Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Отчего б не прямо на ходу? 8 страница



Падение с лошади, это неожиданное столкновение с реальностью утоптанной земли, кажется мне физическим проявлением перемен в моем творчестве. Оборвав личные отношения, а затем и творческое сотрудничество, я страдаю от боли, чувствую себя избитой, двигаюсь медленнее и чувствую, что беречь себя нужно больше обычного. Это дается проще, когда я пишу. Я пишу, чтобы сказать себе только правду и ничего, кроме правды. Не ради искусства, но ради здравого смысла. Для этого хорошо подходят стихи. В них мне важна честность, а не искусность.

Я дополняю эмоциями свою полноту.

 

ТЫ БЫЛ

Ты был моим пейзажем.

Моей горой и небом.

Долиной, где сажают

Фруктовые сады.

Не знала я, что лава

Бурлит под твоим склоном.

Толчков не ощущала,

Но был ты словно бомба,

Что через миг рванет.

Ты был моей землею.

Когда гора взрывалась,

Затмив собою солнце,

Мне было непонятно,

Что сделал ты со мной.

Ты был моим пейзажем,

Ты был моей опорой,

На воздух все взлетело

И устремилось вниз.

Огонь, обломки, пепел,

Разбитое стекло.

И пусть уже не важно,

Что я тебя любила,

Теперь‑то что нам делать,

Как быть, с чего начать?

 

Если бы я не писала, если бы не делала этого достаточно долго и глубоко, попыталась бы жить дальше, будто никто не впадал в немилость, будто это была минутная заминка, а не крушение планов и надежд. Я увидела крестьянина, который не знал, что его мирная гора на самом деле – вулкан, что я строю свою творческую жизнь на плато, под которым бурлит лава. То, что казалось твердью, на самом деле ею не было.

Как и тот крестьянин, я чувствую, что меня предали. Это неприятное чувство, но оно настоящее, и, как битое стекло нужно вымести с деревенской площади, мне нужно остановиться, осмотреться и освободиться от обломков, прежде чем двигаться дальше.

Когда мы пишем для того, чтобы помочь себе в интеграции, создаем не только реку, но и мост через нее. Писать – это не только ущелье, в которое нужно войти, невзирая на страх, чтобы справиться с собственными чувствами, но и веревка, переброшенная через это ущелье, чтобы мы сумели перебраться в безопасное место. Ежедневность письма дает нам не только пережить перемены, но и запечатлеть их небольшими посильными отрезками, найти опору, когда мы вылетаем из седла.

 

Способ приобщения

 

Нередко, сами того не замечая, мы «выбиваемся из ритма» собственной жизни. Неожиданно для нас самих мы выходим из равновесия, теряем настрой. Именно тогда нам нужна помощь, чтобы интегрировать происходящее, вернуться к целому. Это упражнение, несмотря на простоту, удивительно действенно, когда нужно «вернуться в седло».

 

Засеките пятнадцать минут. Пронумеруйте строки от первой до двадцать пятой. Затем очень быстро закончите фразу «Было бы здорово…» – двадцать пять раз. Ваши желания могут колебаться от пустяковых до серьезных, от личных до профессиональных. Например:

 

1. Было бы здорово отрастить волосы подлиннее.

2. Было бы здорово, если б сестра жила поближе.

3. Было бы здорово найти учителя игры на фортепиано.

4. Было бы здорово бегать каждый день.

5. Было бы здорово написать повесть.

6. Было бы здорово больше зарабатывать.

7. Было бы здорово, чтобы не было так грустно.

8. Было бы здорово завести новые кастрюли и сковородки.

9. Было бы здорово встречать Новый год на свидании.

10. Было бы здорово, чтобы кто‑нибудь помогал мне с бумагами.

 

Списки желаний гораздо могущественнее, чем кажутся. Если писать их каждый месяц, они на подсознательном уровне побуждают нас действовать так, чтобы двигаться к исполнению желаний. Я не раз испытывала на себе, что довольно лишь записать желание, и оно начнет исполняться. Сначала вы желаете больше заниматься спортом, а потом вдруг идете немного быстрее. Сначала вы хотели бы слушать больше классической музыки, а потом вдруг покупаете сборник произведений Вивальди. Напишите свой список желаний, поставьте сегодняшнюю дату и спрячьте в укромное место. Повторяйте это упражнение раз в месяц или чаще, когда чувствуете, что не можете сосредоточиться.

 

 

Глава 22

Состоятельность

 

День сер. От низких туч тягостно на душе. Приближается гроза. И настроение у меня под стать. Сегодня пишется тяжело. Мой цензор сегодня особенно бодр, прыток и деятелен, он отзывается шипением и злостью на грозовые тучи – как террариум становится беспокойным, когда падает стрелка барометра.

«Тебе нечего сказать, – шипит цензор. – Что ты можешь такого выдумать, чего уже не было сказано раньше и лучше? Кем ты себя возомнила, что пишешь книгу о том, как писать?» Это все тот же услужливый тип, который убеждал меня, когда я работала журналистом в газете: охранник не поверит, что мой пропуск настоящий, и не пустит меня в здание, поскольку я «не выгляжу как настоящий писатель». (Интересно, а как они выглядят?)

Я называю это «нападками на состоятельность», и мне они хорошо знакомы. Все писатели страдают от них, и умение справляться с ними необходимо, чтобы нам как писателям выжить. Исходя из того, что писательство – это продукт, а не процесс, нападки на состоятельность – требования предъявить заработанное. Для того чтобы быть писателем, достаточно просто писать, но этому чудовищу такое не в счет. Ни делаемое, ни сделанное не имеет для него значения. Важны только штампы в паспорте. Важно, кто еще, помимо вас, считает вас писателем.

Америка – страна, ориентированная на результат. Стоит поделиться с кем‑нибудь, что вы написали повесть, в ответ вы обычно услышите не «Как замечательно!», а «Уже нашли издателя?» Иными словами, напечатают ли вас, и сможете ли вы на этом заработать? И если все‑таки печатают, и вы зарабатываете, тут же возникает следующий вопрос: «Ну и как продается книга? Уже попала в какой‑нибудь список бестселлеров?»

Для большинства американцев чуждо представление о том, что писать можно только ради того, чтобы писать, и подтверждать свою писательскую состоятельность лишь этим. В нашей культуре принято ожидать, чтобы сразу деньги на бочку. Чтобы писательство приносило доллары и было выгодным, и только тогда это занятие покажется стоящим. Мы убеждены – ошибочно и наивно, – что «хороших» писателей публикуют, а тот, кого не публикуют, – любитель. К писателю, которого не печатали, относятся так, как будто он страдает от неразделенной любви. Ему говорят: «Не стоит класть все яйца в одну корзину». И еще: «Неплохо было бы подстраховаться, если вдруг ничего не выйдет». В книгах распространяют идеи о том, чтó и как мы «должны» писать «для рынка». Там не так уж много советов о том, «как писать себе на радость». Кажется, будто делать что‑то из любви к занятию – заведомо глупая затея.

Сегодня я завтракала с женщиной, которая сказала мне:

– Я ненастоящий писатель.

– В каком смысле? – спросила я.

– Ну, я пишу постоянно – с самого детства, почти каждый день, так что это занятие кажется мне лучшим другом, но я не профессиональный писатель, – ответила она.

Это утонченная женщина, духовный искатель, чье сознание проскользнуло мимо многих силков и ловушек коллективного мышления, и все равно, хотя пишет постоянно и с радостью, она не считает себя настоящим писателем.

– Грамматика – вот почему я не писатель, – сказала мне как‑то другая женщина, которая пишет без передыху. – Я люблю писать, я пишу короткие рассказы и стихи, иногда статьи, но правил не знаю, так что едва ли могу назвать себя писателем.

Я вспомнила статьи ее авторства и полученные от нее письма и удивилась, как меня «надули». Если бы не ее сомнения, я бы всегда считала ее писателем.

– Я, хоть убей, не могу писать без ошибок, – пожаловалась мне еще одна знакомая. – Я люблю писать, но с моей безграмотностью не могу воспринимать себя всерьез.

Вообще‑то ее «безграмотность» – следствие расстройства под названием «дислексия», и она все равно пишет, несмотря на трудности.

– Ну так используй проверку правописания на компьютере, – ответила я. – Или хотя бы словарь. Проверяй ошибки, когда закончишь писать. Какая разница, сколько у тебя ошибок, если текстовый редактор поможет их исправить?

– Но разве это честно? – поинтересовалась она, как будто собирается выступать с цирковым номером и боится, что страховочная сеть испортит зрителям впечатление.

– Может, меня и можно назвать писателем, но только техническим, – поделился со мной один мужчина. – Я пишу брошюры о том, как что‑то делать. Не думаю, что это считается.

А почему нет? Понятно описать, как что‑то делать – одна из самых сложных известных мне форм литературного творчества. Почему тот, кто этим занимается, в меньшей степени писатель, чем тот, кто пишет рассказы? Откуда взялась эта иерархия? Почему некоторые писатели – «настоящие», а некоторые, так, мимо проходили? Почему литература как искусство ценится выше, чем просто искусно написанный текст?

– Если бы меня опубликовали, тогда бы поверил бы, что я – писатель, – говорит мне ученик.

Может, поверил бы, а может, и нет. Цензорские нападки на состоятельность известны своим коварством и жестокостью, и чем быстрее развивается ваша карьера, тем чаще их придется выдерживать.

«Может, ты и написал хорошую книгу, но с чего ты взял, что получится написать еще одну?»

«Это чистая случайность, что твою статью опубликовали».

«Рано или поздно они поймут, что тебе не по силам вести свою колонку».

Единственное противоядие от нападок на состоятельность – просто писать, писать в свое удовольствие и регулярно, потому что его действие кратковременно.

– Ты сегодня писал?

– Да.

– Значит, сегодня ты писатель.

Было бы замечательно, если бы можно было добиться звания писателя раз и навсегда. Но так не бывает – и если и бывает, то разве что посмертно.

День за днем, страница за страницей – только так можно оставаться писателем. Состоятельность – в самом акте писательства. И только в нем – наше достояние.

 

Способ приобщения

 

Состоятельность впрямую связана с нашей самооценкой. Это упражнение бесценно для поддержания и того, и другого. И то, и другое поможет вам писать. И не забывайте: для того чтобы преуспеть в самовыражении, нужно, чтобы было что выражать. С этим подспорьем вам удастся укрепить свое чувство самости.

 

Вам понадобится выделить два отрезка времени, по полчаса или чуть больше. (Некоторые ученики ухитряются закончить задание в один присест. Однако большинству требуется перерыв.)

Уединитесь в тихом месте, где можно писать спокойно, без помех. Можете зажечь свечу, благовоние, включить умиротворяющую музыку. Пронумеруйте строки от одного до ста. Оглянитесь на свою жизнь и перечислите как минимум сто разных достижений, которыми гордитесь. Они необязательно должны служить предметом гордости – по вашему мнению или со слов окружающих. Кое‑что может оказаться антиобщественным или даже противозаконными. Это ваш список. Будьте конкретны и пишите то, что близко лично вам. Например, я горжусь тем, что:

 

1. Научила Доменику ездить верхом

2. Поставила на сцене свой мюзикл «Авалон»

3. Поставила на место задиру, который дразнил меня в шестом классе

4. Написала три повести

5. Отрастила длинные волосы

6. Восстановила отношения с Дэниэлом

7. Работала с Тимом

8. Гуляю с собаками каждый день

9. Часто пишу отцу

10. Берегу старые дружбы

 

Можете представить себе, что пишете личное резюме. Это упражнение поможет вам понять, что для вас действительно важно, что занимает высокое место в вашей личной системе ценностей. Это мощная защита от нападок на состоятельность, она напоминает нам, что состоятельность – штука духовная, а не материальная.

 

 

Глава 23

Место

 

Моя писательская жизнь началась на верхнем этаже дома моих родителей, в маленькой угловой комнате. Шкаф, письменный стол и кровать – белой краской. Льняные занавески – в бело‑сиреневую клетку. (Теперь я пишу в сиреневой комнате с белыми занавесками.) В той клетчатой комнате я – c намерением завоевать сердце Питера Манди – сочиняла ранние стихи и рассказы.

После этого моя писательская жизнь переехала в подвальную комнату, мое прибежище в старшей школе. Там у меня были пианино, покерный столик, истрепанный диван и стулья. В подвальном полумраке я придумывала заметки для школьной газеты, стихи и новые рассказы. Мне хотелось обратить на себя внимание Джона Кейна, и у меня получилось.

Когда я поступила в институт, моя писательская жизнь заняла нишу на верхнем уровне библиотеки университета Джорджтауна, под носом мрачной горгульи – олицетворения моего внутреннего критика. Под ее зловещим взглядом родилось немало стихотворений, статей и рассказов.

Когда заболели мои родители, я вернулась в Либертивилл, штат Иллинойс, чтобы ухаживать за ними, и моя писательская жизнь вошла в двухуровневую стадию: снова подвал, где я писала свои первые статьи для журнала «Роллинг Стоун», и спальня моего брата Джейми, где я питалась одними яблоками, сыром «чеддер» и виски «J&B», пока писала (очень) юношеский роман «Утро». Тогда у меня была пишущая машинка «Олимпия» – того же бежевого цвета, что и мой нынешний компьютер.

Когда родители выздоровели, я переехала обратно в Вашингтон, округ Колумбия. В те времена я писала в тетрадях с обложками в черно‑белую крапинку – в кафе, парках, за миниатюрной партой у зарешеченного окна, в электричках и в приемных. Моя жизнь, и писательская в том числе, стала переносной. Меня взяли на работу в газету «Вашингтон Пост» сортировщицей писем, и там я начала писать на длинных листах копировальной бумаги, протянутых сквозь тяжелые электрические пишущие машинки. Так началась моя журналистская карьера.

Эта карьера вела меня по гостиничным номерам по всей стране, где я писала на желтых страницах блокнотов или на взятых в аренду пишущих машинках за ломберными столиками у окон с видами на все что угодно. Летая на задания и обратно, я открыла для себя удовольствие писать в самолете, заполняя страницу за страницей, проносясь сквозь туннель времени.

Какое‑то время я носила с собой черный кожаный нелинованный блокнот и делала в нем зарисовки тех мест, где мне приходилось писать. Эти зарисовки служили мне полароидными снимками – вот где я была и что делала. Тогда я не ведала того, что знаю теперь: чтобы хорошо писать, нужно уделять внимание месту.

Вспоминаю школу. В старших классах нам задали прочитать «Алую букву». Несмотря на прелюбодейства, книга показалась мне скучной. Особенно нудными были длинные описания того, как наступали сумерки и горели факелы, и как на болота падал или не падал свет. Зато теперь, тридцать лет спустя, из всего романа я помню не жизненные тяготы Эстер Прин, а те самые образы мерцающих факелов над болотом.

В начале семидесятых, когда разворачивался Уотергейтский скандал[39], я писала для «Роллинг стоун». Помню, как Хантер Томпсон сказал мне: «Секрет хорошего писателя, Джулия, в том, чтобы делать заметки. Я делаю отличные заметки».

«Отличные заметки» означают «место имеет значение». Когда осторожно и точно подбираем место, где будет происходить действие произведения, мы помещаем события в контекст. («Я пишу эти строки ясным весенним утром, солнечные лучи пробиваются сквозь кружевные занавески, а под окном цветет куст сирени».) Так мы позволяем читателю привнести в текст целый мир собственных ярких ассоциаций и воспоминаний, которые делают его танец с писателем гораздо более задушевным.

Точное описание подробностей, готовность поделиться мельчайшими деталями создает близость – или препятствует ей. Место – неотъемлемая составляющая связи между людьми. Мы косвенно признаем это, когда говорим, что «не находим себе места». И если я буквально опишу место, где нахожусь, вы сможете получить обо мне вполне обоснованное представление. Например, если расскажу, что предпочитаю писать в комнате со стенами пастельных оттенков ириса, с украшениями в виде венков из сухоцвета и индийской кукурузы, вы поймете, что я – романтик и люблю природу, и даже самые жесткие пассажи в моей прозе будут оттенены вашим восприятием мягкой стороны моего характера.

Если я расскажу, что в моем рабочем кабинете есть алтарь, на котором стоят две театральные фарфоровые куклы, олицетворяющие меня саму и мою дочь, вы будете знать, что какими бы «продвинутыми» ни казались мои рассказы, я ценю семью и немного старомодна в душе. А если добавлю, что рядом с моим компьютером в рамке стоит младенческая фотография моей уже двадцатиоднолетней дочери, вы догадаетесь, что мне не чужда сентиментальность – ее немного уравновешивает присутствие зеленой ящерицы на моем алтаре, символизирующей перемены.

Перечисление деталей, готовность делать это подробно и точно, создавать контекст в произведении – все это залог текста, с которым читателю проще почувствовать связь. Пожалуй, еще важнее то, что с такими текстами связь проще почувствовать и самому писателю. Описывая свой опыт подробно и искренне, мы заявляем свои права на него. Он становится нашей территорией, местом, где мы были на самом деле и с которым у нас связаны определенные переживания. Прикоснувшись к потоку глубоких чувств под хитросплетениями подробностей, мы обретаем способность писать так, чтобы затронуть чувства и тех, кто нас читает.

«Мы рождаемся в определенное время, в определенном месте, – писал Карл Юнг об астрологии, – и, подобно старому вину, храним привкус своего происхождения». То же можно сказать и о текстах.

Я начала писать повесть «Между небом и землей» в гостиничном номере в городе Боулдер, Колорадо. Я только что рассталась со своим творческим партнером Тимом Уитером: он собрался провести несколько месяцев в австралийской пустыне без связи с внешним миром.

«Напиши нам что‑нибудь такое, где нас можно было узнать», – сказал он, уезжая.

Я облокотилась на подушку в винтажной викторианской спальне с видом на целую неделю непрерывного снегопада и начала писать любовные письма между мужем и женой. Уитер был в солнечной и жаркой Австралии. Я поместила мужа в жаркий и солнечный Вьетнам. Моим зябким зимним пейзажем были западные степи, буквально в полумиле от склонов гор, где эти степи заканчивались, и я поместила жену в Канзас, где гор не было вовсе – в конце концов, снегопад не позволял их увидеть и мне.

Уитер уехал неожиданно, оставив меня за главную в совместном творческом проекте. Я наградила жену близнецами – такой же непосильно тяжелой мне показалась моя собственная ответственность. Мне было сложно управлять творческой группой, которую оставил мне Уитер. Я сделала сыновей, оставленных отцом, неугомонными и непослушными.

Жена беспокоится о том, что ее муж окажется так близко к вьетнамским борделям. Отель «Боулдерадо», где я писала, раньше тоже был борделем. Спальня жены оказалась суровой и совсем не чувственной. Я списала ее с той комнаты, где остановилась. Понемногу, деталь за деталью, я переводила собственную жизнь – делясь и не делясь ею – в жизнь мужа и жены. Мертвые влажные листья Боулдера превратились в мертвые влажные листья маленького городка в Канзасе. Грусть и одиночество неоконченного творческого проекта стали грустью и одиночеством дома, который покинул муж. Я не могла переменить обстоятельства собственной жизни, но сумела преобразить их в искусство, которое стало куда более искусным с добавлением описаний места.

Пока я писала эту главу, солнечное весеннее утро сменилось пасмурным днем, и над головой нависли серые тучи. Вчера был солнечный день. У меня состоялся долгий и приятный разговор с новым дорогим другом. Сегодня расстояние между нами тяготит меня, как тучи над долиной Таос. Вчера вечером неожиданно пошел град. А сегодня моя сирень зацвела – несмотря ни на что.

Факт: я тоже цвету, несмотря ни на что.

Факт: долгая зима закончилась, несмотря на град.

Факт: четыре певчие птицы сидят у кормушки за окном моего кабинета. Ветер играет перьями на их хвостах, птицы качаются на кормушке, будто на качелях. Луч солнца пробивается сквозь тучи. Птицы поют на солнечном месте.

 

Способ приобщения

 

Когда пишем, мы находим свое место в мире. Мы говорим: «Вот где я сейчас и вот что об этом думаю». Напротив, когда мы сосредоточиваем внимание на местах, в которых бывали когда‑то, часто вспоминаем и то, как себя чувствовали в то время. Иными словами, нанося на карту наши физические перемещения, мы так же с большей точностью можем составить карту собственных переживаний. Хорошие писатели – как и хорошие преподаватели писательского мастерства – знают это. Сейчас я говорю, в частности, о текстах и заданиях Натали Голдберг, в которых много внимания уделяется месту действия. Размышляя об этом упражнении, я думаю о Натали и о том, как она часто пишет в кафе и просит своих учеников делать то же самое.

 

Это упражнение я предпочитаю выполнять вне дома. Выделите час времени и пригласите себя в кафе, ресторан, библиотеку или любое другое непривычное место, где можно писать. Для начала перечислите все места, где вам приходилось жить. Для некоторых из вас это задание будет состоять всего лишь из нескольких пунктов. Для некоторых – из десятков.

Закончив составлять список, выберите одно место, с которым у вас связаны особенно яркие воспоминания. Перенеситесь в то место и время, когда вы там жили, и пишите от первого лица в настоящем времени. В течение получаса позвольте себе описать, какой была ваша жизнь тогда. Например:

«Мне девятнадцать лет, я учусь на втором курсе института и живу одна в верхнем этаже деревянного дома на Эди‑авеню в Бронксе. В квартире две комнаты – маленькая гостиная и спальня, и еще кухня и ванная. Прямо перед окнами дома растет большое дерево. Белки забираются по ветвям так высоко, что подглядывают за тем, как я пишу. Мне страшно, одиноко, но я храбрюсь. Мне нравится, что, открыв окно, я слышу запах свежего итальянского хлеба из пекарни через квартал…»

 

Это мощное эмоциональное упражнение, к которому можно возвращаться неоднократно, каждый раз выбирая новое место. Такая писательская работа иногда пробуждает яркие эмоции, но при этом позволяет разглядеть в своей жизни поступательность, глубоко прочувствовать в повествовании нашего личного рассказчика тягу к приключениям.

 

 

Глава 24

Счастье

 

Знакомая картина: писатель – истерзанная душа, пишет из экзистенциальной тоски, из боли и одиночества. Напряженные губы сжимают сигарету, рука – рюмку, писать его заставляет гнев, ярость, негодование. Писать можно по всем этим причинам, но можно и по многим другим. Не последняя из них – радость:

 

ИЕРУСАЛИМ ШАГАЕТ ПО ЗЕМЛЕ

Все это – великое счастье.

И воздух как шелк.

И взгляды прохожих

Как будто полны молока.

Я бы рада быть хлебом,

И ты б меня съел.

Веселье опасно,

Я тайн полна.

«Да», – поют мои вены.

И скрыть не выходит себя –

Всю видно насквозь.

И это, конечно, пройдет –

Поцелуи ветров,

Мелодия супа

И роща, что звонко хохочет,

Когда я ее зову.

 

И все это – осанна.

И все это – молитва.

Иерусалим шагает по Земле.

Иерусалим шагает по Земле.

 

Когда я писала это стихотворение, у меня голова кружилась от счастья. Это была середина книжного тура с композитором Тимом Уитером, когда он предложил записать вместе поэтический альбом. Мы колесили по Америке, давая концерты и поэтические чтения, представляя мою книгу «Золотая жила» и альбом Уитера «Страна сердца». Нашу работу принимали чудесно, наша дружба расцветала, и даже хватало времени, чтобы повидаться с друзьями.

Я восхищалась музыкой Уитера и уже давно хотела отправиться с ним в турне, и радость воплощенной мечты переполняла мое сердце. Меня поразила глубина этой творческой радости, и я, как обычно, отправилась писать. Идею этого альбома Уитер предложил как решение одной радостной проблемы: надо было что‑то делать с рождавшимися во мне стихами – они возникали иногда по три раза на день. «Какая находчивость, – шутила я. – Путешествую в компании с Музой».

Я не единственный писатель, кто пишет от радости. Моя подруга Натали Голдберг отмечает: «Самая сокровенная тайна в глубине наших сердец: мы пишем, потому что влюблены в этот мир».

Насколько больше книг было бы написано, если бы мы верили, что писатели могут творить от любви, от радости, от блаженства – или просто от нежности? Что, если бы мы писали в газеты или в Конгресс, чтобы выразить, как довольны тем, что происходит?

Я убеждена: писательство – способ благословлять других и приумножить собственные благословения. Я дорожу письмами, открытками, факсами, записками и даже стикерами от друзей. Мы так хорошо владеем искусством отрицательного воображения, так умело пишем от беспокойства – а как бы выглядели наши тексты, да и жизнь тоже, если бы мы позволили себе положительное воображение?

Сейчас я в разгаре новой влюбленности. И это не погружение, а взлет. Может быть, это потому, что я старше, дважды разведена, уже давно одинока, и эта новая любовь настигла меня неожиданно, и двигаюсь я к ней не с ликованием фигуриста, чиркающего по зеркальной поверхности замерзшего пруда, а с осторожностью жителя берега, что боится ступить на тонкий лед. И все же…

Мужчина, в которого я влюбляюсь, высокий, добрый и с отменным чувством юмора. Щепетильный и привередливый писатель, иногда он позволяет себе неожиданные чудачества. Я не привыкла к мужчинам‑чудакам. Я очарована. Смотрю на него, как в телевизор. «И что же дальше?» – спрашиваю я, наблюдая за очередными его шалостями, и они – чистая потеха, совершенная причуда.

 

НЕ ГОТОВА

I

Я к этому не готова.

Блаженство невыразимо.

Мы вместе плывем

И знаем, куда, всегда –

Приливы, отливы –

Не будем спешить.

И где наши стены?

И юркие тени?

И свет этот – наш?

Откуда он льется?

Я знала иное солнце,

Жила на иной земле,

Где скорби был полон воздух,

Уходим – еще не поздно.

 

II

До нашего знакомства,

В лицо тебя я знала

От звезд и от цветов.

Я знала твое имя

От ветра и от трав.

До нашего знакомства

Моим сердцем владел краснозем,

Баюкало мои грезы небо,

Лесной покров был зеленой постелью

Вот с кем венчалась я

До нашего знакомства.

Теперь же я венчаюсь

С глубинами вселенной.

Наше небо меня не вмещает.

И солнце – лишь свеча тому, что вижу.

И падает стена –

Крутая, как обрыв.

 

Настоящая жизнь непрерывно одаривает нас счастьем. Даже в самые тяжелые дни трудно не заметить чего‑нибудь, что напоминает о более приятном мире. Я помню один суровый зимний день, когда я жила на Манхэттене. Я тогда мучилась сильной простудой. И моя дочь тоже. Мы вместе сидели взаперти, страдали и огрызались друг на друга.

– Давай прогуляемся, – предложила я.

– Зачем?

– Ну давай.

Мы закутались в зимнюю одежду. Запаслись бумажными салфетками. Выбрались на трескучую от мороза улицу. Вестхайлендский терьер взбесил своего хозяина, забравшись под стол, на котором уличный торговец разложил шапки и перчатки. На следующем перекрестке кареглазые малыши‑близнецы задорно хохотали над шелковистым спаниелем, что был одного с ними роста. Мы прошли мимо британской парочки – влюбленные мило пререкались, какой именно из дурацких американских фильмов им посмотреть в кино. Мы остановились поразглядывать летние ожерелья, подсвеченные зябким декабрьским солнцем. Прошли мимо миниатюрной старушки, с ног до головы наряженной в меха, – она цеплялась за локоть высокой дочери, бесстрастной как лед блондинки.

– Ты, наверное, думаешь, что я тоже буду о тебе заботиться, когда ты станешь старушкой, – игриво проворчала моя дочь, подставляя мне руку.

Что же произошло? Мы вышли из дому в отвратительном настроении, уверенные в своих страданиях, и вот уже подобралось к нам счастье, хотя мы ничего для этого не предпринимали – мы только гуляли по улице, а оно кралось следом. Даже Скрудж бы заметил.

Прогулки тренируют физическое тело, производя поток эндорфинов и хорошее настроение. Точно так же, когда пишем, мы меняем химический состав самой души, восстанавливаем равновесие, когда нам не по себе, привносим ясность, видение верных поступков, целеустремленность в неуправляемые дни. Более того, если писать от недостатка счастья, скорее всего в процессе работы мы доберемся до писательства, которое происходит от избытка этого самого счастья. Обращаясь в памяти к счастливым мгновениям, мы вспоминаем само ощущение счастья.




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.