Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Средства речевой выразительности



Риторическое усиление речи, например путем использования тропов и фигур, один из важнейших стилистических приемов и в то же время средство повышения эстетического уровня текста.

В книге «Русский язык на газетной полосе» В. Г. Костомаров выделил основную черту языка газеты: стремление к стандартизованности и одновременно к экспрессивности. Широкие возможнос­ти для реализации этой тенденции представляют фигуры речи – отступления от нейтральрого способа изложения с целью эмоци­онального и эстетического воздействия. Стандартизованность обеспечивается вопроизводимостью фигур: в их основе лежат опреде­ленные схемы, которые в речи могут наполняться каждый раз но­выми словами. Эти схемы закреплены многовековой культурной де­ятельностью человечества и обеспечивают «классичность», отточен­ность формы. Экспрессия возникает либо в результате ментальных операций сближения-противопоставления, либо вследствие разру­шения привычных речевых формул и стереотипов, либо благодаря умелым изменениям речевой тактики. В газете встречаются прак­тически все фигуры речи, однако значительно преобладают четыре группы: вопросы различных типов, повторы, создаваемые средст­вами разных языковых уровней, аппликации и структурно-графи­ческие выделения.

С первых же строк статьи читатель часто встречается с таки­ми разновидностями вопросов, как дубитация и объективизация. Дубитация – это ряд вопросов к воображаемому собеседнику, служащих для постановки проблемы и обоснования формы рас­суждения, например: «Все чаще в средствах массовой информации публикуются социологические данные о популярности претенден­тов на высокую должность и прогнозы о вероятном победителе. Но насколько надежны эти данные? Можно ли им доверять? Или это только средство формирования общественного мнения, своеобраз­ный способ пропаганды желанного кандидата? Эти вопросы носят как политический, так и научный характер» (П. 1996).

Выдающийся мыслитель современности Хинтикка замечал, что умение ставить вопросы природе отличает гениального ученого от посредственного. То нее можно сказать о журналисте в отношении общества. Первый раздел античной риторики включает в себя проблему выделения спорного пункта. Поскольку одну и ту же проблему можно рассматривать под разными углами зрения, от того, насколько правильно поставит вопрос адвокат, иногда зависит жизнь подсудимого. По сформулированным в начале статьи вопросам чи­татель судит о проницательности журналиста, о сходствах враз­личиях между собственной и авторской точками зрения, об акту­альности темы и о том, представляет ли она интерес. Дубитация – это и своего рода план дальнейшего изложения, и способ устано­вить контакт с читателем. Вопрос всегда обращен к собеседнику и требует от него ответной реакции. Таким образом, высвечивание тех или иных граней проблемы происходит как бы на глазах у чи­тателя и при его участии. От этого убедительность вывода возрас­тает (если принял исходный тезис и не обнаружил нарушений ло­гики в рассуждениях, то вывод безусловно верен). Дубитация явля­ется важным композиционным приемом: она выполняет роль зачи­на, который может находиться как перед, так и после краткого изложения сути дела. Благодаря своим интонационным особеннос­тям дубитация формирует очень динамичное вступление.

Объективизация – это вопрос, на который автор отвечает сам, например: «Какие претензии предъявляются к переселенцам? Утверж­дают, что они опустошают пенсионную кассу и поглощают основные средства, выделяемые на пособия по безработице» (Изв. 1996).

Объективизация – это языковое средство, служащее для высвечивания отдельных сторон основного вопроса по мере раз­вертывания текста. Фигуры этого типа располагаются, главным образом в начале абзацев. Наряду с метатекстом они создают кар­кас рассуждения, причем не только фиксируют поворотные пунк­ты мысли, но и продвигают рассуждение вперед. Смена утверди­тельной интонации на вопросительную позволяет оживить внима­ние читателя, восстановить ослабший контакт с ним, внести разно­образие в авторский монолог, создав иллюзию диалога.

Объективизация – это отголосок сократического диалога – распространенного в эпоху античности способа установления исти­ны путем предложения вопросов мнимому собеседнику, обычно об­разованному современнику. На поставленные вопросы философ от­вечал сам, но с учетом точки зрения мнимого собеседника. Только диалог, как полагали древние, мог привести к постижению абсо­лютной истины. В последующих научных трактатах этот метод выродился в современную объективизацию, которая, надо признать, в отличие от дубитации или риторического вопроса не содержит элементов нарочитости и театральности.

Аналогом и одновременно противоположностью объективиза­ции является обсуждение. Это постановка вопроса с целью обсу­дить уже; принятое авторитетными лицами решение или обнаро­дованный вывод, например: «Людям, реально смотрящим на вещи, давно предложено позаботиться о себе самим. Какие маневры мо­жет предпринять обычный москвич?» (МК. 1996).

По структуре обсуждение является зеркальной противополож­ностью объективизации: сначала – утверждение, затем – вопрос. Эта фигура замедляет рассуждение, как бы отбрасывает участни­ков коммуникации назад, но она и учит сомневаться, перепрове­рять выводы авторитетных лиц. Решенная проблема на глазах у читателя вновь превращается в проблему, что наводит на мысль о непродуманности принятого решения и не может не подрывать ав­торитета тех, кто его вынес.

Риторический вопрос – это экспрессивное утверждение или отрицание, например: «Станет ли связываться со Сбербанком че­ловек, чьи сбережения в нем погорели?» (МК. 1996) = «Не станет связываться…».

Риторический вопрос интонационно и структурно выделяется на фоне повествовательных предложений, что вносит в речь элемент неожиданности и тем самым усиливает ее выразительность. Некото­рая театральность этого приема повышает стилистический статус текста, поднимает его над обыденной речью. Риторический вопрос нередко служит эффектным завершением статьи, например: «Но­вые граждане к трудным условиям приспосабливаются лучше: в России научились. Чем это плохо для Германии?» (Изв. 1996).

Открытый вопрос провоцирует читателя на ответ – в виде письма в редакцию или публичного выражения своего, а точнее, подготовленного газетой мнения. Высокая эмотивность вопроса вы­зывает столь же эмоциональную ответную реакцию.

Речевыми средствами поддержания контакта с читателем служат также коммуникация, парантеза, ритори­ческое восклицание, умолчание. Коммуникация – это мнимая передача трудной проблемы на рассмотрение слушающему, например: «Ведь сама схема безумно удобна и выгодна. Смот­рите сами. Чтобы получить кредит, надо будет накопить 30 процен­тов стоимости квартиры» (МК. 1996).

Опознавательным знаком этой фигуры речи в газете служит формула «судите сами» или ее, аналоги: «смотрите сами», «вот и решайте» и т. п. Коммуникация бывает двух видов: один, подобно обсуждению, приглашает читателя к вдумчивому ^анализу уже сде­ланного автором вывода, журналист как бы переводит растерянно­го читателя за руку через дорогу с двусторонним движением; дру­гой останавливает рассуждение перед напрашивающимся выводом и выталкивает обученного правилам движения читателя на дорогу общественной мысли, как в следующем примере: «В немецком горо­де Фрайбурге на 170 тысяч жителей 40 действующих храмов – и они еще плачутся на упадок религиозности; а в Новгороде на 220 ты­сяч человек – всего два храма!.. Вот и считайте!..» (Слово. 1993.)

Независимо от частных особенностей коммуникация повыша­ет убедительность рассуждений, поскольку читатель в них участ­вует сам.

Парантеза – самостоятельное, интонационно и графически выделенное высказывание, вставленное в основной текст и имеющее значение добавочного сообщения, разъяснения или авторской оценки, например: «В США от сальмонеллы (это вам не кури­ная слепота!) ежегодно умирает 4000 человек и болеют около 5 мил­лионов» (Изв. 1996).

Эта стилистическая фигура внутренне противоречива, поскольку, с одной стороны, разрушает барьер между автором и читате­лем, создает ощущение взаимного доверия и понимания, порожда­ет иллюзию перехода от подготовленной речи к неподготовленной, живой, с другой стороны, как всякий «прием», она вносит некото­рый элемент нарочитости. Не случайно парантеза нередко служит средством иронического, отстраненного изложения.

Риторическим восклицанием, по классическому определению, называется показное выражение эмоций. В письменном тексте эта псевдоэмоция оформляется графически (восклицательным знаком) и структурно: «С каждой разборкой подобного типа людям все вид­нее одно – как же в таком окружении тяжело спикеру!» (НГ. 1993). Восклицательный знак в таких высказываниях – это способ при­влечь внимание читателя и побудить его разделить авторское него­дование, изумление, восхищение.

Умолчание – указание в письменном тексте графическими средствами (многоточием) на невысказанность части мысли: «Хоте­ли как лучше, а получилось… как всегда» (МК. 1993). Многоточие – это заговорщическое подмигивание автора читателю, намек на из­вестные обоим факты или обоюдно разделяемые точки зрения.

Вторая группа фигур, занимающих важное место в языке га­зеты, – это повторы разных типов. Известная мудрость гласит: «Что скажут трижды, тому верит народ». Повторяющиеся сегменты фиксируются памятью и влияют на формирование отно­шения к соответствующей проблеме. Повторы могут создаваться средствами любого языкового уровня. На лексическом уровне это может быть буквальный повтор слов: «Поэт в Чечне – он больше, чем поэт» (Т. 1996); или столкновение в одной фразе паронимовпарономазия: «Артур – начинающий бизнесмен и, возможно, в жизни руководствуется не столько классовыми соображениями, сколько кассовыми» (Изв. 1996). К лексическим повторам относится и повтор, затрагивающий глубинную семантику, так называемый эпанодосповтор с отрицанием, которое может быть выражено морфемой или служебным словом: «Выбор в отсутствии выбора» (МН. 1996); «И жертвы их беззакония стали жертвами закона» (МН. 1996).

На морфологическом уровне это полиптотонповтор слова в разных падежных формах: «А какое еще может быть настроение у лидера КПРФ, когда он выступает во Дворце имени Ленина, на­ходящемся на площади имени Ленина, где стоит памятник Лени­ну?» (Изв. 1996).

На синтаксическом уровне повтор может затрагивать струк­туру предложения (ср. рассмотренные выше серии вопросов).

Повтор – это важнейший стилеобразующий компонент газе­ты, выходящий далеко за рамки фигур речи, затрагивающий макроструктуру текста, как, например, повтор информации в заголов­ке, в водке и непосредственно в тексте статьи. Здесь же следует упомянуть и повторные обращения к теме в условиях газетной кампании. Столь значительное место, занимаемое повтором в газете, объ­ясняется его способностью не только оказывать эмоциональное воз­действие, но и производить изменения в системе «мнения – ценнос­ти – нормы».

Третье место по частоте употребления в тексте занимает апп­ликациявкрапление общеизвестных выражений (фразеологи­ческих оборотов, пословиц, поговорок, газетных штампов, сложных терминов и т. п.), как правило, в несколько измененном виде, на­пример: «Требовали дать Горбачеву десять лет без права переписки с Маргарет Тэтчер» (Изв. 1996); «Тут уж, как говорится, из «Ин­тернационала», слова не выкинешь» (Изв. 1996); «Кому еще неясно, что в случае успеха на выборах президента России Геннадию Зю­ганову придется работать в плотных слоях товарищеской атмосфе­ры?» (Изв. 1996).

Аппликация совмещает в себе два, вида речевого поведения – механическое, представляющее собой воспроизводство готовых речевых штампов (ср. (в билетной кассе): «Два до Москвы», (в магазине) «Два молока»), и творческое, «не боящееся» экспериментировать с языком. Использованием аппликации до­стигается сразу несколько целей: создается иллюзия живого обще­ния, автор демонстрирует свое остроумие, оживляется «стершийся» от многократного употребления устойчивого выражения образ, текст украшается еще одной фигурой. Однако журналист должен следить, чтобы в погоне за выразительностью не возникало двусмысленности и стилистических недочетов вроде: «Поэтому не стоит возмущаться, господа-джентльмены; когда русские яйца – в кои веки – осмели­ваются учить американских куриц инспекции» (Изв. 1996).

Аппликация не только отражает массовое сознание, но и участвует в его формировании, поэтому фамильярные фразы типа: «Сколь­ко стоит «договор на четверых» (МК. 1996); «Они то на троих делили нашу Державу, то сейчас хотят на троих собрать» (3. 1996) – выдают недостаток вкуса и здравого смысла у автора.

Наконец, структурно-графические выделения. К ним относят­ся сегментация, парцелляция и эпифраз. С помощью этих фигур внимание читателя обращается на один из компонентов высказывания, который в общем потоке речи мог бы остаться незамеченным.

Сегментация – это вынесение важного для автора компо­нента высказывания в начало фразы и превращение его в само­стоятельное назывное предложение (так называемый именитель­ный представления), а затем дублирование его местоимением в оставшейся части фразы, например: «Обмен купюр: неужели все напрасно?» (МК. 1993).

Парцелляция – в письменном тексте отделение точкой одно­го или нескольких последних слов высказывания для привлечения к ним внимания читателя и придания им нового звучания, например: «Процесс пошел. Вспять?» (КП. 1993).

Эпифраз, или присоединение, – добавочное, уточняющее предложение или словосочетание, присоединяемое к уже закон­ченному предложению, например: «Кто мог бы подумать, что во­прос об этом поставят боннские политики, да еще социал-демокра­ты?» (Изв. 1996).

Из трех фигур только эпифраз дает приращение информации, а остальные просто предоставляют журналисту возможность рас­ставить логические акценты.

Особую роль в любом выразительном тексте играют сравнения. В прессе они обычно оформляются как структурно и графически выделенные сравнительные обороты (предложения) или вводятся лексемами «наподобие», «похож», «напоминает», напри­мер: «В древние времена на Руси относились к бороде так же фа­натично, как большевики к партбилету» (КП. 1996); «Но она мало похожа на систему в строгом смысле слова. Скорее – на некую суспензию, без жесткой внутренней связи элементов» (МН. 1996).

Еще античными логиками было строжайше запрещено исполь­зовать сравнения и метафоры для доказательства. Считалось, что они искажают мысль, ибо выдают за тождественные те предметы, которые лишь подобны. Поэтому и кажутся в газете неуместными фразы типа: «Вместе с землей, как крепостных «на вывоз», он раз­дал в плен инородцам тридцать миллионов цветущего русского населения» (3. 1996).

Все фигуры речи благодаря их формульной отточенности и завершенности прекрасно подходят для газетных заголовков, поэ­тому содержащие их фразы нередко оказываются графически вы­деленными, с них начинает читатель знакомство с газетой, их замечает раньше других речевых приемов.

Троп – это любая языковая единица, имеющая смещенное значение, т. е. второй план, просвечивающий за буквальным зна­чением. Взаимодействие и взаимообогащение двух смыслов явля­ется источником выразительности.

Самое важное место среди тропов занимает метафора – пере­нос имени с одной реалии на другую на основании замеченного между ними сходства. Способность создавать метафоры – фунда­ментальное свойство человеческого сознания, поскольку человек познает мир, сопоставляя новое с уже известным, открывая в них общее и объединяя общим именем. С метафорой связаны многие операции по обработке знаний – их усвоение, преобразование, хра­нение и передача.

Кроме того, метафора служит одним из способов выражения оценки, а нередко приобретает статус аргумента в споре с оппонен­тами или при их обличении (по определению Н. Д. Арутюновой, «Метафора – это приговор без суда»).

Негативная оценка при использовании метафоры формирует­ся за счет тех неблагоприятных для объекта метафоризации ас­социаций, которые сопровождают восприятие созданного автором образа: «С другой стороны, надо признать, что в общественном смыс­ле деятельность «Правды», и «СР», и «Завтра» не совсем бесполез­на: она канализирует накопившиеся в стране эмоциональные не­чистоты. Конечно же, такая односторонность сантехнического сер­виса возможна до определенной поры. Использование этой системы для подачи питьевой воды и позитивных идей не подходит» (Богомолов Ю. Печатный голос оппозиции: признаки мутации // МН. 1996. 25 авг. – 1 сент. № 34).

Образы, в которых осмысливается мир, как правило, стабиль­ны и универсальны внутри одной культуры, что дало возможность американским исследователям Дж. Лакоффу и М. Джонсону выде­лить их и описать. Это образы вместилища, канала, машины, развития растения или человека, некоторых форм человеческой деятельности, такой простейшей, как двигательная (например, мор­гать, хлопать, скакать), или более сложных (строить, выращи­вать, воевать). Политика как неуловимое соединение умственной, речевой и социальной деятельности человека осмысляется в тех же базовых образах: машины и механизмов («ритм колебаний полити­ческого маятника», «предвыборная машина», «нейтронные ускори­тели реформ»), дороги как частного случая метафоры «канала» и связанных с ней средств передвижения («президентская гонка»,, «обочина жизни»), растения («ростки демократии», «корни национального конфликта»), войны («план торпедировался», «взрыв не­довольства», «экономическая блокада»), более честной борьбы – спортивной («политический Олимп», «вступил в игру его главный соперник»). Наконец, особую роль в осмыслении политики как не­искренней деятельности играет метафора театра или цирка («по­литическая арена», «политический фарс», «политический сценарий», «закулисные маневры»). Ломка общественной и экономической жизни часто приводит к изменению характера базового образа. Так, «броненосец брежневской экономики» сменяется «клячей россий­ской экономики». Несмотря на то что образ от многократного упот­ребления метафоры стирается, связанная с ним положительная или отрицательная оценка сохраняется, поэтому для одних и тех же явлений газеты разных направлений выбирают разные базовые об­разы, например, распад СССР демократическая пресса называет «де­лением счетов в коммунальной квартире», а коммунистическая – «метастазами суверенитетов». Доля тех или иных базовых образов в осмыслении политической ситуации в стране в разные эпохи может меняться. Так, при тоталитарных режимах возрастает роль военной метафоры, и этот факт не только отражает протекающие в обществе процессы, но и побуждает человека к деятельности в русле избран­ной метафорики. Как утверждают Дж. Лакофф и М. Джонсон, всей нашей деятельностью управляют нами же созданные метафоры. Поэтому журналист должен относиться к выбору метафорического обо­значения так же, как шахматист относится к выбору хода.

Для общества, которое находится в стадии реформирования, сопровождающегося кризисными явлениями, типична метафора «бо­лезненного состояния» или «медицинская метафора», получившая широкое распространение на страницах современной российской прессы: «паралич (импотенция) власти», «метастазы насилия», «ви­рус необольшевизма» и др. В некоторых случаях развернутые ме­тафоры этого типа лежат в основе организации целых текстов: «Итак, мы <…> мягко говоря, доходим. Болячек накопилось столько, что удивительно, как еще дышим. Тут вам и гиперинфляционный криз, и энергетическая кома, и раковая опухоль коррупции, и эпидемия преступности. Не говоря уж о националистических психозах, не­держании власти и истощении центральной нервной системы уп­равления» (Хургин А. Необратимый процесс лечения // МН. 1994. 20–27 марта).

Метафора может быть не только средством познания мира, но и украшением в речи. Даже стертые метафоры иногда осознаются журналистами как чересчур образные для газетного стиля. В этом случае в качестве, «извинения» за неуместное употребление эстетикогенного слова авторы используют кавычки, например: «Добавим к этому все рыбное многообразие морских «огородов», которые грабили браконьеры» (Изв. 1996); «Но чтобы стать действительно демократической оппозицией, «Яблоко» должно решительно спус­титься с элитарно-политических «высот» в социальные «долины»…» (МН. 1996); «Полуостров оказался прочно привязанным к украин­ской «колеснице» (П. 1996).

Неверное понимание демократии как ослабления контроля, в том числе и за формой выражения мысли, привело к распростране­нию в языке газеты физиологической метафоры типа «импотенция силового фактора» (З. 1996). Грубая и бранная лексика намного экс­прессивнее разговорной и даже жаргонной, так что физиологичес­кая метафора прежде всего отражает накал страстей в обществе, однако журналистам не следует забывать, что соблюдение этичес­ких норм является важным принципом в любой цивилизованной стране.

К распространенным стилистическим ошибкам относится на­рушение семантической сочетаемости между метафорической но­минацией и связанными с нею словами. Необходимо, чтобы в слово­сочетании устанавливалась связь не только с переносным, но и с буквальным значением слова. Некорректны высказывания типа: «Ельцин выступил со своей предвыборной платформой» (МК. 1996), поскольку в буквальном значении слово «платформа» не сочетает­ся со словом «выступать». Оживление стертых метафор, дающее интересные результаты в художественной литературе (например, у Маяковского банальное «время течет» трансформируется в «Вол­гу времени»), в газете не всегда оказывается уместным, особенно если название природного явления привлекается для обозначения сугубо бытовых ситуаций, как, например, возникшее из метафоры «лед тронулся» высказывание: «На замерзшей реке жилищных про­блем начался ледоход» (МК. 1996). В этом случае вместо ожидаемого эффекта – поэтизации жилищных проблем – происходит обрат­ное – депоэтизация ледохода. В отличие от поэта журналисту не нужно совершать переворотов в метафорике, однако это не означает снижения требовательности к языку.

Широко распространен в языке газеты каламбур, или игра слов, – остроумное высказывание, основанное на одновременной реализации в слове (словосочетании) прямого и переносного зна­чений или на совпадении звучания слов (словосочетаний) с раз­ными значениями, например: «Коммунистам в Татарстане ничего не светит, даже полумесяц» (Изв. 1996).

Вовлекая читателя в игру, журналист будит в нем интерес к своей речевой деятельности, проявляет себя как языковая личность и делает заявку на лидерство. Как и в любой другой ситуации, лидер может быть положительным или отрицательным героем. Употребляя грубые и откровенно пошлые каламбуры типа: «Отны­не мы сможем вступить со всем миром прямо на улице в открытую связь. Телефонную, конечно» (МК. 1996), журналист явно наруша­ет нормы общения.

Еще один близкий метафоре троп – персонификация. Это перенесение на неживой предмет функций живого лица. Одним, из признаков дегуманизации современного общества является вы­ворачивание этого тропа и создание антиперсонификации. Люди получают статус вещей, в результате чего появляются такие стро­ки: «Город-герой встретил товарища Зюганова хлебом и солью и девушками в национальном смоленском убранстве» (МК. 1996). От­страненное, ироническое отношение к жизни в этом случае пере­растает в откровенный цинизм.

Из устной публичной речи в язык газеты проникает аллегория – такой способ повествования, при котором буквальный смысл це­лостного текста служит для того, чтобы указать на переносный смысл, передача которого является подлинной целью повество­вания, например: «Ельцин бросал вызов судьбе. А она его вызов не принимала – такая капризная дама, уступала ему без боя. Может, не хотела связываться» (СР. 1996). Аллегория позволяет сделать мысль об абстрактных сущностях конкретной и образной.

Конкурирующим с метафорой тропом является метонимия – перенос имени с одной реалии на другую по логической смеж­ности. Под логической смежностью понимают соположенность во времени или пространстве, отношения причины и следствия, озна­чаемого и означающего и им подобные, например: «Как сообщил в понедельник в Вашингтоне офис вице-президента Альберта Гора…» (Изв. 1996).

Ученые установили, что существуют два принципиально раз­личных типа мышления – метафорический и Мето­нимический, за которые отвечают разные полушария головного мозга. Тот или иной тип мышления может доминировать у разных авторов, однако не только этим объясняется распростра­ненность метонимии в газете. Этот троп позволяет экономить рече­вые усилия, поскольку предоставляет возможность заменять опи­сательную конструкцию одним словом: «офис» вместо «сотрудники офиса», «ранний Ельцин» вместо «Ельцин раннего периода своей политической карьеры». Этим свойством объясняется широкое рас­пространение метонимии в разговорной, речи. Выбирая данный троп, журналист решает несколько задач: вносит в язык газеты черты неподготовленности, разговорности, экономит место на газетной полосе, конкретизирует мысль. Другая сторона метонимии – спо­собность обобщать – тоже оказывается полезной для газеты, поскольку позволяет не указывать на конкретных лиц. Так, напри­мер, при описании авиакатастрофы журналист может воспользо­ваться словами «земля» и «борт» («Однако и «земля» и «борт» счи­тали себя зрячими» (Изв. 1996)) вместо указаний на конкретных сотрудников наземных служб слежения за полетом и членов эки­пажа. Заложенная в метонимии способность к деперсонификации позволяет передавать шутливое или ироническое отношение к че­ловеку, например: «Касса пришла» (П. 1996), – о человеке, выпла­чивающем деньги.

К метонимии очень близка синекдоха – перенос имени с це­лого на его часть и наоборот: «Над нашей территорией может беспрепятственно летать любой, кто достал «борт» и горючее» (Изв. 1996). Синекдоха этого типа может проникать в газету из жаргонов или создаваться автором в соответствии с его саркастическим от­ношением к тому, что он описывает. В том и в другом случае она снижает стилистический статус, речи. Другая разновидность этого тропа – синекдоха числа, т. е. указание на единичный предмет для обозначения множества или наоборот, – обычно повышает стилистический ранг высказывания, поскольку единичный пред­мет, соединяющий в себе черты многих подобных предметов, суще­ствует лишь как абстракция, идеальный конструкт, и умозритель­ный, идеальный мир описывается текстами высокого стиля: «Указ оптимисты расценивают как хороший импульс для ударного труда российского пахаря на весенней борозде» (Т. 1996).

Использование синекдохи числа при описании отрицательно оцениваемых событий придает повествованию иронический отте­нок: «Оскудевшее российское поле в лучшем случае получит раз в 30 удобрений меньше, чем в прежние, благополучные весны» (Т. 1996).

Ироническая окраска может также создаваться антономазией – употреблением имени собственного в нарицательном зна­чении или наоборот: «Примерно в то же время в Азове готовился к отъезду в неведомые Палестины некто Альберт Жуковский» (Изв. 1996).

Отстраненное ироническое повествование стало чуть ли не глав­ной чертой альтернативной советской литературы. В процессе демократизации средств массовой информации образ независимого наблюдателя, не принимающего старой системы ценностей и не навязывающего своей, все подвергающего непредвзятому крити­ческому анализу, появился на страницах печати. В связи с этим важную роль начинает играть антифразис – употребление слова или выражения, несущего в себе оценку, противоположную той, которая явствует из контекста. Так, в рассмотренном выше при­мере имя собственное «Палестина» с заложенной в нем высокой оценкой, (этот регион ассоциативно связан со святыми местами) употребляется вместо выражения «в неизвестном направлении», заключающего в себе отрицательную оценку. Антифразис имеет две разновидности: иронию (завышение оценки с целью ее понижения) и мейозис (занижение оценки с целью ее повыше­ния). Так, фраза: «Короче, налицо некоторый повод для ликования крестьянства» (Т. 1996) – явно иронична, поскольку слово «лико­вание» относится к высокому стилю и содержит завышенную оцен­ку того бытового явления, которое оно называет. Напротив, в пред­ложении: «Мы (Эквадор. – Авт.) чувствуем свою вину за то, что банановая кожура очень часто появляется на московских улицах» (МК. 1996) – притворно занижена самооценка, т. е. читатель имеет дело с мейозисом.

Предельным, наиболее резким и жестким выражением иронии является сарказм: «Затем новенький кандидат в президенты вышел на улицу пообщаться в капелистый апрельский день с наро­дом, часть которого охраняли спецслужбы, да так бдительно, что улица Куйбышева (Ильинка) была запружена спецмашинами и людьми в добротных черных пальто» (П. 1996).

Аллюзия в строгом смысле не является тропом или фигурой. Она представляет собой прием текстообразования, заключающий­ся в соотнесении создаваемого текста с каким-либо прецедент­ным фактом – литературным или историческим. Аллюзия – это намек на известные обстоятельства или тексты. Содержащие ал­люзию высказывания помимо буквального смысла имеют второй план, заставляющий слушателя обратиться к тем или иным воспо­минаниям, ощущением, ассоциациям. Текст как бы приобретает второе измерение, «вставляется» в культуру, что и породило тер­мин «вертикальный контекст».

По содержанию аллюзии подразделяются на историчес­кие и литературные. Первые строятся на упоминании исторического события или лица. Литературные аллюзии основаны на включении цитат из прецедентных текстов (часто в измененном виде), а также на упоминании названия, персонажа какого-либо ли­тературного произведения либо эпизода из него. Встречаются и сме­шанные аллюзии, обладающие признаками как исторической, так и литературной аллюзии: «После августа девяносто первого в одно мгновение не стало трех китов, на которых все держалось: рухнула партия, развалилось союзное государство, приказала долго жить со­циалистическая ориентация. Все смешалось в России» (OR 1993).

В газетных текстах используются следующие разновидности литературной аллюзии:

1. Литературные цитаты-реминисценции, имена персонажей, названия произведений и т. д.: «Человек – это звучит горько» (КП. 1995); «Все счастливые жители нашей деревни похожи друг на друга, а несчастные? Каждый «по-своему» (Изв. 1996).

2. Видоизмененные высказывания ученых, политиков, деяте­лей культуры и т. д.: «Возникла почти революционная ситуация, когда низы не хотят жить по-старому, а верхи не могут управлять . никак. Ни по-старому, ни по-новому» (КП. 1995).

3. Библеизмы (факты, имена, фразы из Ветхого и Нового. Заве­та): «Служба воздушного движения грубо нарушила наставления по производству полетов – своего рода «Отче наш» авиаторов» (Изв. 1996).

4. Цитаты, в том числе трансформированные, из популярных песен: «Любимый урка может спать спокойно» (КП. 1993); «Что ж в июне капитан может стать майором» (Изв. 1996).

5. Измененные названия теле- и видеофильмов, фразы из по­пулярных фильмов и телепрограмм, рекламы: «Виртуальный офис – это реальность» (МН. 1996); «Внимание: всем послам!» (МК. 1993); «Куриные окорочка все-таки полетят в Россию» (Изв. 1996).

6. Трансформированные крылатые выражения: «Теперь все будет просто: пришел, увидел, поменял» (МК. 1996); «Третья сила» умерла. Да здравствует «Третья сила»?» (МК. 1996).

7. Названия живописных полотен, скульптур и других произ­ведений искусства: «Однако юные бойцы оппозиции отвергают на­силие и уверяют, что не возьмут в руки оружие пролетариата» (Изв. 1996); «Перекуем Иванов на Абаев» (МК. 1996).

Разумеется, здесь перечислены далеко не все разновидности литературной аллюзии. Но и по приведенным примерам видно, что вертикальный контекст в печати нередко строится из компонентов так называемой массовой культуры. Это вполне естественно для данной сферы общения: пресса ориентирована на массового адре­сата. Последнее, несомненно, сказывается на «качестве» аллюзий: ведь для того, чтобы разгадать «аллюзийный ребус», нужно понять смысл аллюзии и хотя бы приблизительно знать ее источник.

И все же в печати часто встречаются сложно построенные, эстетически привлекательные, насыщенные глубоким смыслом ал­люзии. Такие аллюзии чаще всего многофункциональны: они раз­двигают временные рамки и расширяют культурное пространство текста; обогащают его смысловыми и эмоциональными оттенками (в том числе создают предпосылки для возникновения у читателя разнообразных ассоциаций); служат средством выражения оценки и создания комического эффекта; используются для усиления ар­гументации; наконец, способствуют формированию имиджа жур­налиста как человека высокой культуры, ср.: «Звезда, под которой родился будущий член Политбюро, оказалась пятиконечной, крас­ной и счастливой. Он принадлежал к первому чисто советскому поколению, с младых ногтей убежденному в том, что учение Марк­са всесильно, потому что верно, а верно, потому что всесильно» (МН. 1994). Типично аллюзийный прием – «расширение» извест­ного ленинского высказывания о марксизме путем перестановки слов, обозначающих причину и следствие, – значительно модифи­цирует смысл фразы и придает ей характер иронической оценки.

Как и вообще в прессе, в сфере создания и использования ал­люзий в печати наряду с тенденцией к экспрессивности (которая здесь, несомненно, является ведущей) действует и тенденция к стандартизованности. Создаются своего рода аллюзийные стереотипы, которые с небольшими видоизменениями (или вообще без измене­ний) тиражируются разными изданиями: «Любимый урка может спать спокойно» (КП. 1993) – «Любимый город может спать спокой­но?» (Изв. 1996); «Сколь бы фантастически много денег ни было – Боливар не вынесет двоих» (КП. 1994) – «Боливар не вынесет дво­их» (заголовок: МК. 1995). Все сказанное об аллюзиях еще раз под­тверждает вывод В. Г. Костомарова о природе языка, прессы: «Яв­ным отличием газетного языка служит то, что вследствие высокой и интенсивной воспроизводимости отдельных вырабатываемых средств языка он как раз не претендует на их закрепление и, напротив, императивно тяготеет к их непрерывному обновлению» [14, 257].

Действие в средствах массовой информации двух тенденций – к стандартизованности и экспрессивности, – разумеется, не огра­ничивается использованием тропов и фигур речи. Например, стрем­ление к речевой выразительности нередко проявляется в создании новых наименований, отсутствующих в словаре, – окказиона­лизмов. Вот несколько примеров из газет последних лет: путчелюб, кинороддом, гайдарономика, съезданутый, восъмидерасты, коржаковизм, демократ-расстрига. На следующий день после произошед­шего несколько лет назад катастрофического падения курса рубля газеты выходили с заголовками типа: Рублепад; Отрублилисъ.

Стремление к экспрессии порой приводит к противоположно­му результату – к созданию штампа, одному из воплощений стан­дарта. Штампы были очень широко распространены в печати со­ветского периода. Штамп представляет собой изначально образное, но в силу своего постоянного употребления утратившее свою экс­прессию выражение. Наиболее яркий пример штампа – это не так давно часто встречавшиеся на страницах газет метафоры и пери­фразы (описательные обороты, заменяющие прямые наименования), наподобие следующих: черное золото (нефть) зеленый часовой (лес), флагман индустрии, эстафета поколений, правофланговые пятилетки, труженики полей, работники прилавка. Штамп – это «ока­менелая фразеология», в которой неправомерно продолжают «ус­матривать стилистическое назначение воздействия» [11, 158].

Именно псевдообразность штампа служит основной Причиной его негативной оценки, которая, кстати, может быть выражена не только прямым оценочным суждением, но и пародией или оценкой-образом в художественном тексте, ср.: «Нацелив на верстку острый свой карандаш, Ермолкин пристально вглядывался в напечатанные слова и ястребом кидался, если попадалось среди них хоть одно живое. Все обыкновенные слова казались ему недостойными нашей необыкновенной эпохи, и он тут же выправлял слово «дом» на «зда­ние» или «строение», «красноармеец» на «красный воин». Не было у него в газете ни крестьян, ни лошадей, ни верблюдов, а были труженики полей, конское поголовье и корабли пустыни. Люди, упомянутые в газете, не говорили, а заявляли, не спрашивали, а обращали своей вопрос. Немецких летчиков Ермолкин называл фа­шистскими стервятниками, советских летчиков – сталинскими со­колами, а небо – воздушным бассейном или пятым океаном. Осо­бое место занимало у него в словаре слово «золото». Золотом назы­валось все, что возможно. Уголь и нефть – «черное золото». Хло­пок – «белое золото», газ – «голубое золото». Говорят, однажды ему попала заметка о старателях, добытчиках золота, он вернул заметку ответственному секретарю с вопросом, какое именно золо­то имеется в виду. Тот ответил: обыкновенное. Так потом и было написано в газете: добытчики золота обыкновенного» (Войнович В. Претендент на престол). Данная оценка-образ позволяет судить и о других причинах (помимо псевдоэкспрессии) негативной оценки штампов. Это, например, их идеологизированная оценочность; от­тенки псевдопатетики, привносимые ими в текст; наконец, возмож­ность использования их в качестве одного из средств языковой лжи и демагогии.

Штампы не следует смешивать с клише – «положительными конструктивными единицами» (Н. Н. Кохтев), которые представля­ют собой не претендующие на образность и экспрессивность оборо­ты, служащие для экономии мыслительных усилий, упрощения операций по созданию и восприятию текста, без которых, как отме­чал швейцарский лингвист Ш. Балли, нельзя было бы писать «бы­стро и правильно». Это сочетания типа: мирное сосуществование, по­нижение уровня -жизни, государственное, регулирование цен. Часто они создаются по типовым моделям на основе базовых слов: проблема (научная, хозяйственная, правовая); вопрос (балканский, сложный, бытовой); дух (времени, перемен); мир (науки, бизнеса, детства).

Наряду с действием тенденций к стандарту и экспрессии од­ной из характерных черт дискурса периодической печати является полистилизм – возможность использования языковых средств, различных по стилевой принадлежности и нормативному стату­су: книжных и разговорных, относящихся к основному фонду сло­варя и.его периферии, пафосных и сниженных, терминов и жарго­низмов. Важно, чтобы их употребление диктовалось критериями «уместности и сообразности», а не языковым вкусом лингвистичес­ки невзыскательного читателя и тем более не стремлением к подражанию языку улицы». Средства массовой информации в значительной степени определяют нормы языка и общения, и тем более велика их ответственность за то, чтобы эти нормы отвечали луч­шим культурным традициям.

Резюме

Специфика языка средств массовой информации определяет­ся особенностями коммуникативной ситуации, которую он обслу­живает. Дискурс массовой коммуникации характеризуется как дистантный, с индивидуально-коллективным субъектом и неизвест­ным, количественно неопределенным массовым рассредоточенным адресатом. Цель коммуникации включает информационную, комментарийно-оценочную, познавательно-просветительную, персуазивную (воздействующую) и гедонистическую составляющие, причем информационная функция считается первичной. Важнейшей кате­горией дискурса массовой коммуникации является информацион­ное поле. В значительной степени оно формируется за счет иерар­хически организованной новостийной информации и при отсутст­вии тематических ограничений должно принимать вид адекватно отражающей действительность информационной мозаики, однако реально могут возникать «сдвиги» в сторону позитивной или нега­тивной информации. Общепризнанными считаются только два вида ограничений на распространение информации – институциональ­ное (юридически закрепленное) и конвенциональное (прежде всего этическое), все остальные ограничения являются нарушением ин­формационной нормы. К ним, в частности, относится распростране­ние недостоверной информации. Практика «черной» и «серой» про­паганды выработала дезинформационные универсалии, однако и читатель, в свою очередь, научился узнавать в тексте приемы, мас­кирующие ложь, – маркеры лжи. Оценка (прагматическая сторона информации) неотделима от фактов (предметно-логической состав­ляющей информации). В ней выражены позиция автора, его систе­ма ценностей, представления о происходящем. Оценка тесно связа­на с категориями свой/чужой, искренний/лживый. В журналист­ской практике сложились типовые объекты оценивания: оппонен­ты, их высказывания и действия, отдельные слои населения, обще­ственные институты, общественные явления. Оценка является важ­ным, а иногда и основным средством аргументации и может меняться вплоть до полярной в зависимости от целей коммуникации или под влиянием социальных факторов. Ее использование в аргументативной функции регулируется этическими нормами и ритори­ческими правилами. Эти ограничения удается обходить с помощью косвенных оценок, к которым, в частности, относятся контексты самодискредитации. Риторическое усиление речи достигается с помощью стилистических фигур и тропов. Их использование отвечает двум основным тенденциям языка газеты: стремлению к стандартизованности и к экспрессивности. Основная выразительная нагрузка пада­ет в газете на четыре типа фигур: вопросы, повторы, аппликации и структурно-графические выделения. Тропы не только украшают текст, но и помогают осмыслить действительность, структурируя ее и смещая акценты. Некоторые изначально выразительные средства языка, употребляемые в печати, постепенно превращаются в штам­пы, которые являются одним из воплощений стандарта. Средства массовой информации в значительной степени определяют нормы языка и общения, и тем более велика их ответственность за то, что­бы эти нормы отвечали лучшим культурным традициям.

Контрольные вопросы

1. Какова основная черта языка газеты?

2. Что такое фигуры речи? Какие группы фигур речи встреча­ются в текстах периодической печати?

3. Что такое тропы? Какие тропы можно встретить на страни­цах печати?

4. Каковы функции фигур речи и тропов в текстах периоди­ческой печати?

5. Что такое аллюзия? Какие типы аллюзий вы знаете? Какую роль играет аллюзия в газетном тексте?

6. Чем различаются штампы и клише?

Хрестоматия

I. Разговорная речь

Разговорная речь – основная функциональная разновидность кодифицированного литературного языка. В ней проявляются вся неофициальная жизнь людей, все нюансы человеческого поведе­ния, отношений с другими людьми, переживаний и настроений. Мгновенный, симультанный характер чувства-речи-мысли скры­вает сложность процесса речевого общения, его зависимость от мно­гих факторов: психофизиологических, возрастных, социальных, культурных, интеллектуальных, ситуативных.

Разговорная речь – это целенаправленное человеческое поведение. Формирование целевой установки говоря­щего начинается с общих процессов ориентировки и заканчивается отчетливым предвосхищением сообщаемого (коммуникативной ин­тенцией). В речи говорящий всегда заявляет о себе как о личности с присущими ей индивидуальными особенностями мировосприятия и языковой компетенции. Необходимым условием речевого обще­ния является коммуникативная заинтересованность адресанта и адресата (адресатов), которая обусловливает главный принцип об­щения – паритетность его участников, вне зависимости от социокультурных характеристик и психологических ролей.

Умение слушателя проникнуть в коммуникативный замысел говорящего – основное условие успешного речевого общения. Слу­шатель проделывает огромную работу по интерпретации речевого потока, по переосмыслению ранее сказанного, по соотнесению своей «модели» понятого с реальными фактами и поведением собеседни­ка. Именно в этой разновидности литературного языка имеет место самое сложное взаимодействие между говорящим и слушающим, самое жесткое требование ситуативного реплицирования, наиболее активный характер интерпретации и эвристичность процессов по­стижения смысла.

В разговорной речи проявляются общие и индивидуальные особенности внутренней речи говорящего: его поиски нужной син­таксической конструкции, подходящего слова в определенной син­таксической позиции, повторы, выбор средств поддержания диало­га, паузы обдумывания и т. д. Именно в неподготовленной, живой речи находят свое подтверждение положения теории речевой дея­тельности: логические структуры и языковые конструкции не пол­ностью соотносительны, т. е. равны друг Другу; существуют законы невыражения структур мысли; существуют явные и неявные спо­собы выражения смысла, выборочное отражение «положения дел» или «картины мира».

Разговорная речь показывает сознательный характер форми­рования линейной организации речи говорящим, его ориентацию на мир слушателя, прогноз его коммуникативных ожиданий и ре­акций. Это подтверждает контроль говорящего над способом высказывания, выражающийся во введении оборотов метарефлексии, поправок, уточнений.

Многообразие форм человеческой жизни рождает выбор тем речевого общения, стратегий речевого поведения, жанра общения и приемов воплощения чувства-речи-мысли. В разговорной речи су­ществуют свои специфичные средства привлечения внимания со­беседника, приемы экспрессивности, убеждения и особая, в зависи­мости от жанра речи, эстетика. Разнообразие материала в данном разделе хрестоматии обусловлено тем, что образцы современной разговорной речи отбирались по нескольким параметрам: по коли­честву участников общения (полилоги, диалоги, дневниковые запи­си), по форме (устная и письменная разновидности), по типу вы­бранной стратегии (направленная стратегия и ненаправленная, си­туативно обусловленные полилоги и диалоги), по жанрам (беседы, рассказы, разговор, письма, записки, поздравления, дневники), внут­ри жанров – по типам коммуникативной модальности: эпистемической, аксиологической, эмоциональной и др.




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.