Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Подземелье. часть вторая



 

Несколько мгновений Эрагон не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть.

Потом прошептал:

«Яйца, Сапфира… Яйца драконов!»

Она вздрогнула, и чешуя у нее на спине встала дыбом, словно от холода.

«Кто вы? – спросил Эрагон мысленно у незнакомого существа. – Откуда нам знать, правду ли вы нам говорите?»

«Они говорят правду, Эрагон, – услышал он голос Глаэдра. Золотистый дракон говорил с ним на древнем языке. – Я это знаю, ибо Оромис был среди тех, кто как раз и придумал план этого хранилища».

«Оромис?..»

Но ответить Глаэдр не успел – снова вмешался тот чужой разум.

«Мое имя Умаротх, – услышал Эрагон, и от этих слов у него голова пошла кругом. – Моим Всадником был эльф Враиль, возглавлявший наш орден, пока его не настигла злая судьба. Я говорю сейчас от имени всех остальных, но я не командую и не управляю ими. Многие из них были связаны с Всадниками, а многие и не были, и наши дикие собратья не признают ничьего авторитета, кроме своего собственного. – Это Умаротх сказал с легкой ноткой раздражения. – Было бы слишком сложно и неудобно, если бы все мы заговорили разом, так что мой голос – всего лишь инструмент, которым пользуются все остальные».

«Так ты… там?» – И Эрагон указал на серебристого человека с драконьей головой, по-прежнему стоявшего перед ним и Сапфирой.

«Да нет, конечно, – ответил Умаротх. – Это Куарок. Охотник на нидхвалов, проклятие ургалов. Чаровница Сильвари придумала и создала ему то тело, которым он теперь пользуется, ибо нам нужен был свой защитник на тот случай, если бы Гальбаторикс или еще кто-то из наших врагов вздумал пробраться в Свод Душ».

Пока Умаротх говорил, человек с головой дракона поднес правую руку к груди и открыл ее переднюю часть, словно дверцу буфета. Внутри у Куарока уютно устроилось пурпурное Элдунари, окруженное тысячами тонких, не толще волоса, серебристых проволочек. Затем Куарок снова закрыл дверцу у себя на груди, и Умаротх сказал:

«Нет, я вот здесь», – и он направил зрение Эрагона в сторону алькова, где лежало большое белое Элдунари.

Эрагон медленно убрал Брисингр в ножны.

Яйца и Элдунари. Эрагон просто не в состоянии был разом охватить всю огромность этого открытия. Мысли его текли медленно и казались какими-то вязкими, словно кто-то здорово огрел его по башке – что, в общем, и впрямь было недалеко от правды.

В полном восхищении он двинулся к тем скамьям, что были справа от него, потом, опомнившись, остановился перед Куароком и спросил у него как вслух, так и мысленно:

– Можно?

Человек с драконьей головой щелкнул зубами и слегка отступил, сделав пару сокрушительных шагов в сторону сияющей ямы в центре зала. Но меч свой он в ножны не убрал, и Эрагон постоянно помнил об этом.

Восхищение, удивление, восторг и чрезвычайная почтительность – все это смешалось в душе Эрагона, когда он приблизился к драконьим яйцам. Наклонившись над нижней скамьей, он судорожно выдохнул, не сводя глаз с золотисто-красного яйца высотой около пяти футов. Повинуясь внезапному порыву, он стащил с руки перчатку и приложил ладонь к поверхности яйца. Оно было теплым на ощупь, и когда он попытался установить с зародышем мысленный контакт, то почувствовал слабый невнятный ответ не успевшего еще проклюнуться детеныша.

Горячее дыхание Сапфиры коснулось его шеи, и он сказал ей:

«А твое яйцо было меньше этого».

«Это потому, что моя мать была не такой старой и огромной, как та дракониха, что отложила это яйцо».

«Да, верно, это мне и в голову не пришло».

Эрагон обошел все выставленные на скамьях яйца, чувствуя, как от волнения у него сжимается горло.

«Как их много!» – восторженно шептал он, прислоняясь к мощному плечу Сапфиры и чувствуя, что и она вся дрожит, с трудом сдерживая желание хотя бы мысленно обнять всех этих представителей ее расы. Однако же и ей тоже никак не верилось, что все это – реальная действительность, что глаза не обманывают ее.

Фыркнув, Сапфира мотнула головой, словно заставляя себя прийти в себя и осмотреть все вокруг более внимательно. Потом она вдруг издала такой рев, что с потолка посыпалась пыль.

«Как?! – мысленно восклицала она. – Как вы все сумели спастись от Гальбаторикса? Ведь мы, драконы, не прячемся, когда вступаем в сражение. Мы – не трусы, чтобы бежать от опасности. Объясните, как это получилось!»

«Не так громко, Бьяртскулар, или ты расстроишь малышей», – пожурил ее Умаротх.

Морда Сапфиры исказилась, и она прорычала:

«Тогда ты, старый дракон, расскажи нам, как это могло случиться».

Умаротх, казалось, некоторое время молча посмеивался, но, когда он начал отвечать, слова его прозвучали сурово, даже мрачно:

«Ты права, Сапфира: мы – не трусы, мы не прячемся, если уж начали сражаться, но даже драконы умеют лежать в засаде, выжидая, когда можно будет застать свою добычу или врага врасплох. Или ты с этим не согласна?»

Она снова фыркнула, но ничего не ответила, только поводила хвостом из стороны в сторону, как бы в знак согласия.

«И мы, в отличие от жалких фангуров или еще более жалких гадюк, не бросаем своих малышей на произвол судьбы, – продолжал Умаротх. – Если бы все мы тогда вступили в сражение за нашу столицу, нас бы всех и уничтожили. И тогда победа Гальбаторикса была бы абсолютной – как он, собственно, и полагает, – и наша раса навсегда была бы стерта с лица земли».

«Но когда стало ясно, сколь велика мощь Гальбаторикса, сколь всеобъемлюще его честолюбие, – вступил в разговор Глаэдр, – и когда мы поняли, что эти предатели намерены атаковать Врёнгард, мы – Враиль, Умаротх, Оромис и я, а также некоторые другие, – решили, что необходимо спрятать яйца драконов, а также определенное количество Элдунари. Убедить диких драконов в необходимости этого оказалось легко; Гальбаторикс охотился на них, и у них не было никакой защиты от его магии. Они прилетели сюда и сами передали своих непроклюнувшихся детенышей Враилю; а также те, кто мог отложить яйцо, хотя в ином случае, наверное, повременили бы с этим, тоже передали своих детенышей Враилю, ибо все мы понимали, что выживание самой нашей расы находится под угрозой. Как выясняется, мы весьма неплохо все это тогда придумали».

Эрагон потер виски:

«Но почему же ты не знал об этом раньше? И почему не знал Оромис? И как это возможно – спрятать их мысли? Ты же говорил мне, что сделать это невозможно!»

«Невозможно, – подтвердил Глаэдр. – Во всяком случае, с помощью одной лишь магии. Но в данном случае, даже если магия окажется бессильна, ее роль вполне успешно может сыграть расстояние. Именно поэтому мы сейчас и находимся так глубоко под землей, на целую милю ниже уровня горы Эролас. Даже если бы Гальбаторикс или Проклятые вздумали мысленно искать спрятанные яйца в столь вроде бы непригодной для этого местности, сама скальная порода помешала бы им почувствовать нечто большее, чем некий непонятный и невнятный поток энергии, который они приписали бы вихревым движениям в глубинах земли. Более того, еще до сражения при Дору Арибе, случившегося более ста лет назад, все Элдунари были погружены в некий транс, настолько глубокий, что он был подобен смерти, и это сделало бы еще более затруднительными любые попытки их обнаружить. Мы собирались разбудить их сразу же после того, как сражение закончится, но те, кто построил это место, наложили на него дополнительные чары, действие которых должно было закончиться не ранее, чем через несколько лунных месяцев. Только тогда спящие Элдунари смогли бы проснуться».

«Так оно и случилось, – снова заговорил Умаротх. – Свод Душ устроили здесь и еще по одной причине. Та шахта, которую вы видите перед собой, открывается прямо в озеро расплавленной скальной породы, магмы, существовавшее под этими горами с самого начала времен. Благодаря этой шахте сюда поступает достаточное количество тепла, чтобы яйцам драконов было комфортно, и обеспечивает нас, Элдунари, светом, который совершенно необходим нам для поддержания сил».

И Эрагон, обращаясь к Глаэдру, спросил:

«Ты так и не ответил на мой вопрос: почему ни ты, ни Оромис ничего не помнили о Своде Душ?»

Ответил ему Умаротх:

«Потому что все, кто знал о Своде Душ, согласились, чтобы воспоминания об этом были удалены из их сознания и заменены некими фальшивыми представлениями о случившемся. На это согласился и Глаэдр. Принять такое решение было далеко не просто – особенно для матерей; но мы не могли позволить, чтобы хоть кто-то за пределами этого хранилища сохранил о нем правдивые сведения, ведь тогда и Гальбаторикс смог бы узнать о нас и о сохранившихся яйцах. Так что мы попрощались с нашими друзьями и боевыми товарищами, прекрасно понимая, что можем никогда больше их не увидеть. А если бы случилось самое худшее, они так и умерли бы, считая, что мы ушли в пустоту… Как я уже говорил, это было нелегкое решение. Мы также стерли из памяти всех названия тех скал, что отмечают вход в это убежище – точно так же мы ранее стерли из памяти всех имена тех тринадцати драконов, которые нас предали».

«Я прожил последние сто лет в уверенности, что наша раса обречена на полное исчезновение, – сказал Глаэдр. – И теперь мне, конечно же, больно сознавать, что все мои печали и страдания были напрасны… Но я все равно рад! Я рад, что сумел помочь сохранить нашу расу – хотя и отчасти и благодаря своему неведению».

Тут к Умаротху обратилась Сапфира:

«А почему Гальбаторикс не заметил, что многие Элдунари и яйца исчезли?»

«Он решил, что нас уничтожили во время сражения. Мы ведь были лишь небольшой частью тех Элдунари, что хранились на Врёнгарде, так что это не вызвало у него особых подозрений. Что же касается яиц, то он, разумеется, пришел в ярость, узнав, что они исчезли, и все же у него не зародилось даже мысли о том, что мы сумели его обхитрить».

«О да! – печально вздохнул Глаэдр. – Именно поэтому Тхувиель и согласился пожертвовать собой. Он хотел скрыть эту хитрость от Гальбаторикса».

«Но разве при этом Тхувиель не убил многих своих сородичей?» – спросил Эрагон.

«Убил, – печально подтвердил Умаротх, – и это была одна из величайших трагедий. Однако же мы заранее договорились, что он не станет ничего предпринимать, пока наше поражение не станет неизбежным. Принеся себя в жертву, он разрушил то здание, которое служило хранилищем драконьих яиц, и отравил весь остров, чтобы Гальбаторикс уж наверняка не вздумал здесь поселиться».

«А он знал, ради чего убивает себя?»

«В тот момент – нет, не совсем. Он знал лишь, что это необходимо. Один из Проклятых за месяц до этого убил его дракона, и хотя сам Тхувиель удержался от шага в пустоту, поскольку у над тогда на счету был каждый воин, жить он все равно больше не хотел. Он тогда даже обрадовался, получив подобное задание; оно давало ему долгожданное освобождение от жизни, ставшей для него постылой, а также возможность послужить нашему общему делу. Принеся себя в жертву, он сохранил будущее нашей расы, будущее Всадников. Тхувиель был настоящим героем, он был смел и отважен, и ето имя еще будут воспевать по всей Алагейзии».

«А после того сражения вы ждали», – сказала Сапфира.

«Да, после сражения мы ждали, – подтвердил Умаротх. – Долго ждали. – Мысль о том, что они провели в этой комнате более ста лет, глубоко под землей, была так ужасна, что Эрагон похолодел. А Умаротх продолжал: – Но мы отнюдь не бездействовали. Когда мы очнулись от транса, то сразу же начали мысленный поиск, сперва очень медленно и осторожно, но потом уверенность наша окрепла, ибо мы поняли, что Гальбаторикс и Проклятые остров покинули. Соединенные вместе, наши возможности чрезвычайно велики, так что мы сумели узнать большую часть того, что происходило за эти годы там, наверху. Чаще всего мы не можем читать по магическому кристаллу, зато мы способны видеть те спутанные потоки энергии, что струятся над Алагейзией, и слышать мысли тех, кто не пытается защитить свой разум. Так мы и собирали нужные нам сведения.

Но проходили десятилетия, и мы уже начали отчаиваться – казалось невозможным, что Гальбаторикса можно уничтожить. Мы были готовы ждать еще столетия, если понадобится, но чувствовали, как с каждым годом растет могущество этого Губителя Яиц, и боялись, что наше ожидание продлится не сотни, а тысячи лет. А это было совершенно неприемлемо как с точки зрения сохранения нашего душевного здоровья, так и с точки зрения здоровья малышей, находящихся в яйцах. Они окутаны чарами, которые замедляют развитие их тел, и могут оставаться в таком положении еще многие годы, но все же им не стоит оставаться внутри яиц слишком долго, ибо тогда их разум может оказаться поврежденным, и они станут совершать странные, а то и совершенно дикие поступки.

И мы, посовещавшись, пришпоренные озабоченностью нашим общим будущим, решили потихоньку начать вмешиваться в те события, что происходили в Алагейзии. Сперва совсем понемногу – там подтолкнуть, тут подсказать нужное решение или внушить ощущение опасности тем, на кого устроена засада. Нам не всегда это удавалось, но все же мы оказались в состоянии помочь тем, кто сражался с Гальбаториксом. А со временем мы и вовсе приспособились и обрели определенную уверенность в себе. В некоторых случаях наше присутствие замечали, но никто ни разу так и не смог определить, кто или что вмешалось в те или иные действия. Три раза мы сумели подстроить гибель одного из Проклятых. Кстати сказать, Бром, когда его не обуревали собственные страсти, оказался весьма полезным орудием в наших руках».

«Вы помогали Брому!» – воскликнул Эрагон.

«Помогали. И многим другим тоже. Когда человек, известный под именем Хефринг, украл у Гальбаторикса из сокровищницы яйцо Сапфиры – это случилось лет двадцать назад, – мы помогли ему бежать, но зашли слишком далеко, ибо он нас заметил, стал бояться и в итоге скрылся, не пожелав более иметь дело с варденами. Вскоре после того, как Брому удалось спасти твое яйцо, Сапфира, вардены и эльфы стали приводить к нему свою молодежь, надеясь, что ради кого-то из этих юных ты захочешь проклюнуться. И тогда мы решили, что нам нужно к этому соответствующим образом подготовиться. Мы связались с котами-оборотнями, которые издавна были в дружбе с драконами, поговорили с ними, и коты согласились помочь нам. Именно им первым мы сообщили о скале Кутхиана и о сверкающей стали под корнями дерева Меноа, а потом убрали из их памяти все, что касалось нашего с ними разговора об этом».

«И все это вы проделали, находясь здесь, в хранилище?!» – изумился Эрагон.

«Конечно. И не только это. Тебе никогда не приходило в голову, почему яйцо Сапфиры оказалось прямо у тебя перед носом, когда ты бродил но склонам гор?»

«Так это было ваших рук дело!» – воскликнула Сапфира, удивленная не меньше Эрагона.

«Я всегда считал, что похож на Брома, ведь это он был моим отцом, и Арья случайно приняла меня за него», – сказал Эрагон.

«Нет, – сказал Умаротх. – Эльфийские чары так просто не развеять. Мы просто немного изменили их направление, чтобы вы с Сапфирой могли встретиться. Мы надеялись – хоть, честно говоря, и не слишком, – что ты сможешь оказаться для нее подходящим Всадником. И оказались правы».

«Но почему же вы все-таки раньше нас сюда не вызвали?» – спросил Эрагон.

«Потому что тебе нужно было кое-чему сперва научиться. И потому что мы не хотели рисковать тем, что Гальбаторикс раньше времени может узнать о нас, когда ни вы с Сапфирой, ни вардены еще не будут готовы ему противостоять. Если бы мы связались с вами сразу после сражения на Пылающих Равнинах, толку от этого, скорее всего, не было бы никакого, ведь тогда вардены находились еще очень далеко от Урубаена».

Некоторое время все молчали. Потом Эрагон медленно промолвил:

«А что еще вы для нас сделали?»

«Не так уж много. В основном мы вас предупреждали. Те видения, что были у Арьи в Гилиде, когда она была в плену и так нуждалась в твоей помощи, и исцеление твоей спины во время Агёти Блёдхрен…»

Умаротха прервал Глаэдр, и Эрагон почувствовал, как разгневан золотистый дракон:

«Вы послали их в Гилид, необученных, без магической защиты, зная, что им придется сразиться с шейдом?»

«Мы думали, что с ними будет Бром, но Бром погиб в пути. А Эрагона с Сапфирой нам было уже не остановить. К тому же им все равно необходимо было попасть в Гилид, чтобы встретиться с варденами».

«Погодите, – сказал Эрагон. – Так это вы были ответственны зато, что я… так сильно изменился внешне во время Агёти Блёдхрен?»

«Отчасти. Мы установили связь с тем призрачным представителем нашей расы, которого эльфы призывают во время этого праздника. Мы вдохновили эльфов, а уж потом кто-то из них обеспечил силу заклятия».

Эрагон опустил глаза и стиснул кулаки; нет, гнева он не чувствовал, но был настолько полон самыми разнообразными чувствами, что не мог стоять спокойно. Сапфира, Арья, его меч, сама форма его тела – всем этим он был обязан Элдунари этих драконов из подземного хранилища. «Элрун оно, спасибо вам», – с чувством сказал он.

«Пожалуйста, Губитель Шейдов».

«Значит, вы и Рорану помогали?»

«Твоему двоюродному брату наша помощь не требовалась. – Умаротх помолчал. – А вот за вами обоими мы следили много лет, Эрагон и Сапфира, и видели, как из птенцов вы превратились в могучих воинов. Мы гордимся вашими успехами! Ты, Эрагон, оказался именно таким, каким мы и надеялись видеть нового Всадника. Аты, Сапфира, доказала, что стоишь того, чтобы считаться одной из величайших представительниц нашей расы».

Радость и гордость переполняли Эрагона и Сапфиру; он преклонил перед Элдунари колено, а она, подогнув обе передние лапы, низко склонила голову в знак глубокой благодарности. Эрагон же – хотя ему, точно мальчишке, хотелось прыгать и кричать от восторга – просто сказал:

«Мой меч всегда в вашем распоряжении».

«И мои зубы и когти!» – подхватила Сапфира.

«До конца наших дней! – закончили они хором. – Что бы вы хотели от нас, Эбритхилар?»

В голосе Умаротха явственно чувствовалось удовлетворение.

«Теперь, когда вы нас нашли, наша «игра в прятки» закончилась. Мы вместе с вами отправимся в Урубаен и приложим все силы, чтобы наконец уничтожить Гальбаторикса. Пора и нам покинуть наше логово, пора разделаться с этим предателем, губителем драконьих яиц! Мы будем вам полезны, ибо он, если нас не будет рядом, так же легко сможет проникнуть в ваши мысли, как это делали мы, ведь у него в распоряжении очень много Элдунари».

«Но я не смогу унести всех вас!» – Сапфира явно была озадачена.

«А это и не нужно, – сказал Умаротх. – Пятеро из нас останутся и будут помогать Куароку присматривать за яйцами. В том случае, если нам не удастся победить Гальбаторикса, они затаятся и ни во что не станут вмешиваться, а будут просто ждать тех времен, когда драконам вновь будет безопасно летать над просторами Алагейзии. Но вы не должны беспокоиться: для вас мы бременем не станем. Мы способны сами обеспечить себя нужной для этого перелета энергией».

«Сколько же вас здесь?» – спросил Эрагон, оглядывая стены комнаты.

«Сто тридцать шесть. Но этого слишком мало, чтобы одержать верх над теми Элдунари, которых Гальбаторикс взял в плен и превратил в своих рабов. Кроме того, те, что были избраны и заняли место под этими сводами, либо слишком стары и мудры, чтобы рисковать ими в бою, либо слишком юны и неопытны. Вот почему управлять ими выбрали меня; я обеспечиваю связь между отдельными группами различных Элдунари, между старыми и молодыми, между дикими драконами и теми, что служили Всадникам. Наиболее старые из них действительно очень мудры и могущественны, однако мысли их порой движутся по каким-то весьма странным, извилистым путям, и тогда довольно трудно убедить их сосредоточиться на чем-то ином, а не только на собственных мечтах и видениях. Тем, кто помоложе, повезло значительно меньше: они расстались со своими телами раньше срока, и разум их ограничен размерами их Элдунари, которое, как известно, не может ни расти, ни расширяться после того, как покинет бренное тело. Пусть это будет для тебя уроком, Сапфира. Ты не должна исторгать свое Элдунари, пока не достигнешь должного возраста и размеров, – это возможно лишь в самом крайнем случае, если тебе придется столкнуться с неразрешимыми обстоятельствами».

«Значит, противник по-прежнему превосходит нас силами», – мрачно подытожил Эрагон.

«Да. Но теперь Гальбаторикс уже не сможет с прежней легкостью поставить тебя на колени. Нам, возможно, и не удастся его победить, но мы сумеем противостоять порабощенным им Элдунари, а потом вы с Сапфирой все же совершите то, что должны совершить. И ни в коем случае не оставляй надежду! Мы знаем много разных вещей, много разных секретов, касающихся как войны, так и магии, а также того, как устроен мир. Мы научим тебя тому, чему сможем, и, вполне возможно, какая-то часть наших знаний позволит тебе убить этого предателя».

Через некоторое время после разговора с Умаротхом Сапфира обследовала яйца и выяснила, что спасено было всего двести сорок три. Из них двадцать шесть предназначались для того, чтобы впоследствии принадлежать Всадникам; остальные же ничем связаны не были. Затем Умаротх, Глаэдр и Сапфира принялись обсуждать полет в Урубаен; старшие драконы советовали Сапфире, как кратчайшим путем добраться до столицы. Тем временем Куарок, человек с драконьей головой, сунул в ножны меч, отложил в сторону щит и принялся осторожно, одно за другим вынимать Элдунари из ниш в стене. Он помещал каждый сверкающий, как драгоценный камень, овал в шелковый кошелек, а затем бережно клал его на пол возле того колодца, из которого исходили жар и сияние. Последнее Элдунари было столь велико, что Куарок лишь с трудом смог обхватить его руками.

Пока Куарок трудился, а драконы что-то деловито обсуждали, Эрагона не оставляло чувство какой-то головокружительной невероятности происходящего. Он ведь даже и мечтать не осмеливался о том, чтобы еще где-то в Алагейзии обнаружились драконы. И все же вот они, прямо перед ним, пережившие столько лет и трагедий! Казалось, ожили вдруг древние предания, и они с Сапфирой неведомым образом угодили прямо в сказку.

Чувства Сапфиры были сложнее. Понимая то, что ее раса больше не обречена на исчезновение, она чувствовала, что с ее разума словно спала некая пелена, и теперь мысли ее воспарили широко и свободно, и Эрагону казалось, будто даже глаза и чешуя у нее сверкают и сияют ярче обычного. И все же ее восторги умеряло некое странное желание защититься; казалось, ее смущает присутствие стольких Элдунари.

Эрагон заметил, как переменилось и настроение Глаэдра; несмотря на дымку печали, по-прежнему окутывавшую все его чувства, золотистый дракон, похоже, был счастливее, чем когда-либо, с тех пор, как погиб Оромис. И хотя Глаэдр не выказывал Умаротху никакого особого почтения, он все же обращался с ним с должным – уважительным! – вниманием; такого в нем Эрагон никогда у него не замечал; даже с королевой Имиладрис Глаэдр разговаривал достаточно равнодушно.

Когда Куарок почти завершил свою работу, Эрагон подошел к краю светящейся ямы и заглянул в нее. Перед ним была округлая шахта, высеченная в скальной породе на глубину более ста футов и ведущая в пещеру, до половины заполненную светящейся расплавленной массой. Густая желтая магма пузырилась и плевалась, точно кипящий клей в горшке, и над ее тяжко вздымавшейся поверхностью поднимались хвосты вихреобразных испарений. Эрагону показалось, что он заметил некий свет – такой свет обычно исходит от духов, – промелькнувший над этим кипящим озером, но он так быстро исчез, что Эрагон не был уверен, не показалось ли ему это.

«Идем, Эрагон, – окликнул его Умаротх, когда человек с головой дракона сообщил ему, что закончил свои приготовления. – Теперь тебе нужно произнести заклинание, с помощью которого мы, Элдунари, отправимся в путь. Слова такие…»

Слушая его, Эрагон нахмурился:

«А что это за странная… извилина во второй фразе? Я что, должен изогнуть воздух?»

Объяснения Умаротха смутили Эрагона еще больше. Дракон начал снова, но Эрагон по-прежнему не улавливал смысла. Другие, более старые, Элдунари присоединились к их разговору, но их объяснения имели для Эрагона еще меньше смысла; их мысли обрушивались на него в виде потока ошеломительных образов, ощущений и странных эзотерических сравнений, в итоге погружая Эрагона еще глубже в состояние беспомощной растерянности.

Отчасти его утешало то, что и Сапфира с Глаэдром, похоже, были озадачены не меньше. Хотя Глаэдр сказал:

«Я, по-моему, понимаю, в чем тут дело. Но это очень похоже на попытку удержать в пасти испуганную рыбку: как только тебе покажется, что ты ее поймал, она тут же проскользнет у тебя между зубами».

Наконец Умаротх сказал:

«Это тебе урок на будущее. Ты знаешь, что это заклинание должно сделать, но пока не можешь понять, как именно это произойдет. Придется этим удовлетвориться. Возьми у нас силу, необходимую для наложения чар, и в путь!»

Эрагон, нервничая, повторил про себя слова заклинания, чтобы не сделать ошибки, и начал его произносить, черпая силы у Элдунари. Вся кожа на нем покрылась мурашками от невероятного прилива энергии, которая обрушивалась на него, как водопад, и казалась одновременно и горячей, и ледяной.

Воздух над Элдунари, сложенными на полу пещеры, дрожал и светился; они, казалось, движутся сами собой, время от времени совсем исчезая из виду. Странный порыв ветра взлохматил Эрагону волосы, а потом по подземному убежищу словно прокатилось гулкое эхо взрыва.

Изумленный Эрагон видел, как Сапфира резко повернула голову к тому месту, где только что лежали Элдунари. Они исчезли, испарились без следа, словно никогда и не существовали, однако и Сапфира, и Эрагон по-прежнему чувствовали разум драконов, как если бы те находились рядом с ними.

«Как только вы покинете Свод Душ, – услышали они голос Умаротха, – вход в эту часть пространства останется на постоянном расстоянии от вас и будет там все время, за исключением тех моментов, когда вы окажетесь в слишком тесном замкнутом пространстве или же чье-то тело случайно пересечет это пространство. Вход туда не больше булавочного укола, но он смертельно опасен, куда опаснее любого меча; прикосновение к нему уничтожит всякого, кто вздумает в него проникнуть».

Сапфира фыркнула:

«Даже твоего запаха больше не чувствуется…»

«А кто сделал это открытие? Кто догадался, как это сделать?» – спросил Эрагон.

«Один отшельник, который жил на северном побережье Алагейзии тысячу двести лет назад, – ответил Умаротх. – Это весьма ценный трюк, особенно если нужно скрыть что-то, находящееся на виду, но очень опасный. Да и исполнить его правильно очень сложно. – Дракон помолчал; Эрагон почувствовал, что он собирается с мыслями; затем он сказал: – Есть и еще кое-что, и это вам с Сапфирой обязательно нужно знать. Как только вы пройдете под той высокой аркой, что у вас за спиной – она называется Врата Вергатхоса, – вы начнете забывать все, что связано с Куароком и спрятанными здесь драконьими яйцами, а к тому времени, как вы достигнете каменных дверей в конце туннеля, всякая память об этом исчезнет напрочь. Даже мы, Элдунари, забудем о существовании этих яиц. Если нам удастся победить и уничтожить Гальбаторикса, Врата восстановят нашу память о подземном хранилище, но до тех пор мы должны оставаться в неведении. Это… неприятно, я понимаю. Но мы не можем допустить, чтобы Гальбаторикс узнал о сохранившихся яйцах драконов».

Эрагону все это не слишком нравилось, но ничего более разумного он предложить не мог.

«Спасибо, что предупредил», – сказала Сапфира; Эрагон тоже поблагодарил старого дракона.

Металлический воин-дракон Куарок подобрал свой щит, выхватил меч, подошел к древнему трону и уселся на него. Затем он положил обнаженный клинок на колени, прислонил щит к трону, сложил на коленях руки ладонями вниз и застыл, как статуя; если не считать пляшущих искр в его алых глазах, устремленных на драконьи яйца, его вполне можно было бы счесть неживым.

Эрагона пробрала дрожь, когда он повернулся у нему спиной. Было что-то ужасное, трагическое в одинокой фигуре, застывшей на троне в дальнем конце зала. Понимая, что Куарок и другие Элдунари, остающиеся здесь, могут пробыть в пещере совершенно одни еще лет сто, а может, и дольше, Эрагон никак не решался уйти.

«Прощайте», – мысленно сказал он и услышал шепот пяти Элдунари:

– Прощай, Губитель Шейдов, прощай, Сверкающая Чешуя. Да сопутствует вам удача!

Затем Эрагон расправил плечи, вместе с Сапфирой быстрым шагом прошел под Вратами Вергатхоса и покинул Свод Душ.

 

Возвращение

 

Эрагон хмурился, выбравшись из туннеля на яркий свет утреннего солнца, который прямо-таки заливал поляну перед скалой Кутхиана.

У него было такое ощущение, словно он забыл нечто очень важное. Он попытался вспомнить, что именно, но в голову ничего не приходило, лишь возникало какое-то тревожное ощущение пустоты. Имело ли это отношение к… нет, он не должен вспоминать!

«Сапфира, ты не…» – начал он и тут же умолк.

«Что?»

«Ничего. Я просто подумал… Ладно, не обращай внимания; это неважно».

У них за спиной с глухим стуком захлопнулась ведущая в туннель дверь, и иероглифы над нею медленно померкли, после чего суровая, поросшая мохом скала обрела свой прежний вид.

«Идемте, – сказал Умаротх, – нам пора. День будет долгий. От острова до Урубаена много лиг пути».

Эрагон оглядел поляну, по-прежнему чувствуя, что ему чего-то не хватает; затем тряхнул головой и взобрался Сапфире на спину.

Затянув ремни на ногах, он вдруг услышал призрачное бормотание птицы-тени и долго вглядывался в гущу могучих еловых ветвей. Но этого фантастического существа так и не разглядел. Эрагон поморщился. Он был рад, что побывал на Врёнгарде, но не менее рад он был и тому, что улетает отсюда. Это все-таки было чрезвычайно недружелюбное место!

«Ну что, подъем?» – спросила Сапфира.

«Вперед!»–сказал он, испытывая странное облегчение.

Одним мощным взмахом крыльев Сапфира взмыла в воздух, пролетела над яблоневым садом, и стала быстро подниматься, кружа над чашеобразной равниной, а когда поднялась достаточно высоко, чтобы перелететь через горы, то повернула на восток и направилась в сторону материка и города Урубаена, оставив позади развалины Дору Арибы, бывшей некогда славной столицей ордена Всадников.

 

Город горя

 

Солнце было еще в зените, когда вардены подошли к стенам Урубаена.

Роран слышал крики тех, что шли впереди и первыми поднялись на вершину холма. Он с любопытством посмотрел туда поверх головы гнома, идущего перед ним, а когда и сам добрался до вершины холма, то остановился на минуту, как и все прочие воины до него, чтобы полюбоваться открывающимся видом.

Склон холма был пологим и мягко спускался в обширную равнину, усеянную бесчисленным множеством ферм, мельниц и просторных усадеб, напомнивших ему усадьбы близ Ароуза. А где-то на расстоянии пяти миль, на том краю равнины, виднелись внешние крепостные стены Урубаена.

В отличие от Драс-Леоны, столица была целиком окружена мощными высокими стенами. Даже с такого расстояния Рорану было ясно, что стены Драс-Леоны и Ароуза по сравнению с этими – просто детские игрушки. По его прикидкам, они были по меньшей мере футов триста в высоту. На широком верхнем крае стены виднелись баллисты и катапульты, расставленные на одинаковом расстоянии друг от друга.

Все это весьма встревожило Рорана. Эти орудия будет весьма сложно убрать – они, несомненно, защищены магией, – к тому же он по опыту знал, какими смертельно опасными могут быть эти метательные машины.

За стенами виднелся густой лабиринт городских строений, созданных и людьми, и, как догадывался Роран, эльфами. Самые выдающиеся из эльфийских строений – шесть высоких изящных башен из зеленого малахита – образовывали как бы некую арку, за которой, видимо, находилась самая старая часть города. У двух башен не было крыши, и Рорану показалось, что, кроме этих шести, там есть еще две, точнее, то, что от них осталось, но развалины их почти полностью скрыты нагромождением домов, построенных значительно позже.

Впрочем, более всего Рорана интересовали не городская стена и не здания, а то, что большая часть города лежала в тени огромного каменного выступа, должно быть, более полумили в ширину и футов в пятьсот в толщину. Этот навес образовался на одном из отрогов мощной, пологой горы, раскинувшихся к северо-востоку от города. На этом скалистом отвесном утесе виднелась еще одна стена, такая же, как и та, что окружала весь город, и несколько сторожевых башен.

А в задней части углубления, похожего на гигантскую пещеру и образованного нависающим выступом, спряталась гигантская цитадель со множеством сторожевых башен и парапетов. Цитадель значительно возвышалась над остальным городом и почти царапала своими крышами «брюхо» скалистого выступа. Самыми впечатляющими были ворота в передней стене крепости: огромные и глубокие, как пещера; казалось, в них с легкостью могли бы пройти рядом Сапфира и Торн.

У Рорана екнуло под ложечкой. Если воспринимать эти ворота как некий указатель, то черный дракон Шрюкн достаточно велик, чтобы даже в одиночку стереть с лица земли всю их армию. «Ох, лучше бы Эрагону с Сапфирой поторопиться! – думал Роран. – И эльфам тоже». Судя по тому, что он уже видел, эльфы, может, и способны противостоять атакам черного дракона, однако даже им пришлось бы туго, если бы они захотели убить Шрюкна.

Все это и еще многое другое промелькнуло в мыслях Рорана, пока он стоял на вершине холма, глядя на цитадель Гальбаторикса. Затем он развернулся и потянул за повод Сноуфайра. Белый жеребец всхрапнул и пошел за хозяином, усталой походкой спускавшимся по извилистой дороге в низину.

Роран, разумеется, мог бы ехать верхом – собственно, так и предполагалось, поскольку он был командиром полка, – но после той вылазки в Ароуз он прямо-таки возненавидел езду в седле.

А потому шел пешком, на ходу пытаясь решить, как лучше штурмовать этот неприступный город. Каменный карман, в котором так уютно устроился Урубаен, не позволял напасть на него ни с флангов, ни с тыла, да и сверху, пожалуй, тоже, и это наверняка послужило причиной того, что эльфы некогда выбрали именно это место для своей столицы.

«Если бы нам удалось как-то взорвать этот скальный навес, мы могли бы сокрушить цитадель и большую часть города, – думал Роран, но это казалось ему нереальным, поскольку нависавший выступ был слишком мощным. – Также можно попытаться взять стену, что высится на холме, а потом оттуда забросать камнями и залить кипящим маслом тех, кто внизу… Хотя это, пожалуй, нелегко сделать. Сражение придется вести, поднимаясь по склону, и потом еще эти стены… Возможно, эльфы смогут. Или куллы. Куллам эта идея, наверно, даже по душе придется…»

Река Рамр протекала в нескольких милях к северу от Урубаена – слишком далеко, чтобы помочь варденам. Сапфира смогла бы, конечно, прорыть достаточно глубокий канал и отвести воды реки, но даже ей на это потребовалась бы не одна неделя, а варденам, не имевшим достаточного запаса провизии, несколько недель здесь было не продержаться. В лучшем случае несколько дней. А потом пришлось бы голодать или распустить войско.

Таким образом, единственная возможность – это нанести удар первыми, не дожидаясь удара Империи. Хотя Роран вовсе не был уверен, что Гальбаторикс действительно ударит первым. Пока что он, как ни странно, позволил варденам подойти к его столице почти вплотную. «С какой стати ему рисковать собственной головой? Чем дольше он выжидает, тем слабее становимся мы», – думал Роран.

А это означало фронтальный штурм – безумную, наглую атаку на открытом пространстве, и это при наличии таких мощных стен, которые ничем не пробьешь, которые слишком высоки, чтобы с легкостью на них взобраться – особенно когда в твоих воинов непрерывно стреляют из луков и различных боевых машин. Когда Роран себе это представил, холодный пот выступил у него на лбу. Ведь вардены просто полягут там, точно стадо скота! Роран выругался: «Нас тут будут разносить в клочья, а Гальбаторикс будет сидеть на троне да посмеиваться! Если бы мы сумели подобраться к стенам достаточно близко, тогда солдатам на них невозможно было бы в нас стрелять, но тогда они запросто могли бы поливать нас кипящим маслом и осыпать градом камней».

Даже если бы варденам и удалось проломить стены и ворваться в город, там предстояли бы кровопролитные сражения с немалой армией Гальбаторикса. А кто его знает, каких воинов он сумел себе создать с помощью своей магии? И какова стойкость обычных солдат из его войска? Станут ли они сражаться до последнего вздоха? Или их можно чем-то испугать? Устоят ли они, или побегут с поля боя, если наступление варденов окажется слишком мощным? И главное, какие магические средства использует Гальбаторикс?

Согласно сообщениям шпионов, во главе армии Урубаена Гальбаторикс поставил какого-то графа Барста. Роран никогда прежде об этом лорде Барсте не слышал, а вот Джормундур после рассказов шпионов сильно встревожился, да и люди в полку порассказали Рорану немало всяких историй, которые убедили его, что это настоящий злодей. Говорили, что лорд Барст владел обширным поместьем неподалеку от Гилида, но вторгшиеся туда эльфы заставили его это поместье оставить. Говорили также, что вассалы Барста всегда испытывали перед ним смертельный ужас, поскольку он вмешивался в любые споры, жестоко наказывая спорящих, а преступников или тех, кого считал в чем-то неправыми, предпочитал попросту казнить без суда и следствия. Правда, ничего особенного в этом не было; многие лорды в Империи пользовались репутацией жестокосердных злодеев. Но Барст, похоже, был не только безжалостен, но и впечатляюще силен, а также невероятно хитер. Судя по тому, что Роран успел о нем услышать, он отличался незаурядным умом, хотя и был явно полным мерзавцем. Было ясно: недооценивать такого врага недопустимо. Кроме того, вряд ли Гальбаторикс поставил во главе своего войска слабака или тупицу.

И потом, нельзя было забывать о том, что в Урубаене имеются еще Муртаг с Торном. Гальбаториксу, возможно, и выходить из своей крепости не придется, ведь город наверняка будут защищать красный дракон и его Всадник.

«Эрагону и Сапфире придется выманить их и увлечь за собой, иначе нам Урубаен ни за что не взять». – Роран нахмурился. Это будет действительно проблема. Муртаг сейчас сильнее Эрагона, а значит, Эрагону непременно понадобится помощь эльфов…

И снова горькое чувство досады и гнева охватило Рорана. До чего же противно было вечно зависеть от тех, кто способен использовать магию! Когда речь идет о силе и хитрости, соперники могут восполнить нехватку одного за счет другого. Но если тебе не дано пользоваться магией, а твой противник это умеет, тут уж ничего не поделаешь.

В отчаянии Роран поднял с земли камешек и, как учил его Эрагон, сказал: «Стенр риза», требуя, чтобы камень поднялся в воздух, но камень так и остался лежать у него на ладони.

В его руках камешек всегда оставался неподвижен.

Роран фыркнул и отшвырнул камешек на обочину дороги.

Его жена и будущий ребенок находились сейчас в лагере, им грозила нешуточная опасность, а он ничего не мог поделать. Не мог же он убить Муртага или Гальбаторикса! Роран стиснул кулаки и представил себе, что ломает своим врагам кости.

«Может, нам лучше сбежать отсюда, пока не поздно? – впервые в голову ему пришла подобная мысль. Он знал, что на востоке есть земли, куда Гальбаториксу не дотянуться – плодородные равнины, где обитают только кочевые племена. Если бы и другие жители Карвахолла пошли с ними вместе, можно было бы все начать сначала и быть свободными от власти Империи и Гальбаторикса. Роран отогнал эти мысли, чувствуя себя отвратительным предателем. Неужели он покинет Эрагона, свой полк, людей, которые ему верят, землю, которую считает своей родиной? – Нет! Я не позволю, чтобы мой ребенок родился и жил в таком мире, где правит Гальбаторикс. Лучше уж умереть, чем вечно жить в страхе!»

Это, разумеется, по-прежнему не решало вопроса о том, как варденам взять Урубаен. Во всех прежних случаях Рорану всегда удавалось отыскать некое слабое звено в обороне неприятеля, и эту слабину он с успехом использовал. В Карвахолле неудачная атака раззаков позволила ему убедить односельчан, что и они могут успешно сражаться. В сражении с ургалом Ярбогом таким слабым местом оказались страшные рога этого чудовища. В Ароузе им помогли каналы. Но здесь, в Урубаене, Роран не видел ни одного слабого места, ничего такого, где можно было бы обратить мощь противника против него же самого.

«Если бы у нас было больше провизии, я бы просто подождал и уморил их голодом. Это было бы лучше всего. Все остальное – чистое безумие. – Но, как и сам уже прекрасно понимал Роран, любая война по сути дела – это бесконечная череда безумств. – Магия – вот единственный способ, – в итоге решил он. – Магия и Сапфира – только это может спасти нас. Если нам удастся убить Муртага, тогда либо Сапфире, либо эльфам с их магией придется помочь варденам пробиться внутрь этой цитадели».

Роран сердито сдвинул брови, чувствуя во рту противный, кислый привкус, и ускорил шаг. Чем скорей они разобьют лагерь, тем лучше. Он сильно натер себе ноги, постоянно идя пешком, и если уж ему суждено умереть во время бессмысленного штурма этой твердыни, то, по крайней мере, перед этим он хотел бы получить горячий обед и хорошенько выспаться.

 

Вардены раскинули свои палатки примерно в миле от Урубаена возле небольшого ручья, впадавшего в реку Рамр. И почти сразу же люди, гномы и ургалы принялись строить оборонительные укрепления – этот процесс должен был продолжаться до темноты, а утром начаться снова. Каждый раз, закрепляясь на каком-то одном месте, они первым делом укрепляли свои позиции. Это была тяжелая, утомительная и всем страшно надоевшая работа, однако же именно эти укрепления порой спасали им жизнь, а кроме того, избавляли от ничегонеделания.

Вардены но-прежнему считали, что все эти приказы исходят от Эрагона – хотя в лагере оставался лишь его двойник, созданный магией, – но Роран знал: на самом деле всем командует Джормундур. После похищения Насуады и отлета Эрагона и Сапфиры он как-то особенно зауважал этого старого вояку. Джормундур, можно сказать, жизнь положил на борьбу с Империей; кроме того, он действительно был опытным военным и обладал глубокими познаниями и в тактике, и в логистике. Да и с Рораном они отлично ладили; оба они были воинами стального клинка, а не магии.

Зато с королем Оррином Роран постоянно спорил и ссорился. Оррин никогда не упускал возможности позлить его, и Роран не сомневался: если кто и может погубить их всех, так это именно Оррин. Он понимал, конечно, что оскорблять главу королевства Сурда нехорошо, но не мог не назвать Оррина дураком, когда тот выразил желание отправить к главным воротам Урубаена герольдов, чтобы те возвестили о начале наступления варденов, как это было сделано в Драс-Леоне и Белатоне.

– Ты что, хочешь спровоцировать Гальбаторикса? – прорычал Роран. – Он ведь может нам и ответить!

– Но это было бы только справедливо, – горделиво выпрямившись, заявил Оррин, – если бы мы заранее объявили о своих намерениях и дали ему возможность вступить с нами в мирные переговоры.

Роран так и уставился на него. Потом с отвращением отвернулся и сказал Джормундуру:

– Не мог бы ты заставить его понять, почему это в высшей степени неразумно?

Они втроем сидели в шатре Оррина, куда он же сам их и пригласил.

– Ваше величество, – сказал Джормундур, – Роран прав. Лучше всего было бы подождать и не вступать с Империей ни в какие переговоры.

– Но они же могут нас увидеть! – запротестовал Оррин. – Ведь мы разбили лагерь у самых стен города. И. в конце концов, это было бы… просто грубо– не послать гонца и не объявить о наших намерениях. Правда, вы оба простолюдины, я и не ожидал, что меня поймете. Взаимоотношения царствующих особ требуют соблюдения определенной куртуазности – даже в условиях войны.

Рорану вдруг страшно захотелось стукнуть эту «царствующую особу» по башке.

– Неужели ты настолько самодоволен, что веришь, будто Гальбаторикс считает тебя равным себе? Ха! Да мы для него просто насекомые! И на куртуазность твою ему плевать! Ты что, забыл: ведь и Гальбаторикс был таким же простолюдином, как мы, до того, как одержал победу над Всадниками. И я бы сказал, ведет он себя несколько иначе, чем ты. Да такого, как он, больше и в мире-то нет! И ты еще всерьез полагаешь, что можно предугадать его поступки? Ты считаешь, что его можно как-то умиротворить? Ха-ха-ха!

Оррин вспыхнул, оттолкнул бокал с вином, и тот упал на расстеленный ковер.

– Ты слишком много себе позволяешь, Молотобоец! Никто не смеет оскорблять меня, правителя Сурды!

– Я имею полное право делать то, что считаю нужным, – прорычал Роран. – Я не твой подданный. И не обязан перед тобой отчитываться. Я свободный человек – могу любого оскорбить, а могу и похвалить. Даже тебя. Говорю тебе еще раз: посылать к воротам глашатаев было бы непростительной ошибкой.

Прошелестела сталь – это король Оррин выхватил из ножен меч, застать Рорана врасплох не сумел. Тот, услыхав знакомый звук, уже успел отстегнуть от пояса свой молот и замахнуться им.

Клинок Оррина голубоватой вспышкой мелькнул в полумраке шатра. Роран, видя, куда метит Оррин, ловко увернулся и плашмя ударил молотом по лезвию меча; тот согнулся и со звоном вылетел у Оррина из рук.

Оррин растерянно посмотрел на свой клинок, упавший на ковер; лезвие все еще дрожало после удара Рорана.

– Сир, – крикнул один из стражников у входа в палатку, – с вами ничего не случилось?

– Я просто уронил свой щит, – ответил стражнику Джормундур. – Беспокоиться не о чем.

– Хорошо, господин мой.

Роран не сводил глаз с Оррина, на лице которого появилось какое-то загнанное выражение, как у дикого зверя. По-прежнему пристально на него глядя, Роран пристегнул молот к поясу и повторил:

– Выходить на связь с Гальбаториксом глупо и опасно. Если ты попытаешься это сделать, я убью всякого, кого бы ты туда ни послал, еще до того, как он успеет приблизиться к городским воротам.

– Ты не посмеешь! – возмутился Оррин.

– Посмею. И сделаю, как сказал. Я не позволю тебе подвергать опасности всех нас ради того, чтобы удовлетворить свою королевскую… гордость и спесь. Если Гальбаторикс захочет с нами поговорить, он и без того знает, где нас найти. А если нет – пусть сидит в своей цитадели.

И Роран вихрем вылетел из шатра. Снаружи он остановился, подбоченился и стал смотреть на пухлые облака в небе, выжидая, когда успокоится бешено бьющееся сердце. Этот Оррин похож на годовалого мула! Такой же упрямый и самоуверенный. Только и мечтает, как бы лягнуть тебя побольнее!

А еще он слишком много пьет…

Роран мерил шагами пространство перед шатром, пока оттуда не появился Джормундур. Не успел старый вояка и рта раскрыть, как Роран бросился к нему и сказал:

– Извини, что так получилось. Мне, правда, очень жаль!

– Еще бы тебе не жаль было. – Джормундур сокрушенно покачал головой, потом вытащил свою глиняную трубку и принялся набивать ее сушеной травой кардус, уминая «табачок» подушечкой большого пальца. – Вон сколько времени мне пришлось уговаривать Оррина не посылать людей к воротам назло тебе! – Он помолчал. – А что, ты и впрямь убил бы кого-то из его людей?

– Я просто так угрозами не бросаюсь, – буркнул Роран.

– Нет, не бросаешься… Ну ладно, будем надеяться, что до этого не дойдет. – Джормундур неторопливо двинулся по тропе между палатками. Роран шел с ним рядом, и люди уступали им дорогу, вежливо с ними раскланиваясь. Взмахнув нераскуренной трубкой, Джормундур вдруг сказал: – В общем-то, и мне не раз хотелось укоротить Оррину язык, – он усмехнулся, – да только осторожность, к сожалению, всегда надо мной верх брала.

– Он что, всегда был таким… упертым?

– М-м-м? Нет, пожалуй. В Сурде он вел себя куда более разумно.

– И что же с ним случилось потом?

– Страх, я думаю. Страх порой людей сильно меняет; странные вещи с ними делает.

– Это правда.

– Может, тебя это обидит, но ты ведь и сам вел себя глупо.

– Да знаю я! Не совладал с собой.

– И заполучил себе врага. Да еще в виде короля Сурды!

– Ты хочешь сказать, в виде еще одного короля.

Джормундур негромко рассмеялся:

– Вот именно! Только, если твоим личным врагом станет Гальбаторикс, все остальные покажутся тебе просто безобидными мошками. И тем не менее… – Джормундур остановился у костра, вытащил оттуда горящую ветку, сунул ее конец в набитую трубку, раскурил ее, несколько раз затянулся и бросил ветку обратно в костер. – Тем не менее на твоем месте я бы не стал игнорировать обидчивый нрав Оррина. Он пришел в такое бешенство, что прямо там, в своем шатре, чуть тебя не прикончил. Если он затаит обиду, то захочет отомстить. На всякий случай я поставлю возле твоей палатки часового. Хотя бы на несколько дней. А потом… – Джормундур пожал плечами.

– А потом мы, возможно, все либо сложим тут свои кости, либо превратимся в рабов Гальбаторикса.

Оба некоторое время молчали; Джормундур пыхтел своей трубкой, и лишь когда им пора было расходиться в разные стороны, Роран сказал:

– Когда ты в следующий раз увидишь Оррина…

– Да?

– Может быть, дашь ему понять, что если он или его люди что-нибудь сделают с Катриной, я выпущу ему кишки на глазах у всего лагеря?

Джормундур опустил подбородок на грудь и некоторое время стоял, словно обдумывая слова Рорана; потом серьезно посмотрел на него и кивнул:

– Ладно, Молотобоец. Я, пожалуй, найду способ сообщить ему это.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Как всегда с удовольствием.

– Пока.

 

Роран нашел Катрину и убедил ее отойти от палаток подальше, в северную часть лагеря. Там было проще проследить, не послал ли Оррин кого-нибудь по его душу. Они поели, а потом долго сидели рядышком, глядя, как тени становятся длиннее, а в небе начинают загораться первые звезды. Нависшего над Урубаеном мрачного утеса Роран старался не замечать.

– Как хорошо, что мы сюда пришли, – сказала Катрина, кладя голову ему на плечо.

– Ты правда рада?

– Тут так красиво! И потом, сегодня ты только со мной. – Она сжала его руку.

Роран прижал ее к себе, но какая-то тень по-прежнему смущала его душу. Он не мог забыть о том, какая опасность грозит его жене и ребенку; не мог забыть, что самый страшный и опасный их враг находится всего лишь в нескольких милях отсюда. Понимание этого жгло душу Рорана; и больше всего ему хотелось вскочить, броситься в Урубаен, пробраться в проклятую цитадель и убить Гальбаторикса.

Но это, увы, было недостижимо. И он улыбался, даже смеялся, скрывая свои страхи и тайные желания, прекрасно понимая, что и Катрина точно так же скрывает свои опасения.

«Черт побери, Эрагон, – думал он, – лучше бы тебе поторопиться! Не то, клянусь, я стану являться тебе из могилы и не дам ни минуты покоя!»

 

Военный совет

 

На обратном пути Сапфире не пришлось сражаться с бурей; мало того, ей даже повезло, ибо ветер был попутный, и она летела гораздо быстрее, да и Элдунари подсказывали ей, где найти подходящий поток воздуха, а также понемногу подпитывали ее своей силой. По словам драконов, ветры на Врёнгарде дули почти постоянно в течение всего года, и Сапфира ни разу даже не замедлила полет и говорила, что совершенно не чувствует себя усталой.

В результате Урубаен появился на горизонте всего через два дня после их отлета с острова.

Дважды за время полета, когда солнце светило ярче всего, Эрагон, как ему казалось, успевал разглядеть мельком вход в тот пространственный карман, где следом за Сапфирой летели невидимые Элдунари. Собственно, это была всего лишь одна-единственная черная точка, такая крошечная, что ее трудно было удержать в поле зрения дольше секунды. Сперва Эрагон решил, что это просто пылинка, но затем заметил, что точка эта всегда находится на неизменном расстоянии от Сапфиры.

Во время полета драконы, пользуясь Умаротхом как посредником, передали Эрагону и Сапфире множество всевозможных знаний – воспоминаний и просто полезных сведений; на них обрушилась прямо-таки лавина опыта – выигранные и проигранные сражения, любовь, ненависть, заклинания, памятные события, свидетелем которых тот или иной дракон явился, сожаления, надежды и всевозможные раздумья по поводу нового миропорядка. Драконы обладали поистине неисчерпаемым запасом знаний, накопленных за многие тысячелетия, и, похоже, им не терпелось хоть с кем-то ими поделиться.

«Это слишком много! – протестовал Эрагон. – Нам всего не упомнить! И уж тем более – не понять!»

«Понять все это вы, конечно, не сможете, – сказал Умаротх, – но кое-что запомнить сумеете; может быть, как раз это и пригодится вам в сражении с Гальбаториксом. Итак, продолжим…»

Поток всевозможных сведений был поистине оглушительным; порой Эрагону казалось, что он забывает, кто он сам такой – еще бы, у драконов воспоминаний было во много раз больше, чем у него самого. Когда он чувствовал, что начинает забывать себя, то просто ставил мысленный барьер и повторял про себя свое истинное имя, пока окончательно не приходил в себя.

То, что они с Сапфирой узнали во время этого полета, удивило его и встревожило, а кое-что даже заставило поставить под вопрос свои прежние убеждения. Но на особые раздумья времени у него попросту не было: каждый раз на него обрушивалась новая порция драконьих воспоминаний, и он понимал: потребуется немало лет, даже десятилетий, прежде чем он начнет действительно понимать смысл того, что сейчас показывали ему драконы.

Чем больше он узнавал об этих удивительных существах, тем большее восхищение, смешанное с почтительным трепетом, испытывал. Те из них, что прожили многие сотни лет, обладали весьма странным образом мышления, а самые старые столь же сильно отличались от Глаэдра и Сапфиры, как Глаэдр и Сапфира – от фангуров из Беорских гор. Общение с этими старейшими из драконов смущало душу Эрагона, внушая ему какое-то смутное беспокойство; они легко совершали прыжки во времени, их сравнения и ассоциации были столь широки, что порой казались ему бессмысленными; и все же он понимал: каждое их слово, каждая ассоциация полны смысла на самом глубоком уровне. Ему редко удавалось достаточно четко представить себе, что именно драконы пытаются ему сказать, тем более что самые древние из них и затрудняли себя попытками что-либо ему объяснить или подсказать.

Через какое-то время Эрагон понял, что они и не могут изъясняться иначе. За минувшие века их разум изменился; то, что ему казалось простым и ясным, для них зачастую было слишком сложным, или же совершенно наоборот, и тогда они как бы менялись местами. Слушая их мысли, он чувствовал, что это, наверное, то же самое, что слушать мысли богов.

Когда он позволил себе высказать эту мысль, Сапфира презрительно фыркнула и заявила:

«Тут есть большая разница!»

«Какая?»

«В отличие от богов, мы принимаем самое активное участие в событиях, происходящих на земле».

«Возможно, боги тоже порой принимают в них участие, оставаясь невидимыми».

«Тогда какой в них прок?»

«Ты считаешь, что драконы лучше богов?» – заинтересованно спросил он.

«Взрослые драконы, безусловно, да, – совершенно серьезно ответила она. – Кто на свете могущественнее драконов? Даже могущество Гальбаторикса полностью зависит от нас!»

«А как же нидхвалы?»

Сапфира презрительно чихнула:

«Ну что, нидхвалы? Мы можем и плавать, а вот они летать совершенно не умеют».

Лишь однажды к ним напрямую, без посредника, обратился самый старый и самый могущественный из драконов по имени Валдр, что на древнем языке означает «правитель». Валдр подарил им некое видение, а может, сон, в котором лучи света превращались в песчаные волны, а то, что казалось прочным и незыблемым, превращалось в некую пустоту, в ничто. Затем Валдр показал им гнездо со спящими скворцами, и Эрагон смог ощутить, как мелькают в птичьих головках быстрые сны-видения. Сперва Валдр, казалось, не испытывал к скворцам ничего, кроме презрения: их сны он воспринимал как нечто смехотворно маленькое, пустое, бессмысленное; но затем его настроение переменилось, и отношение к птичкам стало теплым, сочувственным; даже самая мелкая из тревоживших скворцов забот выросла в цене настолько, что стала как бы равной заботам и тревогам королей.

Валдр довольно долго показывал им это, словно желая убедиться, что Эрагон и Сапфира все запомнят и бережно сохранят. Однако они оба так толком и не поняли, что именно хотел сказать им старый дракон, а Валдр разъяснять свои намерения отказался.

 

Когда наконец вдали стал виден Урубаен, Элдунари драконов умолкли, перестав делиться с Эрагоном и Сапфирой своими воспоминаниями, и Умаротх сказал:

«Ну вот, теперь вам стоит внимательно ознакомиться с логовом нашего главного врага».

И Сапфира сделала несколько кругов над городом, но то, что они увидели, отнюдь не прибавило им бодрости, особенно когда Глаэдр сказал:

«Похоже, Гальбаторикс немало построил с тех пор, как изгнал нас отсюда. В наши дни эти стены не были ни такими толстыми, ни такими высокими».

А Умаротх прибавил:

«Да и сама Илирия никогда не была так укреплена, даже во время нашей войны с эльфами. Этот предатель выкопал себе глубокую нору, да еще и целую груду камней сверху навалил. По-моему, по собственной воле он оттуда ни за что не вылезет. Он, как барсук, забился поглубже в свое логово и готов расквасить нос любому, кто попытается свой нос туда сунуть».

В миле от прячущейся под скалистым выступом цитадели Гальбаторикса и самой столицы Империи, на юго-западе от нее, раскинулся лагерь варденов. Он стал значительно больше, чем помнилось Эрагону, что несколько его озадачило, пока он не понял, что это, должно быть, королева эльфов Имиладрис со своим войском наконец-то присоединились к варденам. Он с облегчением вздохнул: даже Гальбаторикс опасался могущества эльфов.

Когда Сапфира была примерно в лиге от лагеря, Элдунари помогли Эрагону расширить свое мысленное восприятие, чтобы он смог охватить мысли варденов – людей, гномов, эльфов и ургалов. Его мысленное прикосновение было слишком легким и мимолетным, чтобы кто-то успел его заметить, если только специально не ждал этого; однако он почти сразу уловил знакомое, довольно-таки напряженное звучание диковатой эльфийской музыки, которая всегда звучала в мыслях Блёдхгарма, и решил сосредоточиться только на сознании этого эльфа.

«Приветствую тебя, Блёдхгарм, – мысленно сказал он ему, – это я, Эрагон».

Более пышное приветствие показалось ему чрезмерным – все-таки они с Блёдхгармом столько уже пережили вместе.

«Губитель Шейдов! – тут же откликнулся Блёдхгарм. – Ты жив-здоров? Твои мысли оставляют в высшей степени странное ощущение. Сапфира с тобой? Она что, ранена? Или что-то случилось с Глаэдром?»

«С ними все хорошо. И со мной тоже».

«Тогда…» – Блёдхгарм был явно смущен.

И Эрагон, не давая ему продолжить, сказал:

«Мы тут неподалеку. Но пока что невидимы. Та иллюзия, которую вы создали, все еще видна?»

«Да, Губитель Шейдов. «Наша Сапфира» кружит над лагерем на высоте примерно мили. Порой мы скрываем ее за облаками или же делаем вид, будто вы с ней отправились патрулировать территорию, но мы решили не допускать возможности, чтобы Гальбаторикс хотя бы предположил, что вы надолго оставили лагерь. Сейчас мы отошлем ваших двойников прочь, чтобы вы смогли спокойно приземлиться, не вызывая ничьих подозрений».

«Нет. Лучше подождите немного; пусть ваши чары еще немного продлятся».

«Но почему, Губитель Шейдов?»

«Мы сразу в лагерь не вернемся. – Эрагон быстро огляделся. – В двух милях от него, если идти на юго-восток, есть небольшой холм. Ты знаешь это место?»

«Да, я его даже вижу».

«Сапфира приземлится за этим холмом. Возьми с собой Арью, Орика, Джормундура, Рорана, королеву Имиладрис и короля Оррина и приводи их всех туда; но обязательно постарайтесь сделать так, чтобы уйти из лагеря в разное время и поодиночке. И если сможешь, лучше спрячь их с помощью магии; так будет спокойней. И сам, разумеется, тоже приходи».

«Как скажешь, Губитель Шейдов… А что вы нашли на…»

«Нет! Не спрашивай меня. Здесь опасно даже думать об этом. Приходи, и я все вам расскажу, но сейчас на твои вопросы отвечать не стану–ведь нас может кто угодно подслушать».

«Понимаю. Мы придем, как только сможем. Хотя, возможно, придется потратить какое-то время на то, чтобы все вышло надлежащим образом».

«Конечно. Не сомневаюсь, ты все сделаешь как можно лучше».

Эрагон свернул их мысленный разговор и откинулся в седле, слегка улыбаясь и представляя себе, какое выражение лица будет у Блёдхгарма, когда он узнает об Элдунари.

Подняв небольшой вихрь, Сапфира приземлилась в низине у подножия холма, вспугнув отару пасшихся поблизости овец, которые с жалобным блеянием бросились врассыпную.

Сложив крылья, Сапфира посмотрела овцам вслед, облизнулась и сказала:

«Ничего не стоило бы поймать их, пока они меня не видят».

«Да, но что за удовольствие от такой охоты?» – спросил Эрагон, высвобождая ноги из ремней.

«Удовольствием брюхо не наполнишь».

«Нет, не наполнишь. Но ты ведь не так уж и голодна, верно?»

Энергия, которой Элдунари делились с драконихой, хоть и была нематериальной, но все же подавляла у нее чувство голода/

Сапфира с силой выпустила воздух из легких – видимо, это должно было означать тяжкий вздох – и призналась:

«Ну да, не особенно…»

Пока они ждали, Эрагон размял затекшие конечности, немного поел – у него еще осталось кое-что из припасов. Он знал, что Сапфира, вытянувшись во всю свою немаленькую длину с ним рядом, сейчас отдыхает, хотя ее присутствие выдавала лишь слабая тень, напоминавшая очертания ее тела, да примятая трава. И эта «впадина» на траве, имевшая довольно-таки причудливую форму, отчего-то развеселила Эрагона.

Он ел и не сводил глаз с чудесных полей, раскинувшихся вокруг холма; в полях под слабым ветерком колыхались колосья пшеницы и ячменя. На межах были выложены длинные невысокие стены из крупных камней, отделявшие одно поле от другого, и Эрагон подумал, что, должно быть, здешним крестьянам понадобилось не одно столетие, что выкопать из земли столько камней.

«По крайней мере, у нас, в долине Паланкар, такой проблемы не существует», – думал он.

А потом вдруг вспомнил, что в полете «рассказывал» ему один из драконов, и теперь мог совершенно точно сказать, сколько лет этим каменным изгородям. Они относились к тем временам, когда люди впервые поселились здесь, на развалинах города Илирия, после того как эльфы разгромили войско короля Паланкара. Эрагону казалось, что он собственными глазами видит вереницы мужчин, женщин и детей, которые брели по только что вспаханным полям, собирали камни и относили их к межам, где потом и были построены эти стены.

Через некоторое время Эрагон позволил этим воспоминаниям растаять, а потом открыл свой разум тому потоку энергии, что кипела вокруг него. Он прислушался к мыслям мышей в траве, червей в земле и птиц, что порхали у него над головой. Это было немного рискованно, потому что он мог вызвать тревогу у кого-то из вражеских заклинателей, находившихся поблизости, и привлечь к себе его внимание, но ему хотелось знать, что и кто находится рядом, чтобы никто из врагов не смог напасть на него и застать врасплох.

Таким образом, он заранее почувствовал и приближение Арьи, Блёдхгарма и королевы Имиладрис, и совершенно не встревожился, услышав на западном склоне холма шорох их шагов.

Воздух задрожал, точно марево в пустыне или мелкая рябь на поверхности озера, и все трое предстали перед ним. Королева Имиладрис стояла впереди, царственная, как всегда. Она была в изящных позолоченных, каких-то чешуйчатых, доспехах и в украшенном самоцветами шлеме; с ее плеч ниспадал скрепленный драгоценной застежкой красный плащ с белой оторочкой. Длинный, тонкий меч свисал со стройной талии. В одной руке у нее было длинное копье с белым наконечником, а в другой – щит, имевший форму березового листа; у него даже кра




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.