Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Прагматика и риторика дискурса в периодической печати. Сфера субъекта и выражение оценки



Прагматика – в широком смысле этого термина – охватыва­ет весь комплекс явлений и обусловливающих их факторов, свя­занных со взаимодействием субъекта и адресата в разных ситуа­циях общения. Под прагматикой в более узком смысле понимают выражение оценки (действительности, содержания, сообщения, ад­ресата). (См.: [1, 8-14]). Риторика – это мастерство убедительной и выразительной речи. В § 36–37 основное внимание уделяется сфере субъекта и происходящим в ней изменениям, выражению оценки, средствам речевой выразительности, используемым в пе­риодической печати.

В рамках обсуждения вопроса об основном предназначении средств массовой информации и в лингвистических работах, и в выступлениях профессиональных журналистов уже давно ведется дискуссия о соотношении в газете (равно как и на радио и телеви­дении) «объективного» (то есть сугубо фактуальной информации) и «субъективного» (под которым обычно понимается оценка, связан­ная с намеренным воздействием на читателя, зрителя, слушателя). «Объективизм» полагает основную цель mass media в информиро­вании адресата, отводя субъекту роль едва ли не «вербального фотографа», беспристрастно фиксирующего события и факты. Еще в конце 20-х гг. Г.-О. Винокур писал: «Если язык вообще есть преж­де всего некое сообщение, коммуникация, то язык газеты в идеале есть сообщение по преимуществу, коммуникация, обнаженная и абстрагированная до крайних мыслимых своих пределов. Подоб­ную коммуникацию мы называем «информацией» <…> Газетное слово есть, конечно, также слово риторическое, т. е. слово выразительное, рассчитанное на максимальное воздействие, однако главной и спе­цифической особенностью газетной речи является именно эта преимущественная установка на голое сообщение, на информацию как таковую» [11, 229].

В современных выступлениях журналистов и критиков можно встретить негативные отзывы о «так называемой публицистике», которая порой весьма нелицеприятно приравнивается к «умению развешивать «сопли» по материалу» (Старков В. Интервью // Изв. 1989 2 сент; Он же. Следовать вкусам читателей // Московские ведомости. 1990. № 1). Со ссылкой на международные авторитеты в области массовой коммуникации провозглашается принцип полной отстраненности журналиста от сообщаемого, так как именно он соот­ветствует задаче прессы – информировать общество, а не рефор­мировать его (Богомолов Ю. Ведущие, уважайте своего зрителя // Изв. 1993 31 июля). Кстати, нарушение этого принципа нередко ставится в вину современной российской журналистике: «А не надо из журналистики делать высокий вид искусства, в связи с чем лю­бая газета в России превращается в толстый журнал. Журналисти­ка – такое же ремесло, как покраска заборов. Есть четкие струк­туры, на которых можно набить руку и, не будучи халтурщиком, делать все это автоматически. Западные журналисты всегда выда­ют на-гора чудовищное количество материала по сравнению с со­ветскими журналистами. Правда, пишут кратко и конкретно. В России же журналистика страшно неконкретная. Там репортера спросишь, сколько времени, он же не ответит «без пятнадцати пять». Он же еще час будет рассуждать о природе времени. Я читаю дайд­жест Радио «Свобода» с лучшими заметками из всех российских, газет. Все равно с американской прессой трудно сравнивать: Совер­шенно другой подход к журналистике. Здесь очень четко разделя­ют редакционный комментарий и репортерское освещение. А в Рос­сии эта грань смазана. Трудно найти статью во всей газете, кото­рую можно взять и ей поверить. Всегда проскальзывает тенден­ция» (Козловский В. Интервью // МН. 1993. 7 февр.).

Однако высказываются и другие, порой прямо противополож­ные взгляды на роль субъекта в средствах массовой информации, по-видимому, в большей степени учитывающие особенности прес­сы как общественного института и типа дискурса. В этом случае за субъектом признается право на ментальную и социальную активность; более того, проявление такой активности рассматривается как одна из максим деятельности журналиста: «Нашим журналис­там иногда лень углубляться в анализ; они выклевывают по зер­нышку отдельные факты и не задаются вопросом: а случайны ли эти факты <…> Кто, как не журналист, должен с гражданским чув­ством рассказывать людям, куда идет Россия, какие впереди труд­ности. Но для этого нужно изучать жизнь, точно ориентироваться в процессах. И главное – быть частицей многострадальной России <…> Чисто объективистская позиция – это не в традициях русской журналистики. Такая позиция похожа на дождь, который льет, где не нужно, а не там, где земля высыхает. Газеты с такой позицией умирают – это видно по итогам подписки» (Полторании М. Ин­тервью // МК. 1993. 14 авг.)! Нужно сказать, что и в советском лингвистическом газетоведении применительно к печати преобла­дало утверждение «диалектического единства организующе-воздействующей функции убеждения и информационно-содержательной функции сообщения» [18, 220], хотя персуазивность (воздействую­щий характер) газетного дискурса нередко понималась в духе гос­подствующих идеологем как проявление основной для советской прессы «агитационно-пропагандистской функции» и связывалась исключительно с идеологическим влиянием на массового читателя. В основе воздействия в сфере массовой коммуникации, несо­мненно, лежит присвоение адресатом содержащейся в тексте и зна­чимой для него информации. Что же касается формирования убеж­дений и мировоззрения, о чем говорилось в работах советского пе­риода, посвященных языку газеты, то идеологическая ориентация или переориентация реципиента (индивидуального или группово­го) возможна только в сложной структуре социальных и психологи­ческих воздействий, где средства массовой информации выступают в качестве одного из факторов. По мнению многих зарубежных ис­следователей массовой коммуникации, чаще всего она является неким «дополняющим» фактором закрепления существующих ус­ловий. Реже под воздействием массовой коммуникации происходят незначительные изменения в существующей системе «мнения – ценности – нормы». И уж совсем редко наблюдаются случаи кон­версии, то есть отказа от этой системы и перехода к новой. Послед­нее возможно, как правило, лишь в моменты серьезных социаль­ных сдвигов, когда привычные ценности и взгляды входят в проти­воречие с изменяющимися условиями материальной и духовной жизни (подробнее об этом см.: [2, 10–19]). Однако, как показали последние события в новейшей истории Советского Союза и Рос­сии, пресса («четвертая власть») обладает весьма значительным потенциалом воздействия на общественное сознание и в результате этого не только «закрепляет» существующие условия социальной жизни, но и может в определенные исторические моменты способ­ствовать изменению этих условий. Решающую роль играет здесь индивидуально-коллективный субъект «совокупного» газетного дис­курса (как и дискурса в других средствах массовой информации): изменяясь под воздействием сдвигов, происходящих в обществе, он оказывает ответное влияние на жизнь социума.

Как известно, субъект в коммуникации обладает сложной струк­турой. По мнению Е. Гоффмана, говорящий выступает в трех ипос­тасях: аниматора – того, кто произносит высказывание; автора – того, кто порождает высказывание; принципала – того, чья позиция выражена в высказывании (см. об этом: [4, 26]), При помощи этой триады может быть охарактеризовано не только психологическое и когнитивное «расщепление» субъекта, но и его социальная структура. Тогда (при известной детализации) структура субъекта в массовой коммуникации, скажем, применительно к тоталитарно­му обществу, может быть представлена следующим образом: автор – редактор – цензор – идеологический демиург. В период пере­стройки и особенно в постперестроечное время эта структура пре­терпевает существенные изменения. Постепенно ослабевает, а за­тем и «нулизуется» влияние государственной идеологии; исчезает, правда, временами напоминая о себе отдельными рецидивами, цен­зура; редактор утрачивает функции идеологического наставника и становится организатором коллектива журналистов, объединяемых общей позицией (при утрате, общности позиции журналистские кол­лективы обычно распадаются, как это произошло с «Комсомоль­ской правдой» и «Независимой газетой»). Результатом этого стала глобальная авторизация газетного дискурса, то есть совмещение в субъекте ролей автора и принципала. Субъект в современной массовой коммуникации не просто функционален – он выступает как личность со всеми особенностями ее ментали­тета, причем в структуре его целей все большую роль начинает играть стремление к самовыражению.

Авторизация газетного дискурса неразрывно связана с тремя видами «свобод», завоеванных прессой: тематической свободой (возможность избрания в качестве предмета описания или оценки любого фрагмента действительности), прагматической свободой (отсутствие внешней обусловленности оценки), сти­левой свободой (преобладание в тексте «слога» над «стандартом»).

Обратная сторона авторизации – чрезмерны и субъ­ективизм дискурса. Он проявляется, в частности, в том, что некоторые авторы вместо объективного описания ситуации, кото­рое заявляется заголовком текста, предлагают читателю некое само­изображение, выдвигая себя на передний план и используя все ос­тальное лишь в качестве фона. Этот авторский эгоцентризм находит адекватное лингвистическое выражение в гипертрофирован­ном Я-дейксисе. Вот, например, как описывает события грузино-абхазской войны один весьма известный литератор, проведший несколько дней в Абхазии: «Поднимаюсь (здесь и далее выделено нами. – Авт.) в здание администрации, в пресс-центр. Представ­ляюсь. Спрашиваю о диверсионной группе. Делаю заявку на про­пуск в зону военных действий. Выхожу <…> С заявкой на пропуск иду в военную комендатуру Абхазии. Сопровождает меня главный редактор газеты «Республика Абхазия» Виталий Чамамагуа – его «прикрепили» ко мне <…> Спрашиваю, какие силы у противника в Шромах <…> Упрямый, я портил кровь командующему не затем, чтобы глупо лезть под снаряды, а чтобы поговорить с солдатами на передовой, и в первую очередь с русскими» (Лимонов Э. Война в Ботаническом саду// Д. 1992. 22–28 нояб.). Ясно, что авторская установка в данном случае заключается в том, чтобы представить не столько ситуацию, сколько «себя в ситуации» – отсюда столь скрупулезное перечисление собственных состояний и действий, в том числе и чисто физических.

Цели субъекта, акты его взаимодействия с адресатом в сред­ствах массовой коммуникации часто реализуются в оценке (ее праг­матический смысл заключается в том, что субъект, выражая свое отношение к какому-либо явлению, осознанно или неосознанно пы­тается вызвать адекватное отношение у адресата).

Не требует особых доказательств утверждение, что оценка, выражаемая в текстах средств массовой информации, во многих случаях определяется социальными и идеологическими фактора­ми – она обусловливается задачами политической борьбы, проти­востоянием идеологий, потребностями позитивной идейной и мо­ральной самопрезентации, часто связанной со стремлением к ком­прометации оппонента. Нужно сказать, что в советском лингвисти­ческом газетоведении социальная оценочность нередко рассматри­валась как существенный признак «языка газеты», хотя это ут­верждение покоилось не столько на лингвистических, сколько на идеологических основаниях: «В публицистике, в средствах массо­вой информации и пропаганды все языковые средства служат в конечном счете задачам убеждения и агитации. Иначе говоря, ис­пользование языковых средств определяется во многом их соци­ально-оценочными качествами и возможностями с точки зрения эффективного и целеустремленного воздействия на массовую ауди­торию. Таким образом, социальная оценочность языковых средств, определяемая в конечном счете принципом коммунистической пар­тийности, выступает как главная особенность газетно-публицистического стиля, выделяющая его среди других функциональных сти­лей и проявляющаяся на всех «уровнях» его языка, но особенно явно и ярко в лексике» [26, 8].

Безусловно, по отношению к общественно-политической ситуа­ции в стране конца 70-х – начала 80-х гг. многое сказанное здесь вполне справедливо: глобальная идеологизированность всей, а не только партийной прессы; ориентация на формирование единого и цельного мировоззрения как на необходимый и наиболее важный результат деятельности органов печати; главенствующее положе­ние особого типа оценочности, при котором оценочные знаки сим­метрично распределяются по идеологическим объектам («наше» – «+», «не наше» – «-» Примерно так же оценивают особенности советской прессы доперестроечного периода и сами журналисты. Ср.: «Один эмигрант, в прошлом советский журналист, открывший на Западе свою газету, рассказывал о панике, которая охватила его, когда газете нужно было высказать мнение о произошедшем где-то политическом перевороте. Дома он не испытывал в таком случае никаких затруднений, сверху всегда сообщалось: хорошо это или плохо, «наш» или «не наш» какой-нибудь очередной политический деятель. Можно было с этим не соглашаться, но была ясность. Здесь же пришлось решать самому. И этот человек, всегда как ему казалось, самостоятельный в суждениях и независимый во мнениях, обнаружил, что еще как зависим! В него въелось ожидание первоначального толчка в жизни <…> Наша информационная жвач­ка строилась так, чтобы имитировать, пусть примитивно, мысли­тельный процесс. Вкушающий ее человек был убежден, что он дума­ет. На деле ему вовсе не требовалось включать собственные мозги, извилины сами пошевеливались вслед за указкой» (Чернов В. И мы перестали смеяться // Огонек. 1989. № 37).

Идеологический примитивизм, навязываемый политическим истеблишментом, находил адекватное выражение в языке: «В командировку за классовой, ненавистью ездили не только великие, ездили и прочие, помельче, которые знали, что писать об Америке еще до того, как туда приехать. Идеологическая бдительность про­являлась в том, чтобы не проговориться <…> Этот беглый экскурс в прошлое, мы считаем, уместен в преддверий рассказа о беседах в Центре русских исследований. Будут колкости и выпады с их сто­роны, но и мы не станем забывать про свою совсем недавнюю при­вычку говорить с оппонентами на языке политического мата. Ведь всего 6–7 лет назад мы, очутившись там, где очутились сегодня, писали бы про «логово заокеанских ястребов» или про «цитадель продажных писак и наймитов» (Васинский А., Шальнев А. Совето­логи у себя дома // Изв. 1989, 14 июля).

Нужно отметить, что в известном смысле биполярность оце­ночного поля в печати сохранялась и в дальнейшем, так как газеты, равно как и другие средства массовой информации, не могли не отражать расстановки политических сил в стране, где в разное время противоборствовали «демократы» (или «дерьмократы» в номинаци­онной трансформации оппонентов) и «коммунисты» («коммуняки»), «реформаторы» и «консерваторы», «левые» и «правые» (а затем «правые» и «левые» в традиционном значении этих политических терминов), «демократы» («демофашисты») и «национал-коммунис­ты» («национал-патриоты», «коммунофашисты», «красно-коричне­вые»), «правительство» (ВОР – временный оккупационный режим) и «парламент» («нардепы») и т. д. Что же касается традиции «политического мата», то она, пожалуй, даже укрепилась в перестроечное и постперестроечное время, поскольку освобождение от идео­логических уз сопровождалось процессом «вербального раскрепо­щения», и это могло иметь не только позитивные следствия. В ре­зультате в газетах появлялись и продолжают появляться такие тексты, в которых оценка политического оппонента находится либо на грани оскорбления, либо уже за этой гранью: «Хам – библейский персонаж. Он надсмеялся над своим отцом, и слово «хам» стало на­рицательным для всех, кому свойственно то, о чем идет речь, – хамство, т. е. крайнее пренебрежение нормами устоявшейся мора­ли, отсутствие стыда и совести. К/стыду нашему, другим словом нынешних правителей России назвать трудно <…> Бедный Хам! За что тебя тысячелетиями презирают живущие на земле? Ты же не­винное дитя по сравнению с нынешними властителями России» (Белоглинец В. Хамы у власти // М., 1993. Июль. № 60.); «Навоевав­шись на американском фронте, Волкогонов и его шатия-братия сей­час брошены спасать фронт внутренний – российский <…> Слабо волкогонам разогнать Московский гарнизон и весь неблагонадеж­ный Московский военный округ <…> Безмозглым полторанинцам надо бы уразуметь: партизанские отряды, подпольщики, сопротив­ление появляются не потому, что об этом пишет «День» и говорит Невзоров, а потому, что есть оккупация» (Филатов В. Поход на Москву / Д. 1993. 18–24 апр.). А вот инвективы с другой стороны: «Оппозиция, как красивая женщина: хороша, пока молчит. Стоит только ей раскрыть свой прелестный ротик, сразу портится все впе­чатление: дура дурой. Хоть и ноги длинные. Зачем объединенная оп­позиция накануне референдума напечатала свою экономическую про­грамму, я не знаю <…> Если бы не корявые формулировки, я бы вооб­ще перепечатал эту программу целиком без всяких комментариев. И дело с концом. Прочитал, плюнул и пошел голосовать за президен­та. Не за этих же полудурков» (Лапик А. Пусти козла в экономику – пятилетка и начнется // МК. 1993. 17 апр.).

Оценки нередко заменяют в прессе логическую аргументацию, точнее, будучи рассчитанными на эмоциональное восприятие чита­телем, сами приобретают характер аргументов (или псевдоаргументов). Известной уловкой, позволяющей побеждать противника в споре, является «готтентотская мораль»: одни и те же поступки «своих» и «чужих» меряются разными мерками. Этот принцип уза­конен в прессе. Достаточно взглянуть на то, как характеризуется предвыборная кампания «своего» и «чужого» кандидата: для «свое­го это «попытка покорения политического Олимпа», «чужой» же «стремится взять банк уже в первом туре» (МК. 1996). Все, что делает «свой», хорошо и благородно или, по крайней мере, достойно оправдания, а поступки «чужого» фальшивы и неблаговидны. В то же время искренность политического деятеля оказывается одной из главных черт, подвергаемых оценке в прессе и используемых в ка­честве аргумента. Так, в статье О. Богдановой «Президент в ватни­ке» описывается возвращение Леха Валенсы на судоверфь: «В 7.30 Валенса переодевается в ватник и на «Мерсе» же отбывает в ремонтный цех (500 метров от правления)» (МК. 1996). Неискренность передается самыми разными языковыми средствами: морфемами («псевдомиротворческая инициатива» – З. 1996); лексемами («наше лживое телевидение» – З. 1996; «обольстительные посулы» – СР. 1996); фразеологическими оборотами («пудрить мозги» – МК. 1996; «выдавать черное за белое» - СР. 1996); даже графикой. Так, в оппозиционной прессе слова «перестройка», «реформаторы», «де­мократический» и им подобные употребляются в кавычках, чтобы, по приведенному в «Советской России» разъяснению, отличить под­линный смысл этих понятий от того смысла, которой вложили в них демократы.

Поскольку в круг оцениваемых явлений попадают оппоненты («активисты-ельцинисты, бесчисленная президентская рать» – СР. 1996; «коммуно-патриоты» – МК. 1996), те стороны политической деятельности «своих» и «чужих», которые заслуживают критики, («торопятся посадить своего человека» «на пост уполномоченного по правам человека» – Изв. 1996; «бодрое заявление об уничтоже­нии неплатежей» – МК. 1996), лишенные доверия слои населения («бойкие коммерсанты», «новорусское сопротивление» – СР. 1996), недостатки в обществе («вседозволенность», «беспредел», «корруп­ция», «терроризм»), отрицательная оценка в прессе преобладает над положительной.

Кардинальные политические изменения в обществе могут при­водить к изменению оценок, связанных с отдельными понятиями. Так, изменилась модальная рамка слов «социализм», «патриоты», «национализация» и им подобных. Одновременно переместились очертания ассоциативного потенциала этих слов, например, «соци­ализм» связывавшийся в сознании многих носителей языка с ударными стройками, оптимистическими песнями и счастливым детством, стал ассоциироваться со сталинскими лагерями, очередями за товарами первой необходимости и принудительными отсидками на, партсобраниях. Субъективное ограничение объема понятий, их оце­ночная переориентация издревле является важным приемом аргу­ментации.

Оценка может выражаться как открыто – словами «плохо», «хорошо» и их синонимами, например: «никчемный кандидат, он не симпатичен» (МК. 1996), «горе-реформаторы» (П. 1996), – так и за­вуалированно, через модальную рамку слова («бюджетное подая­ние» – СР. 1996; «гильотина для «Радио-Аре», «чеченская бойня» – МК. 1996), оценочные суффиксы («скромненькие свидетели» – П. 1996), прагматическую рамку высказывания («Газета предназначе­на в помощь самому всенародно любимому президенту» – СР. 1996). Для выражения оценки часто используются метафора («Зюганова ведут к трону пенсионеры <…> Накануне выборов коммунисты ре­шили приласкать избирателя помоложе» – МК. 1996; «Александр Лебедь, безусловно, превратился в примадонну мировых средств массовой информации, которые уже чуть ли не сделали его буду­щим «президентом» – М. 1996) и ирония («Бедный президент!» – П. 1996; «Недавно Главная военная прокуратура отличилась» – МК. 1996), поскольку экспрессивное воздействие первой гаранти­ровано содержащимся в метафоре образом, а второй – контрастом между сказанным и подразумеваемым.

Прямые, резко аффективные оценки, которые во многих слу­чаях представляют собой оскорбительные выпады, чаще всего вы­ражаются пейоративной (отрицательно-оценочной) лексикой и фра­зеологией, используемой в качестве названий, определений и пре­дикатов. Но возможны и иные способы выражения:

1. Навешивание ярлыков, т. е. сведение политической позиции адресата к тому или иному политическому направлению, вызываю­щему активное неприятие со. стороны общества или каких-либо социальных групп: «Сталинист 3юганов является антикоммунис­том национал-социалистической ориентации» (МК. 1996).

Действенность таких выпадов подкрепляется использованием имен собственных, которые, как известно, обладают сильным ассо­циативным потенциалом: «Но Зюганов восхваляет именно ту сторо­ну учения того же Шпенглера, которую активно использовали в своих пропагандистских целях кадры Геббельса» (там же).

2. Употребление метафоры, несущей в себе отрицательную оценку, а также близких к ней сравнения и фразеологического обо­рота (в том числе и трасформированного) в качестве номинации адресата – «ряженые» (Изв. 1996); «раковая опухоль»; «исчадие, возникшее из «черной дыры» истории» (3. 1996).

Благодаря своей образности метафора обладает высокой эмотивностью: она ранит больнее, чем прямая номинация, и лучше запоминается.

3. Упоминание табуированных частей тела в сочетании с име­нами собственными.

4. Упоминание физических недостатков оппонента или его идей­ных учителей: «Ходят слухи, что Борис Николаевич сам пытался подсчитать результаты референдума, да пальцев на руке не хвати­ло – поручил Черномырдину» (М. 1993); «Беспалый у меченого отобрал жилплощадь»; «А то был, если помните, один коммунисти­ческий вождь, который непростительно не выговаривал «р» в слове «расстреливать» (Изв. 1996).

Ясно, что многие из таких оценок, особенно наподобие тех, что приведены в последних двух пунктах, будучи прямыми оскорбле­ниями, находятся за пределами рамок культурного общения, нару­шают нормы не только речевого этикета, но и нравственности.

В прессе встречаются и особые оценочные конструкции. Так, автор одной из публикаций, резко критикуя главного редактора другого печатного издания, заканчивает свою статью следующим образом: «Так что все. О В. Т. (в тексте имя и фамилия указаны полностью. – Авт.) больше не пишу <…> Но все же я В. Т. неска­занно благодарен. Он поставил передо мной исключительно слож­ную творческую задачу: написать о главном редакторе, не употребляя слова «гнида». Полечилось» (Минкин А. «Из носков Ельцина в портянки Руцкого» // МК. 1993. 19 окт.). Хотя оценка и не выраже­на здесь в форме прямой предикации, ее оскорбительный характер сохраняется, поскольку из общего контекста совершенно ясно, к кому именно она относится.

Как уже отмечалось выше, многие «прямые» оценки могут быть восприняты как оскорбления (и по существу являются ими). Поэто­му часто авторы стремятся к косвенному, как бы «смягченному» выражению оценки, совершенно отчетливо при этом, однако, заяв­ляя свое отношение к ее объекту. Одним из наиболее распростра­ненных и эффективных способов непрямого выражения оценки яв­ляется ирония, на основе которой нередко создаются целые тексты или, по крайней мере, их значительные фрагменты, ср.: «Едва ли не все беды нашей страны проистекают от того, что мы не умеем электронными средствами показывать свой парламент. Показывать доброжелательно, взволнованно, проникновенно, подчеркивая его интеллектуальную мощь, демократическую наступательность и чисто душевное, человеческое великолепие. Сделать это чрезвычайно сложно, потому что, как известно, наши средства массовой инфор­мации оккупированы откровенными врагами народовластия, жал­кими марионетками в лапищах г-на Полторанина и других при­хвостней президентской команды. И все-таки… Все-таки правда по золотым крупицам, по родниковым капелькам прорывается в ра­диоэфир и на телеэкран. То выступит в рубрике «Герой недели» несгибаемая Сажи Умалатова, объявившая себя пожизненным де­путатом Верховного Совета СССР. То сам Руслан Имранович или товарищ Зорькин из телеящика задушевно побеседуют с народом о текущем моменте в жизни страны и о продвижении демократии. Тикают героические «600 секунд» <…> Маловато, конечно. Но мо­жет быть, мы скромничаем, приуменьшаем? <…> Ведь гигантские телеполотна, запечатлевшие сессии и съезды – «чрезвычайки», по своей протяженности и эмоциональному воздействию уступают раз­ве что всенародно любимому сериалу «Богатые тоже плачут» (Зор­кий А. Прелестные картинки / Кур. 1993. 8 июня). Очевидно, эф­фект заключается в том, что, проигрывая в резкости и прямоте, эта оценка выигрывает в остроумии и культуре.

Один из распространенных приемов косвенной оценки – со­здание контекстов самодискредитации «фигурантов» описываемой ситуации. Обычно они создаются путем цитирования высказыва­ний какого-либо человека, которые отрицательно характеризуют его личность или деятельность, например свидетельствуют о его непрофессионализме, грубости, малообразованности, низком уров­не коммуникативной компетенции и речевой культуры. Так, в од­ной из газет было опубликовано следующее сообщение: «В конце февраля представители шахтеров сами приехали в Москву и доби­лись встречи с вице-президентом СССР Геннадием Янаевым. Вто­рой человек в государстве, по рассказу председателя воркутинского стачкома Виктора Колесникова, сказал следующее: «Если я до 2 6 февраля (с. г.) не дам ответа о готовности правительства СССР подписать генеральное типовое соглашение, то назовите меня коз­лом». Ответа в срок он не дал. Шахтеры решили бастовать» (Беловецкий Д. Как вас теперь называть? // ЛГ. 1991. 20 марта). Через несколько дней другая газета опубликовала (разумеется, не без умысла) заметку под заголовком «Гнусная инсинуация», содержа­щую некое псевдоопровержение, способное лишь усилить компро­метирующий эффект: в ней было полностью перепечатано приве­денное выше сообщение, и, хотя со ссылками на самого бывшего вице-президента и одного из участников встречи информация о злополучной фразе, казалось бы, опровергалась, был создан такой контекст, который лишь, напротив привлекал к ней внимание: «По­нятное дело, в разговоре с.разгоряченными шахтерами всякое мог­ло быть… Но чтобы сам вице-президент… Не иначе как газета до­срочно встретила первое апреля этого года, носящего, как известно, имя овцы» (КП. 1991. 22 марта). Создание контекста самокомпроме­тации – достаточно эффективный прием воздействия на читателя, так как он как бы устраняет посредника между объектом и адреса­том оценки. Однако именно в подобных случаях приходится стал­киваться с достаточно большим числом журналистских мистифи­каций и неточностей, когда высказывания либо искажаются, либо приписываются лицам, никогда их не произносившим.

Говоря о приемах «смягчения» или «маскировки» оценки, сле­дует принимать во внимание, что российскую печать сегодняшнего дня все же отличает стремление не столько к вуализации оценоч­ного отношения, сколько к предельной открытости его выражения. Отсутствие цензуры и идеологического воздействия на печать по­зволяют авторам газетных материалов выбирать в качестве объекта оценки любой доступный их вниманию факт (или лицо), формиро­вать оценку в соответствии с собственными взглядами, облекать ее в приемлемую для самих журналистов форму, ср.: «К тому времени, когда я ушел в «Коммерсантъ», цензура поослабла в принципе. Мы как-то с моим другом писали статью для «Ъ», и нам надо было ска­зать, что Рыжков не очень умно себя повел. Я говорю: «Хорошо бы сейчас написать, что Рыжков как-то по-дурацки себя повел». А по­том вдруг мы поймали себя на мысли: а что, собственно, мешает нам это написать?» (Рогожников М. Интервью // МК. 1993. 13 окт.).

Однако свобода слова, оказалось, имеет и свою обратную сторо­ну: выход из идеологии порой оборачивается выходом из культуры, разрушение окостеневших стереотипов понимается как отказ от сле­дования любым, и в том числе нравственно-этическим, нормам.

Контрольные вопросы

1. Каково соотношение объективного и субъективного в газете?

2. Каковы возможности СМИ как средства воздействия на чи­тателя?

3. Что представляет собой субъект газетного дискурса?

4. Каковы объективные и субъективные факторы, определяю­щие важную роль оценки в прессе? Как влияют социальные факторы на оценку в СМИ?

5. Как можно охарактеризовать оценочное поле газетного дис­курса: что подвергается оценке, как эта оценка выражается, на­сколько она стабильна?

6. В каких случаях оценка противоречит этической норме?

7. Какие вы знаете приемы косвенной оценки?




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.