенными перьями, призывал на голову Сланца все страшные болезни, какие только бывают у стеклянных человечков, и даже героически бросился за последним листком, лежавшим на письменном столе Орфея, но Фарид просто отпихнул его.

– Предатель! – кричал Халцедон вслед брату, когда Фарид закрывал за собой дверь кабинета. – Надеюсь, ты разобьешься вдребезги, в мелкую крошку!

Но Сланец проигнорировал эти вопли, как и угрозы Орфея.

Сажерук уже ждал у входной двери.

– Где они? – встревоженно спросил Фарид, подбегая к нему.

Ни Орфея, ни Осса не было видно, но он слышал их возбужденные голоса.

– В подполе, – сказал Сажерук. – Я обронил немного огня на лестнице. Мы успеем добраться до леса, пока он погаснет.

Фарид кивнул. На лестницу высунулась служанка. Но это была не Брианна.

– Моей дочери здесь нет, – сказал Сажерук, словно прочел его мысли. – Не думаю, что она когда-нибудь вернется в этот дом. Она у Роксаны.

– Она же меня ненавидит! – пробормотал Фарид. – Почему она мне помогла?

Сажерук открыл дверь, и куницы метнулись на улицу.

– Наверное, Орфей ей нравится еще меньше, чем ты, – сказал он.

 

 

Огонь Коптемаза

 

Жизнь – ускользающая тень, фигляр, Который час кривляется на сцене

И навсегда смолкает; это – повесть, Рассказанная дураком, где много

И шума, и страстей, но смысла нет.

Уильям Шекспир. Макбет[17]

 

Фенолио был счастлив. Да, счастлив, даже несмотря на то, что Иво и Деспина непременно хотели вытащить его на рыночную площадь, где Коптемаз давал представление. Глашатаи уже несколько дней кричали об этом на всех углах, а Минерва, конечно, не хотела отпускать детей одних. Зяблик велел соорудить на площади помост, чтобы каждый мог насладиться бездарными фокусами придворного огнеглотателя. Может быть, наместник с Коптемазом хотели отвлечь народ от возвращения Огненного Танцора? Как бы то ни было, даже Коптемаз не мог испортить Фенолио настроение. Ни разу еще у него не было так легко на сердце с тех пор, как он отправился вместе с Козимо ко Дворцу Ночи. О том, что случилось тогда, он сейчас не хотел вспоминать. Эта глава закончена. Его история приняла новый оборот, и все благодаря кому? Ему, Фенолио! Ведь именно он, и никто другой, ввел в игру Перепела, оставившего в дураках Свистуна и Зяблика и вернувшего Огненного Танцора из царства мертвых. Какой великолепный персонаж! Как нелепо смотрелись рядом c ним выдумки Сырной Головы: дурацкие разноцветные феи, мертвые единороги, гномы с отливающими синевой волосами. Дарований Орфея хватает только на подобную безвкусицу, зато он, Фенолио, способен создавать настоящих мужчин – Перепела и Черного Принца. То есть, конечно, нужно признать, что плоть и кровь Перепел обрел лишь благодаря Мортимеру. И все же вначале было слово, и это слово, точнее, множество слов, написал Фенолио.

– Иво! Деспина! Да куда же они подевались?

Легче удержать разноцветных фей, чем этих ребят! Он же им сказал: далеко вперед не убегать! Вся улица была запружена детьми. Они слетались на площадь, как осы на мед, чтобы забыть на час-другой обо всем, что этот мир взвалил на их хрупкие детские плечи. Невесело быть ребенком в эти мрачные времена. Мальчики слишком рано превращались в мужчин, а девочки изнемогали под бременем материнской печали.

Минерва не сразу согласилась отпустить Иво и Деспину. Слишком много было в городе солдат. Да и работы в доме хоть отбавляй. Но Фенолио все же уговорил ее, хотя ему заранее становилось дурно при мысли о вони, без которой не обходятся представления Коптемаза. В день, когда он так счастлив, детям тоже должно быть весело. А он, глядя на глупое кривляние Коптемаза, помечтает о том, что вскоре огненные фокусы на главной площади Омбры будет показывать Сажерук. Или о том, как Перепел въедет в Омбру и прогонит Зяблика за ворота, как шелудивого пса, а Свистуну оторвет серебряный нос. А потом они с Черным Принцем устроят здесь царство справедливости, настоящее народовластие… Хотя это вряд ли. Для народовластия этот мир, пожалуй, еще не созрел. Ну да ладно, все равно это будет великолепно и волнующе, и он, Фенолио, поставил вехи на спасительном пути в тот день, когда сочинил первую песню о Перепеле. Так что в ко счете он сделал все правильно! Козимо – это, наверное, была ошибка. Но с другой стороны, без мрачных моментов история становится скучной.

– Ну где же ты, Чернильный Шелкопряд! – Иво терпеливо махал ему.

Мальчишка, видно, думает, что старик тоже способен угрем проскальзывать через это месиво детских тел. Деспина оглянулась и радостно закивала, увидев Фенолио, Но ее маленькая головка тут же снова исчезла в толпе.

– Иво! – крикнул Фенолио. – Иво, присматривай за сестренкой, черт подери!

Господи, он и не знал, как много в Омбре детей! Те что постарше, тащили за собой маленьких братьев и сестер. Фенолио был единственным мужчиной в толпе, да и матерей здесь было немного. Большинство детей, скорее всего, сбежало без спросу – из мастерских и лавок, от работы по дому или в хлеву. Некоторые – совсем оборванные – пришли даже с ближних хуторов. Тоненькие голоса разносились по площади, как птичий щебет. У Коптемаза, наверное, никогда еще не было таких благодарных зрителей.

Он стоял на помосте в черно-красном наряде Огнеглотателя, но костюм этот был сшит не из старых лоскутов, как у других комедиантов, а из тончайшего бархата, как и положено княжескому фавориту. Вечно улыбающееся лицо Коптемаза было густо смазано жиром, защищающим от ожогов, но огонь тем не менее так часто кусал своего незадачливого поклонника за щеки, что его физиономия стала похожа на кожаную маску, какие шил Баптиста. Да, Коптемаз и сейчас улыбался, глядя на море маленьких лиц, так жадно теснившихся к помосту, словно он мог избавить их от всех скорбей, от голода, от неизбывной печали матерей и тоски по погибшим отцам.

Фенолио увидел Иво в переднем ряду, но где же Деспина? А, вот она, рядом со старшим братом. Она возбужденно помахала ему, и он помахал в ответ, пристроившись рядом с женщинами у стены одного из домов. Он слышал, как они шептались о Перепеле и о том, что уж он-то защитит их детей, раз сумел привести из царства Смерти Огненного Танцора. Да, над Омброй снова взошло солнце. Надежда вернулась – и он, Фенолио, дал ей имя. Перепел…

Коптемаз снял плащ, такой тяжелый и дорогой, что на эти деньги, несомненно, можно было неделями кормить всех собравшихся на площадь детей. К нему на помост вскарабкался кобольд, нагруженный свертками с порошком алхимиков, который этот бездарь скармливал пламени, чтобы оно ему подчинялось. Коптемаз все еще боялся огня. Это было заметно. Похоже, он боялся его теперь даже больше, чем прежде. Фенолио с неприязнью наблюдал начало представления. Огонь брызгался и шипел, изрыгая ядовито-зеленый дым, от которого дети кашляли. Языки пламени сжимались в грозящие кулаки, превращались в когти, в оскаленные пасти… Да, Коптемаз кое-чему научился. Он теперь не пытался жонглировать двумя-тремя факелами и запускать огонь на такую жалкую высоту, что всем невольно вспоминался Сажерук. Пламя, с которым играл Коптемаз, казалось совсем другой стихией. Это был темный брат огня, жаркое чудовище, но дети с зачарованным испугом смотрели на яркое злое зрелище, вздрагивали, когда красные когти тянулись в их сторону и облегченно вздыхали, когда они обращались в дымное облако, хотя пары разъедали им глаза и щипали нос. Правда ли то, что говорили, будто эти пары затуманивали мозг, так что зрители видели больше, чем есть на самом деле? "На меня, во всяком случае, не действует, – думал Фенолио, протирая слезящиеся глаза. – Я вижу жалкие фокусы – и ниче больше!"

От слез у него потекло из носу. Он отвернулся, что бы высморкаться и прочистить глаза от копоти и дыма и увидел, как по улице, ведущей к замку, несется юноша – постарше, чем дети на площади, примерно такого возраста, как безусые солдаты Виоланты. Но он был без оружия. Лицо его показалось Фенолио странно знакомым. Где он его видел?

– Люк! – кричал юноша. – Беги! Бегите все!

Он споткнулся, упал и едва успел отползти в ворота ближайшего дома, чтобы его не задавил конем скачущий следом всадник.

Это был Свистун. Он придержал коня, и за его спиной показалась дюжина латников. Солдаты стекались на площадь отовсюду – с улицы Кузнецов и улицы Мясников, из каждого переулка – размеренной рысью, на рослых лошадях, закованных в броню, как и их наездники.

А дети, все еще ничего не подозревая, смотрели на Коптемаза. Зачарованные огнем, они не слышали криков юноши и окликов матерей. Когда некоторые стали оборачиваться, было уже поздно. Латники оттеснили с площади рыдающих женщин. Солдаты окружили детей железным кольцом.

Как испуганно вздрогнули маленькие зрители! Как внезапно завороженное любопытство превратилось в страх! И как они плакали! Фенолио никогда не забудет этого плача. Он беспомощно стоял там, вжимаясь спиной в стену, рядом с несчастными матерями. Пять латников направили на них копья. Всего пять – больше и не нужно было, чтобы небольшая кучка людей не смела пошевелиться. Одна женщина, правда, не выдержала и рванулась бежать, но латник задавил ее конем. А потом вокруг помоста сжалось кольцо мечей, и Коптемаз по знаку Свистуна загасил свой огонь и с улыбкой поклонился плачущим детям.

Они погнали их в замок, как отару ягнят. Несколько малышей от страха бросились под ноги лошадям. Они остались лежать на мостовой, словно поломанные игрушки. Фенолио громко звал по именам Иво и Деспину, но его голос сливался с криками и плачем женщин. Когда латники отъехали от матерей, Фенолио вместе с ними бросился к окровавленным маленьким телам, всматривался в побелевшие лица, с ужасом ожидая, что сейчас узнает в одном из них Иво или Деспину. Нет, детей Минервы среди них не было, и все же застывшие личики казались Фенолио знакомыми – немыслимо юные для смерти, для боли и ужаса. Рядом появились две Белые Женщины – придуманные им ангелы смерти. Матери припали к детям, зажимая им уши от белого шепота. Трое детей погибли – два мальчика и девочка. Они оказались в стране смерти, не дожидаясь Белых Женщин.

Рядом с погибшим мальчиком стоял на коленях тот самый юноша, что бежал по улице, выкрикивая запоздалое предупреждение. Застывшим от ненависти взглядом он смотрел на помост, но Коптемаз уже исчез, словно растворился в ядовитом дыму, висевшем над площадью. И только кобольд все еще стоял там, словно оглушенный, и смотрел на склонившихся над детьми женщин. А потом медленно, будто выпав из времени, стал собирать оставшиеся от представления пустые свертки.

Несколько женщин бросились вслед за солдатами и детьми. Остальные стояли на коленях, отирая раненым малышам кровь с лица и осторожно ощупывая маленькие тела.

Фенолио не мог больше на это смотреть. Он повернулся и, шатаясь, побрел к дому Минервы. Навстречу ему попадались женщины, выбежавшие на шум. А вот и Минерва – запыхавшаяся, растрепанная. Он пробормотал что-то неразборчивое, махнул рукой в сторону замка, и она побежала дальше, за другими женщинами.

Чудесная погода – солнце пригревает, как будто до зимы еще далеко.

Он ведь никогда уже не сможет забыть этот плач.

Странно, что ноги все же донесли его вверх по лестнице, хотя он так страшно отяжелел от скопившихся внутри слез.

– Розенкварц!

Он нагнулся над письменным столом, зашарил по нему, ища пергамент, бумагу, не важно что – лишь бы на этом можно было писать.

– Розенкварц! Да куда ж ты запропастился?




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.