Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Сверхчувственное восприятие



 

Небо сегодня темное и зловещее – и подходит в самый раз, чтобы написать главу о парапсихологии писательства. Позвольте мне начать с того, что я считаю парапсихологические явления обыкновенной частью жизни. Мне не близки убеждения новоиспеченной школы рационализма, адепты которой уверены, будто мир состоит только из того, что можно воспринять пятью органами чувств и с легкостью объяснить. Я убеждена, что писательство – духовная практика, и духовный мир гораздо шире и разнообразнее физического – и не менее настоящий. Я бы даже сказала – более.

Каждый раз, когда подступаюсь к новой странице, я видоизменяю поток энергии, питающей мою жизнь. «В начале было слово», – гласит духовная традиция, и я склонна в это верить. «Каждое слово обладает силой, – напоминает духовный учитель Соня Чокетт. – Эта сила существует, осознаете вы это или нет…».

Я пишу уже тридцать лет – достаточно долго, чтобы убедиться в этом на собственном опыте. Меня просили писать об убийцах, а потом друзья их жертв звонили в мою дверь. Я писала сценарии, для которых «придумывала» персонажей – чтобы впоследствии познакомиться с их реальными двойниками, похожими до мельчайших деталей. Я верю: когда писатель обращает свое внимание на какую‑нибудь тему, он задает вселенной вопрос: «А что ты мне можешь об этом рассказать?» Довольно часто ответ таков: «Много чего – и из многих и разных источников».

В метафизических кругах считается, что вся информация о прошлом, настоящем и будущем содержится в так называемых Хрониках Акаши. Именно в эту «небесную библиотеку» заглядывают экстрасенсы и ясновидящие. Я убеждена, что мы, писатели, тоже нередко получаем доступ к информации за пределами того, о чем должны знать. Мы спрашиваем: «Как должен вести себя этот герой?» – и ответ обычно бывает таким подробным и достоверным, что проходит проверку временем.

Лет пятнадцать назад, еще до того, как понятие «серийный убийца» внедрилось в коллективное сознание, я написала сценарий к фильму о подобном персонаже. Через несколько недель с начала работы над ним я познакомилась с политическим активистом, который работал с ФБР над компьютеризацией сведений по всей стране, чтобы было легче ловить убийц‑рецидивистов. Я рассказала, что пишу о таком убийце и описала своего героя. Мой новый друг‑эксперт слушал молча. А потом глубоко вздохнул.

– Вы очень, очень точно его описали, – сказал он.

Я дописала сценарий, назвала его «Обычное убийство», а еще через год мне попалась книга, где подробно описывались особенности характера серийных убийц. Там было около пятнадцати различных склонностей, от религии до марки автомобиля. Тринадцать из пятнадцати принадлежали персонажу, которого я выдумала. Попадание оказалось таким точным, что я замерла от неожиданности. «Может, – подумала я, – мое истинное предназначение – быть сыщиком, а я его профукала?»

Может, и так. Но все же я – писатель. И убеждена, что многие писатели регулярно задают вопросы, на которые вселенная с готовностью отвечает.

Одна моя приятельница – молодой драматург. В последний год она работает над пьесой об изнасиловании на свидании. Ее пьеса сложна и загадочна – и вселенная послала ей загадочно большое количество подсказок, что она находится на правильном пути.

– Мой персонаж изнасиловал двух девушек, близких подруг, которые побоялись рассказать друг другу о произошедшем. Работая над второй редакцией пьесы, я провела пробы актеров. Там я познакомилась с двумя подругами, которые сказали мне, что я в точности описала их историю, – рассказала она.

Существует множество разновидностей перерождения. Все мы ведем множественные жизни. Вполне может быть, что мои герои – это мои же субличности и субличности моих друзей, которые желают переродиться. А иногда, когда я пишу, мне кажется, что все наоборот. Что это сами герои рассказывают свою историю, что им одним известны повороты сюжета, что только они могут явить происходящее с ними – и со мной. Обычно мне кажется, что это они пишут книгу посредством меня. Я их инструмент и всего лишь ловко служу им.

Месяц назад мой возлюбленный друг Дэвид нырнул в кроличью нору своей работы, а мне приснился тревожный сон. Я была в доме у нацистов. Я была шпионом. Меня раскрыли. Меня искали. У меня в руке были две таблетки яда. Я собиралась выпить их, выбрать смерть и избежать пыток, но вдруг увидела приоткрытую дверь. Я прошмыгнула в нее, улучив момент, и понеслась к машине, припаркованной в ста метрах от дома. Только бы успеть добежать до машины, только бы спрятаться на заднем сиденье…

Я проснулась, но успела увидеть саму себя – высокую стройную девушку с золотисто‑рыжими стрижеными волосами.

Я вскочила с постели. Это был не простой сон. Я тут же подумала о своем друге, Дэвиде. Знала ли я его тогда, в той жизни? Я была уверена, что да. Он намеренно оставил дверь приоткрытой. Мы оба участвовали в движении сопротивления.

– Я туда не вернусь, – сказала я вслух. – Не буду писать об этом.

Но Дэвид все никак не возвращался, девушка из моего сна не оставляла меня в покое, и я постепенно начала узнавать ее историю.

Да, друг мой Дэвид запропал, но и мой друг в той истории тоже куда‑то девался. У него были важные задачи в подполье. И у меня. Мой друг далеко, и мне надо было чем‑то заняться, чтобы поднять себе настроение, и я приоткрыла дверь истории, постучавшейся ко мне через сон.

«Давно пора», – дала мне понять героиня. Она начала говорить ясно и отчетливо. Каждый день я, вооружившись авторучкой, встречалась с ней и слушала, как она рассказывает о разлуке с любимым, об опасной работе, о страхе, который она переживала и с которым боролась. Наши жизни переплелись.

Появление у моих окон в Нью‑Мексико преступника, скрывавшегося от полиции, сделалось ее паранойей. Щенок ротвейлера у меня дома стал ее любимой собакой Лолой. Ее возлюбленный, обещавший вернуться за ней, которому ей пришлось доверять, несмотря на страх, стал моим далеким другом – Дэвидом. Его временный уход в подполье из‑за занятости превратился в Подполье в прямом смысле.

«Ты любишь его, потому что он опасен», – как‑то сказал он мне про Боба, моего бестолкового и отчаянного молодого коня.

Я пришла к выводу, что это точно описывает не только любовь моей героини к бойцу движения сопротивления, но и мою любовь к другу, который вечно в разъездах. Книга прирастала.

Мои дни стали похожи друг на друга. Утренние страницы. Спортзал. Работа с Марком Брайеном над совместной книгой. Тайное свидание с книгой, которую я писала сама. Ужин с дочерью. Еще немного работы над текстом перед сном. Беспокойные ночи из‑за беглого уголовника на улицах моего поселка, которые были даны мне, чтобы ощутить страх моей героини и лучше понять ее поступки.

Я установила сигнализацию в доме. Светильники с датчиками движения. Мне пришлось обрезать растительность во дворе, чтобы ему негде было прятаться. Я оплакивала все эти перемены. Я чувствовала медленную и жуткую хватку страха. Я скучала по тем временам, когда дни были солнечными, и мы с Дэвидом перебрасывались факсами, как бумажными самолетами. Теперь он «потерялся» в Европе – пятнадцать стран за четыре недели. А я осталась одна в грозу, по всем фронтам.

«Ночь была темная и ненастная» – и я писала о ней, как есть.

Когда‑нибудь, когда книга будет завершена, я покажу ему, какую «конфетку» я сотворила из его отъезда. Надеюсь, он не подумает, что я позволила себе лишнего, когда описала его в виде возлюбленного, а не просто друга, сделала нас прототипами других людей, которые, возможно, сами позаботились о том, чтобы мы встретились, чтобы я узнала их и дала им второе рождение.

Пока я писала эти строки, небо целиком заволокло тучами. Гром гремит в долине Таос. На восточных склонах Священной горы полыхают молнии. Ветер сухо свистит сквозь деревья и травы. И мне становится немного не по себе.

«Не все сверхъестественные явления так уж зловещи, – напоминает мне Соня Чокетт. – Даже наоборот. Обычно подсказки свыше благожелательны и полезны».

Конечно, такие подсказки кажутся большинству писателей совпадениями. Но так ли это?

Когда я писала мюзикл «Авалон», меня занимал вопрос участия высших сил в жизни звуков, музыки и растений. Однажды вечером перед сном я достала пару томов со своей метафизической полки, где я хранила около двухсот книг. Усаживаясь за чтение, я с удивлением обнаружила, что в обеих были подробные и продолжительные рассуждения на определенные темы из моего мюзикла. Идеи, к которым, как мне казалось, я пришла сама, были написаны черным по белому – как чьи‑то духовные переживания. «А что насчет этих тем?» – спросил Вселенную мой внутренний писатель. «Ты на правильном пути», – пришел таинственный ответ.

«Проси, верь, получай», – лаконичная формула духовного проявления от Стеллы Меррилл Манн. Мы, писатели, просим о чем‑либо, верим своему воображению и получаем достоверную информацию. И вся эта поддержка, вся эта информация – всего лишь совпадение? Мне так не кажется.

В течение многих лет я медленно и неохотно училась верить ответам, которые приходят на страницу, когда я обращаюсь напрямую ко Вселенной. Лично я делаю это официально – задаю вопросы, на которые хочу получить ответ, прямо и недвусмысленно.

Вопрос: Что нужно рассказать читателям о сверхчувственном восприятии?

Ответ: Пусть попробуют задавать вопросы и прислушиваться к ответам и сами удивятся полученным подсказкам.

– Я сильно сомневалась, – говорит Эллисон. – Предложение задавать вопросы на странице показалось мне похожим на игру в столоверчение. Не знаю почему, но я боялась просить, чтобы мной завладела внешняя сила или вроде того. Правда, потом оказалось, что это я сама завладела собой.

Эллисон начала с вопросов о сюжетах своих произведений, а когда «услышала» прямые и полезные ответы, взялась спрашивать о сюжете собственной жизни.

– Я просто задавала вопрос, прислушивалась и записывала все, что слышала в ответ. Старалась ничего не редактировать, а послушно записывать именно то, что слышу. Так я получила уйму информации, которая потом оказалась объективно правдивой, хотя, когда писала, я никак не могла доподлинно знать, как все есть на самом деле.

Как и Эллисон, за многие годы я научилась «обращаться к бумаге» с вопросами о работе. Я спрашивала и получала ответы о том, что делать дальше и как лучше сделать то, чем я уже занята. Задавая вопрос и «прислушиваясь», я часто «слышала» ответы, которые приходили откуда‑то еще, не из моего привычного сознания. Я получала поразительные указания и советы. Внутренне сопротивляясь, но сохраняя восприимчивость, я доверяла им и двигалась в предложенном направлении – и, как потом оказывалось, советы несли пользу, и моя работа от них только выигрывала. Благодаря этим подсказкам я написала много чего такого, о чем сама бы нипочем не подумала.

Именно подсказки со страниц моих записей привели меня к созданию мюзикла «Авалон». «Если бы я была композитором, наверное знала бы об этом», – возмутился мой внутренний скептик. Тем не менее я взялась за дело, и мой мюзикл был поставлен на сцене и воспринят одобрительно.

Именно подсказки из моих записей заставили меня писать молитвенники – самой бы мне это и в голову не пришло. На сегодняшний день у меня их четыре, и я считаю их своими лучшими произведениями.

Те же записи подсказали мне взяться за написание повести – устаревшей литературной формы, над которой, тем не менее, было приятно работать, и которая оказалась весьма успешной. С тех пор я написала три повести и наслаждалась, трудясь над ними.

Запрос на подсказки по рабочим делам распространился теперь и на личную жизнь. Когда мне непонятно, как поступать, или каково глубинное значение происходящего, я обращаюсь к бумаге и прошу консультации о том, что меня беспокоит. Я веду и храню эти записи уже десять лет. Раз за разом их «взгляд» на вещи оказывается верным.

(И тем не менее, несмотря на обширный опыт, я все равно сохраняю утомительную склонность сомневаться: «А покажите мне» – и они показывают. Недавно они убедили меня, что мой мрачный и тяжелый роман купят и издадут – так и случилось.)

Я убеждена, что все мы экстрасенсы от рождения и, когда пишем, перед нами открывается духовный портал, через который можно получить информацию, полезную для работы и личной жизни. Я называю эту информацию «подсказками», и пока у меня не получилось подобрать более точного слова, ведь теперь для меня все это повседневно и привычно, а потому именовать это «сверхчувственным восприятием» уже не очень выходит.

– Джулия, ты и правда веришь, что можно задавать вопросы и получать подсказки из собственных записей?

– Да, верю.

– А ну как ты принимаешь желаемое за действительное? Откуда ты знаешь, что все так и есть?

Я советую всем писателям осознанно и целенаправленно провести эксперимент – попробовать писать под внутреннюю диктовку. Нужно задать вопросы, получить ответы и попробовать их соотнести со своим опытом. То есть «мне была подсказка, что это случится, – и оно случилось».

Мой опыт, а также опыт моих учеников, говорит о том, что восприимчивый ум, дух научного исследователя и готовность встретиться лицом к лицу с непознанным могут привести любого писателя к неожиданному внутреннему ресурсу, который обогатит их жизнь и творчество. И это не теория. Это мой объективный опыт.

 

Способ приобщения

 

Чтобы применить этот метод, не нужно дожидаться темной ненастной ночи.

 

Выделите час времени, усядьтесь поудобнее и целый час пишите, отвечая на следующие вопросы:

 

1. Верите ли вы в Бога? Опишите свою веру или ее отсутствие. Одобряет ли ваш Бог творчество? Опишите такого Бога, который одобрял бы. Стоит вам допустить возможность существования такой благосклонной силы, вы скорее всего начнете замечать доказательства.

2. Верите ли вы в ангелов и прочих помощников свыше? Опишите свою веру или ее отсутствие. Как только вы откроете дверь представлению о существовании высших сил вдохновения, вполне может быть, вы вскоре с ними встретитесь.

3. Были ли в вашей работе случаи, которые можно характеризовать как загадочные либо как‑то связанные со сверхчувственным восприятием?

4. Готовы ли вы попробовать использовать сверхчувственное восприятие в форме синхронии в своей работе?

5. Выберите одну тему, о которой хотели бы узнать больше, чтобы потом использовать эти знания в работе. В течение недели внимательно следите за любыми «случайными» потоками информации в вашу сторону.

 

 

Глава 39

Нехитрые уловки

 

– Как вам это дается? – часто спрашивают меня, подразумевая под этим «Как вам удается творить плодовито и успешно?»

– У меня много нехитрых уловок, – отвечаю я. И не шучу.

И хотя все уже устали слушать про «внутреннего ребенка», я знаю, что мой внутренний писатель – юн, раним и легко поддается влиянию. Случайное замечание – как, например, сегодня – может отбить у него охоту работать. Но его также легко задобрить, вдохновить, даже подкупить. У меня есть много нехитрых уловок, чтобы заставить его писать. Например, я обустроила много рабочих мест, разбросанных по всему дому – да и по всему городу.

Сейчас я пишу в маленькой комнатке тыквенного цвета, которую называю «рубкой». Из этой комнаты я звоню в Нью‑Йорк и Лос‑Анджелес. Это моя деловая штаб‑квартира, и я работаю здесь, когда надо быть бодрой, сосредоточенной, прагматичной – как в этой главе.

Помимо рубки у меня есть еще обычная комната для творчества. Это светлая, просторная угловая комната с сиреневыми стенами и кружевными гардинами на окнах. Прямо за окном – кормушка для певчих птиц. Остальные окна выходят на юг, к подножью холмов, которые писатель Натали Голдберг назвала «целующимися слонами». В комнате для творчества я часами торчу за компьютером. Романтичная атмосфера облегчает работу.

На крытой веранде позади дома я пишу, сидя за старым садовым столом цвета морской волны, лицом к Священной горе; сюда я иду, когда пишется тяжело и нужна духовная поддержка.

За саманной стеной с передней стороны дома находится мое четвертое рабочее место, Станция Луговая. Это маленький поросший травой дворик с дикими цветами и прудом с рыбами. На Луговой я пишу, когда мне нужно побаловать себя, дать себе почувствовать, что помимо работы у меня еще есть и жизнь.

Несколько рабочих мест – уловка. Но благодаря ей мой внутренний писатель не чувствует, что его загнали или даже поставили в угол. Переходя с места на место, в зависимости от настроения, я подкупом подвигаю себя писать, даже когда делать этого не хочется. Иногда я за день успеваю побывать на трех разных «станциях», иногда три дня подряд я пишу за садовым столом, а иногда меняю расположение строго раз в день.

А когда нигде в доме мне не хочется писать, я беру блокнот и отправляюсь в город. Писать в кафе – вот еще одна уловка. Много лет подряд я писала книги от руки в кафе у Дори Винеллы, а по диагонали от меня сидел Джон Николз и занимался ровно тем же. Когда Дори закрыла свое заведение, мне пришлось переместиться в другое кафе, «Торговое место», где я устраиваюсь за угловым столиком и наблюдаю за суетой и шумом людного места.

В молодости я отыскала свою поэтическую нишу под сводами библиотеки в университете Джорджтауна, под зловещим взором каменной горгульи. А теперь солнечные залы городской библиотеки Таоса укрывают меня от трезвонящих телефонов, отвлекающих меня дома. Для меня хитрость в том, чтобы найти достаточно людное место, чтобы там кипела жизнь, но чтобы там хватало уважения к личному пространству и получалось писать. Кофе‑бары – то, что надо. И обычные бары тоже. А также залы ожидания и приемные, а особенно мне нравятся кресла в фойе гостиниц. Я уже говорила, что мой внутренний писатель – ребенок, и вам прекрасно известно, как они любят чувствовать себя частью жизни. Рабочие места вне дома позволяют моему писателю не чувствовать, что его заперли или наказывают.

А еще помогает другая дешевая уловка – звонок‑сэндвич. Когда у меня ни за какие коврижки не получается уговорить себя писать, я снимаю трубку и звоню Сьюзен, Соне, Марте, Дори, Лоре или Алексу. «Добавьте меня в свои молитвы, – прошу их я. – Мне совсем не хочется писать, но я все равно собираюсь это сделать. Перезвоню, когда справлюсь». После звонка я иду писать. А когда заканчиваю, перезваниваю, чтобы накрыть сэндвич второй половинкой: «Спасибо за поддержку. Я жила и писала еще один день».

– Но разве это не мошенничество? – иногда спрашивают меня. – Разве тут вы не пользуетесь чужими ресурсами?

– Пользуюсь, – отвечаю я. – И что?

Моя сестра Либби – художница. Мы по очереди катаем друг друга на закорках.

– Звоню тебе, чтобы пожаловаться, – говорит она.

– Давай, а потом моя очередь, – отвечаю я, и мы держимся за руки через телефонные провода.

– Но разве мы не должны уметь находить дисциплину в себе самих? – иногда придираются духовные зануды.

Находите ее, где можете и как можете, – вот мой ответ. Я зарабатываю на жизнь творчеством. Это означает, что я – прагматик. Поддержка друзей – ощутимый и полезный инструмент писателя, и я им пользуюсь. Пусть другие тратят силы на то, чтобы стать мифическим героем, писателем‑одиночкой. Лично мне больше нравится не быть одиночкой, общаться с людьми и быть в ладах с миром – чем соответствовать чужим представлениям о том, что значит быть писателем. Так что, да, я говорю с друзьями о своей писательской работе точно так же, как кто‑то жалуется на трудный день в конторе.

Я не считаю, что нужно делать из своей творческой работы нечто эдакое, понятное только другим писателям. Моя подруга Лора учит одаренных детей. Поскольку моего внутреннего писателя смело можно причислить к одаренным детям, слова поддержки от Лоры мне особенно помогают. Джулианна Маккарти, талантливая матерая актриса, близкая и верная подруга, сочувственно относится к моим неудачам – и к своим тоже. Отказы – часть жизни актера. И писателя. Немного дружеского общения очень помогает залечить эти раны.

Хороши для этого и ужины вне дома – тоже уловка. Подкуп.

– Если будешь писать еще час, я свожу тебя в ресторан, – говорю я иногда своему писателю. Или: – Допишешь черновик, и я куплю тебе то синее шелковое платье.

Сандэ с горячим шоколадом, латте со льдом, новые наряды, старые друзья… Все эти подкупы – нехитрые уловки, и я применяю их, как и соблазнительное белье в спальне, потому что они действенны. (И моя внутренняя писательница легко поддается на уговоры, когда я обещаю купить ей новое белье). Я уже говорила, что у писательства много общего с сексом. В обоих случаях умничанье и снобизм не помогут добиться желаемого, а дешевые трюки – вполне.

Лучшую уловку я оставила напоследок. Это Писательское Свидание. Некоторые из лучших свиданий в моей жизни и некоторые из лучших моих текстов случились на Писательских Свиданиях.

– Пойдем в кофейню и будем там писать полтора часа подряд, – я часто говорила Марку Брайену, когда мы жили в одном городе. Мы тогда написали целую книгу – «Пьяные деньги», – сидя за столиками всяких кофеен друг против друга. Мы оба писали от руки, перешептываясь.

– Пошли в кофейню на пару часов, попишем, – предлагала я Тиму Уитеру, когда мы путешествовали и работали вместе. И мы шли в кофе‑бар, в ресторан или даже усаживались рядом в тихом углу гостиной и работали над своими книгами – я над этой, о жизни писателя, а Уитер – над своей книгой о музыке и звуках.

– Мне нужно писать. Давай назначим свидание, – предлагали мои друзья, заранее зная, что я скорее всего соглашусь поработать вместе час‑другой.

– Мам, я приезжаю на выходные, но мне нужно в это время писать. Ты не против устроить писательские выходные? – спросила сегодня по телефону моя дочь Доменика.

Писать дуэтом почему‑то бодрее. Немало пути можно проложить, если рядом есть дружеское плечо. Близость родственных душ делает нас смелее – именно поэтому двенадцатинедельная программа по восстановлению творческого здоровья, Анонимные Художники, включает еженедельные писательские мастерские, когда участники собираются вместе, и каждый прорабатывает свои творческие тупики на бумаге.

Дешевые уловки полезны. А вот пренебрежение ими – из гордости или из принципа – может обойтись очень дорого.

– У меня финишная прямая, молитесь за меня, – просила я подруг, готовых помочь, зная из личного опыта, что молитвы даже издалека способны оказать весьма существенную помощь и принести вдохновение.

Некоторые мои друзья‑писатели были очень удивлены, когда я рассказала им, что ежедневная молитва – еще одна маленькая хитрость, что помогает мне в работе.

– Я никогда не молюсь о работе, – говорят они мне.

– А я постоянно молюсь о работе, – отзываюсь я.

Я в силах перечислить столетия художников и композиторов, постоянно молившихся о вдохновении. Кто я такая и с чего бы мне, чересчур современной, отказываться от помощи? Я воспринимаю слово «Творец» совершенно буквально. Я прошу о помощи коллегу‑художника – и рассчитываю на ее получение. Мой немалый опыт – и преподавателя, и писателя – подсказывает, что просьба о творческой помощи не остается без ответа.

Молодой сценарист как‑то рассказал мне: «Меня подвозила в город одна едва знакомая девушка. Я только что решил снять пятиминутный фильм, и мне нужен был оператор‑постановщик. Оказалось, она была оператором‑постановщиком, только что собралась снимать пятиминутный фильм и искала сценариста. Когда мы поняли, что оба получили именно то, о чем молились, мы чуть с дороги не слетели».

Снимая художественный фильм, я заметила, что ко мне духовная помощь приходит в виде регулярных подсказок интуиции: «Эта пленка пересвечена» или «Нужно доснять еще пару дублей». И когда я к ним прислушивалась, ни разу не жалела об этом. Я прагматик и верю, что в дело нужно пускать все, что приносит пользу.

«Верил ли он с детства, боль ведет к блаженству? Будет ли так думать, умерев?»[58]– пели «Битлз». Многие из нас, как и герой их песни, с детства убеждены, что для того, чтобы добиться чего‑то «по‑настоящему», нам должно быть трудно. Как прагматик я хочу избавиться от подобного мышления. Чтобы быть настоящей, работа вовсе не обязательно должна быть трудной. А облегчить ее помогают нехитрые уловки.

 

Способ приобщения

 

Выделите час времени. Эта техника потребует от вас физической и психологической изобретательности. Вам предстоит построить – или переделать – рабочее место писателя. Если вам и так нравится то, что у вас уже есть, можете организовать себе еще одно.

 

Место работы писателя может быть совсем простым – подставка для ручек, подушка под спину и лампа с направленным светом на прикроватной тумбочке. А может быть замысловатым, как у моей подруги Пэм, – небесно‑голубой письменный стол с накладкой, покрытой золотой эмалью, в том месте, где она обычно сидит. Для меня обязателен запас авторучек, фотография дочери, несколько игривых напоминаний о моих увлечениях – подкова как пресс‑папье, сосновая шишка, напоминающая мне о природе, и семидневная свеча – желательно, чтобы она была розовой, с Богоматерью Гваделупской.

Рабочее место писателя должно быть праздничным. Ощущение игры помогает играть с идеями. Некоторые рабочие места изысканны и красивы: коробка для писем из тикового дерева с резьбой в виде драконов, китайский гобелен вместо скатерти, миниатюрная ваза с одной орхидеей. На некоторых рабочих местах обязан стоять проигрыватель для музыки. Некоторые должны быть тихими и медитативными, как писательский алтарь, с тлеющим благовонием с краю.

Если вы живете не одни, рабочим местом писателя может быть всего лишь любимое кресло, торшер и корзинка для письменных принадлежностей. Важно лишь одно: писать.

 

 

Глава 40

Ставки

 

Молнии бьют по горной гряде над моим домом. Небо потемнело. Ветер безжалостен, гром гремит громко и совсем рядом. Опасная погода, в самый раз для несчастных случаев: ливневые паводки, лесные пожары, смерть от удара молнии. Такая погода подойдет мне для сценариев. Она подняла бы ставки.

Когда любопытствуем, почему одни тексты легко читать, а другие не очень, мы вплотную подходим к вопросу ставок. Именно они отвечают на вопрос: «Почему это должно меня волновать?» Лучший ответ всегда: «Потому что это очень важно». Например:

 

• Это вопрос жизни и смерти.

• Я могу получить или потерять целое состояние.

• Мое счастье зависит от ответа.

 

В реальной жизни все мы знаем, как это выглядит: родителю ставят диагноз – рак легких, срывается сделка по продаже дома, ваш лучший друг изменяет жене, сестра находит уплотнение в груди, вашу фирму покупает крупная компания, она приведет своих людей, и вы потеряете работу.

В творчестве ставки – это вопрос ясности и эмпатии. Мы, писатели, должны ясно показывать, чем рискуют наши герои, чтобы читатели могли сопереживать им и болеть за благоприятный исход.

«Зачем идти на риск?» – второй важный вопрос. Во‑первых, надо понимать, в чем заключается этот риск. А во‑вторых – знать систему ценностей героя, которая толкает его на этот риск.

Большую часть своей взрослой жизни я обитаю в одиночку. Мои животные – лошади и собаки – мои верные спутники. Мне важно знать, что они счастливы. Это помогает и мне самой быть счастливой.

 

* * *

 

В Нью‑Мексико молния гораздо опаснее гремучей змеи. Змеи кусаются, а молния убивает. Гуляя с собаками в полынных зарослях, нужно глядеть в оба. И под ноги, и в небо – сокрушительный удар может нагрянуть откуда угодно.

Так зачем выгуливать собак в полыни? Потому что от этого они счастливы. И я счастлива благодаря им.

Свет в доме мигнул и погас. Наверное, молния ударила по высоковольтной линии где‑то на горной гряде. Теперь свет снова зажегся, но гроза все гремит и может еще усилиться.

В литературных произведениях ставки повышаются, когда герою – или его системе ценностей – что‑то угрожает. Если ранчо принадлежало семье уже три поколения, его потеря будет катастрофой. Если вы купили его в прошлом году и поняли, что скучаете по городской жизни – потерять его не страшно. Если у вас открытые отношения, любовный роман на стороне – честная игра. А в традиционном браке измена разбивает сердце, становится трагедией. Текст увлекательно читать, когда нам объяснили, чем именно рискуют герои. Такие пояснения произрастают из конкретики:

«Мой отец похоронен на ранчо, на поляне под живым дубом, где течет ручей. Его кости лежат именно там, где собираются проложить дорогу…»

«Почему это должно меня волновать?» – именно с таким вопросом читатель берет в руки текст. Ответ на этот вопрос, причем ответ быстрый и полный, и есть то, что я имею в виду, когда говорю о ставках. На мой взгляд, красивый текст, герои которого ничем не рискуют, довольно быстро может стать скучным.

За окном начинается ливень. Запах влажной пыли обжигает ноздри. С началом дождя молнии, наконец, отступают. Грунтовые дороги превратятся в грязное месиво, каменные оползни загромоздят каньон. Десять лет назад – и это история из жизни – один водитель ненастной ночью отправился в рейс по извилистому каньону в последний раз перед уходом на пенсию. Рио‑Гранде бурлила от дождя. Дорога вдоль нее была скользкой и опасной. Огромный валун сорвался со склона, упал на дорогу и столкнул автобус прямо в реку. Водитель погиб.

Оттого что он отправился в рейс «в последний раз», история становится еще ужаснее, еще пронзительней. Она напоминает нам о жизни и смерти. Как правило, я поднимаю ставки в любом произведении, будь то пьеса, сценарий, очерк, статья или стихотворение.

 

ВЫЖИВАНИЕ

Я могу себе представить

Жизнь, в которой нет тебя.

Небо без звезд.

Время до языка.

Век первобытный,

Где главное – выживание.

Я могу себе представить мир без звука,

Без колокольного звона,

Где птицы молча парят

По небу немому, без солнца.

 

Что себе не представляю – как выжить,

Как жить и дышать,

Когда нет воздуха.

 

Я пытаюсь не скучать по тебе.

Пытаюсь не дышать.

 

Для героини этого стихотворения любовь – вопрос жизни и смерти. Потеря возлюбленного – очень высока я ставка: «Я пытаюсь не дышать».

Тем из нас, кто пытается писать, очень важно определить собственные ставки, это поможет нам нащупать, о чем писать. Я называю это поиском своей «золотой жилы». (В моей книге «Золотая Жила» речь идет о том, как отыскать свою творческую территорию и начать разрабатывать это месторождение.) Для некоторых людей высокая ставка – любовь. Для кого‑то – семья, общественные вопросы, финансовые приобретения и потери. Важно не только пояснить читателю, в чем заключается риск, на который идет герой, а еще и показать, какое место это приобретение или потеря занимают в его системе ценностей. Если текст не берет нас за душу, это нередко бывает потому, что ставки в предложенной нам истории не соответствуют системе ценностей героя: девушка хочет быть с парнем, а вместо этого устраивается на хорошую работу. Подобные несоответствия разочаровывают и в искусстве, и в жизни.

Мифолог Джозеф Кэмбл[59]советовал тем, кто хочет жить полной жизнью, следовать за блаженством. Писателей это касается как никого другого. Когда мы выбираем писать о том, что для нас по‑настоящему важно, когда наши ценности и ценности наших героев совпадают, когда высокие ставки в нашей жизни совпадают с тем, что поставлено на кон в наших текстах, в них чувствуется страсть, чистота и целеустремленность. Как молнии на горном хребте, мы поражаем мишень, а по ходу еще и проливаем кое‑какой свет.

С детских лет я ненавижу забияк. Когда я училась в младших классах, один мальчик стал бить всех девочек. Когда он стукнул мою лучшую подругу, я пришла на другой конец детской площадки и двинула ему кулаком. «Джули не выносит забияк» – это напрямую повлияло на мою писательскую карьеру. Можно сказать, что написать книгу «Путь художника» меня побудило все то же желание защитить слабого. Издевательства над творческими людьми сильно меня злят… поэтому я решила что‑то с этим сделать.

Марк Брайен стал отцом в подростковом возрасте и бросил маленького сына, чего долгие годы не мог себе простить. Когда вырос, взглянул на жизнь трезво, присмотрелся, что для него по‑настоящему важно, он стал искать – и нашел – примирение с сыном. Работая со страстным усердием, он подготовил материалы и написал книгу «Блудный отец» – книгу воссоединения и примирения для «отцов, которые бросили детей, и для детей, которых бросили отцы».

Писатель, творя от сердца, пишет о том, что важно для него лично, и тексты получаются очень личными и сильными. Когда писатель сочиняет то, что, как ему кажется, нужно рынку – иными словами, без личной вовлеченности, – писательская планка обычно падает вместе со ставками.

Наша писательская обязанность – проделать необходимую работу честности: определить, что для нас важно, и постараться писать об этом. Для этого может понадобиться немало смелости. Это может означать, что мы не сразу получим поддержку тех, кто принимает решения, связанные с рынком.

Продано уже около миллиона экземпляров книги «Путь Художника». В поисках издателя я отправила ее представлявшему меня тогда агенту из престижного агентства Уильям Моррис.

– Кому это может быть интересно? – отрезала она. – Не думаю, что для этой книги есть рынок.

Возмущенная ее негативным отзывом, я опубликовала книгу за свой счет. И продала тысячи экземпляров, прежде чем она привлекла внимание Сьюзен Шалмен, агентессы, поверившей в меня; она отправила книгу в издательство «Тарчер», где ее и издают по сей день. Я думаю, что написала ее – и написала хорошо – именно потому, что ставки в книге очень высоки и я принимаю их близко к сердцу. Мне как художнику нужно было изобрести немало стратегий выживания, исцеления. Если бы ставки в книге были для меня ниже, книга не получилась бы такой успешной. Если бы я согласилась с тем, что писать надо в соответствии с нуждами рынка, «Путь художника» бы не возник вообще.

Чтобы помочь себе решить, о чем писать, я нередко применяю очень простую методику. Беру чистый лист бумаги и перечисляю пять тем, которые сейчас меня занимают. Перечитывая список, я слежу за внутренним ощущением от того, какая тема вызывает у меня больше всего эмоций. Эмоциональный заряд обычно говорит о том, что ставки в этой теме достаточно высоки, чтобы мне было легко об этом писать. Список тем может выглядеть вот так:

 

1. Отмывание денег

2. Сверхчувственное восприятие

3. Насилие над детьми

4. Социальное неравенство, бедные и богатые

5. Старение

 

Просматривая список, я чувствую, что вторая и третья строки заряжены для меня особенно сильно. Просматривая свои тексты за последний год, я вижу, что довольно много писала о сверхчувственных переживаниях и о насилии над детьми.

Как правило, я сверяюсь с собой и пишу подобный список приблизительно раз в три месяца. Некоторые темы занимают меня годами. К ним я возвращаюсь снова и снова. В этих сферах ставки сохраняются высокими, они глубоко укоренены в моей системе ценностей.

Когда пишем изнутри наружу, а не наоборот, о том, что больше всего нас беспокоит, а не о том, что будет продаваться, у нас получается так хорошо и убедительно, что рынок отзывается на наши усилия. Верно и вот что: если для определенной важной для нас темы уже есть рынок, нет ничего страшного в том, чтобы писать для этой ниши. Тогда мы оказываемся в очень удобном положении, потому что можем сочинять и изнутри наружу, и наоборот. Лишь пытаясь черпать вдохновение извне и выбирая темы, которые лично нас не вовлекают, мы рискуем писать поверхностно и неубедительно. Например, я отказалась от предложения написать книгу о косметике. С другой стороны, я нередко и весьма успешно писала на опасном пересечении тем секса и насилия – в этой области для меня, женщины и матери, ставки очень высоки.

Шекспировский шут Полоний дал самый лучший совет для писателей про ставки: «Всего превыше: верен будь себе. Тогда, как утро следует за ночью, последует за этим верность всем»[60].

 

Способ приобщения

 

 

Это упражнение поможет вам самоопределиться. От вас снова потребуется наблюдать за собой со стороны, будто за персонажем, и получше узнать этого персонажа.

Уделите себе час времени для письма вне дома. Устройтесь поудобнее с чашкой славного капучино, чая, со стаканом лимонада или газировки. Перо – к бумаге, ответьте на следующие вопросы:

 

1. На какие три темы вы часто читаете?

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

2. На какие три темы вы часто думаете?

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

3. Перечислите пять ваших любимых книг.

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

4. ____________________________________

5. ____________________________________

4. Что есть общего у этих книг в смысле темы, жанра, места действия и, превыше всего, ставок? Чем их герои рискуют, что могут обрести или потерять? Любовь, деньги, здоровье, жизнь, смерть?

5. Перечислите пять любимых фильмов.

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

4. ____________________________________

5. ____________________________________

6. Что есть общего у этих фильмов с вашими любимыми книгами в смысле темы, жанра, места действия и, превыше всего, ставок?

7. Какая ваша любимая сказка?

8. Какая ваша любимая книга детства?

9. Что есть общего у вашей любимой сказки и книги детства?

10. Перечислите пять тем, которые сейчас вас занимают.

1. ____________________________________

2. ____________________________________

3. ____________________________________

4. ____________________________________

5. ____________________________________

Какая из них кажется самой «горячей»?

 

 

Глава 41

В долгий ящик

 

Давайте начнем с конца: я долго откладывала сочинение этой главы. Писатели пишут – и откладывают в долгий ящик, и обычно это случается в обратном порядке.

– По‑моему, я сейчас пишу отличную вещь, – сказал мне один знакомый писатель Джордж по телефону. – Может, именно поэтому у меня с трудом получается заставить себя взяться за дело.

– К третьей фразе я уже вполне раскачиваюсь, – утверждает поэт Джеймс Навэ. – А вот добраться до первых двух – сущая мука.

Основная причина, по которой писатели откладывают дела на потом: так они нагнетают ощущение аврала. Когда сроки поджимают, у нас выделяется адреналин. Он усыпляет и отвлекает цензора. Писатели откладывают до последнего, потому что, когда они все‑таки добираются до рабочего места, могут проскользнуть мимо цербера‑цензора.

Себя же писатели убеждают, что медлят, потому что им пока не хватает идей, но как только идеи появятся – они тут же примутся писать. Вообще‑то все наоборот. Берясь писать, мы запускаем творческий насос, и идеи изливаются потоком. Именно писательство привлекает идеи, а не идеи запускают писательство.

Писатели медлят, потому что не чувствуют вдохновения. Вдохновение – роскошь. Писать – и писать отменно – можно и без вдохновения.

Писатели откладывают работу, потому что это позволяет им зациклиться на одном проекте и только мечтать об остальных – о чем они напишут, когда у них будет на это время. Тогда риск гораздо ниже. Писателю не нужно ничего писать, пока он не дописал то, над чем работает сейчас, и потому, если можно еще немного помедлить, всем будет хорошо и безопасно.

Писатели бьют баклуши в порядке некоторого ритуала. Большинству писателей не хотелось бы знать, как быстро и легко они могли бы писать, поэтому они ходят кругами вокруг рабочего места, как пес, ищущий, где бы улечься. Им не хочется верить, что для того, чтобы писать, нужно всего лишь начать. Писатели привыкают откладывать. Это позволяет им заняться кое‑чем еще вместо работы, а именно: презирать самих себя. Писатель, который не пишет, обычно мучается от угрызений совести и занимается самобичеванием. Откладывание на потом очень похоже на пьянство: эдакая маленькая позорная тайна.

У писателей есть множество способов отлынивать. Многие болтают по телефону: «Я только перезвоню паре человек, чтобы проветрить мозги для работы», – говорят они. Некоторые волынят, читая. Всегда удается найти еще какой‑нибудь материал, который хотя бы гомеопатически связан с темой их работы, и тогда можно еще немного почитать чужие мысли вместо того, чтобы начать уже выражать свои. А некоторые ухитряются увиливать даже писательством. Они строчат пространные заметки о том, что когда‑нибудь соберутся написать. Заметки замещают писательство.

Многим писателям не хочется знать, что отлынивание легко лечится. Ежедневная практика утренних страниц приучит цензора стоять в сторонке, благодаря чему откладывать написание любых текстов на потом сделается гораздо труднее. Творческие свидания наполнят ваш внутренний колодец идей, и рано или поздно вы уже не сможете сдерживать желание поделиться ими с бумагой. Прорыв Сквозь Препятствия, быстрое перечисление страхов и обид, связанных с проектом, легко прочищает творческий канал. Эффективнее всего неделя медийного воздержания: семь дней вы не читаете, не смотрите телевизор и кино, не слушаете радиопередачи; к концу этой недели даже самый злостный волынщик с некоторым рвением берется за работу.

Откладывание на потом имеет свои преимущества, от которых трудно отказаться. Писателю с творческим застоем сострадают. Если гению не пишется, он оказывается в центре отрицательного внимания. Такие гении пугают людей гораздо меньше, чем те, что еще и плодовиты.

Еще одно скрытое преимущество отлынивания заключается в том, что оно позволяет нам замыкаться в себе или уж во всяком случае ограничить общение. «Мне надо писать» – любимая отговорка, когда нас зовут в кафе, на ужин или в кино. И мало кто осмелиться признать, что если вы пишете – пишете свободно и часто – нет оправданий, чтобы не жить при этом полной жизнью.

– Кажется, я себе же делаю хуже, – говорит мне Грег. – Мне так хорошо пишется, а я никак не могу себя заставить сесть за работу. Оказывается, мы боимся не отсутствия таланта, а того, что этот талант у нас есть.

И откладывание в долгий ящик, и его так называемые преимущества – очевидное членовредительство, но все это ерунда по сравнению с тем, что от этого недуга есть верное средство. Эта привычка похожа на алкоголизм еще и этим: кому какое дело, зачем вы злоупотребляете выпивкой? Просто прекратите!

Да, но как?

 

1. Пишите ежедневно, хотя бы утренние страницы.

2. Запускайте свой творческий двигатель посредством медийной депривации и Прорыва Сквозь Препятствия.

3. Следите за своей телефонно‑разговорной диетой.

4. Следите за производительностью заметок.

5. Заведите таймер на полчаса писательского времени в день. Помолитесь о желании писать – и пишите.

 

В корне откладывания на потом лежит желание верить фантазиям. Мы ждем того загадочного и прекрасного мгновения, когда мы сможем не просто писать, но писать безупречно. Стоит позволить себе писать несовершенно, возникает позволение писать вообще. Очень полезно поймать себя на нездоровом пристрастии к перфекционизму. Вместо того чтобы говорить: «Я жду подходящего момента, чтобы писать», попробуйте сказать: «О, у меня опять приступ перфекционизма». А потом позвольте себе писать – не идеально.

 

Способ приобщения

 

Да, это еще одна «милая» уловка, но и я, и другие писатели убедились в ее действенности. Это упражнение потребует от вас часа времени и двадцати долларов в хорошем канцелярском магазине.

 

Купите себе новую «быструю» ручку. Возможно, карточки для записей списков сцен. Хорошей бумаги. Конвертов и марок. Цель этого задания – целенаправленно отложить работу в долгий ящик.

 

 

Глава 42

Спуск на воду

 

Помимо начала работы над собственным романом, пьесой или фильмом, мало что приносит мне столько радости, как выпуск новой группы писателей. Когда класс собирается вместе, я переполнена счастьем и сгораю от нетерпения. Я преподаю уже более двадцати лет и до сих пор помню разные аудитории и как падал свет на лица учеников. Я также помню, как сама светилась тайной уверенностью – я знала то, о чем мой класс пока не догадывался: они будут писать – и писать хорошо.

Я обычно преподаю двенадцатинедельный курс для писателей, разделенный на три части, каждая длиной в месяц. Я задаю всем писателям, начинающим и опытным, одно и то же задание – каждое утро писать по три страницы от руки. Эти утренние страницы – основа писательской жизни. Они должны быть потоком сознания, сделать их неправильно невозможно, и они учат писать свободно. Они приучают цензора отходить в сторону и позволять вам писать. Обычно писатели противятся утренним страницам, но вскоре это становится привычкой. Утренние страницы – первый шаг к тому, чтобы включить внутренний свет писателя.

Через месяц исполнения утренних страниц я предлагаю ученикам в придачу к ним написать Историю жизни. Это рукописная автобиография – обычно это задание кажется им невыполнимым. Закончить его нужно за месяц. Я советую им прислушаться к старому детективу Джо Пятнитсу[61]и фиксировать «только факты, мэм, только факты».

Записывая «только факты», вы неизбежно пробуждаете чувства, а также озарения и понимание взаимосвязей. Но главное вот что: вы начнете ценить вехи собственной жизни и восхищаться ими. Некоторые воспоминания и люди потребуют от вас более глубоко описания, чем позволяет данный формат. Эти люди и случаи служат прекрасной основой для «чаш». Чаши – основной вид писательской работы на третьем месяце курса.

Термин «чаша», как я уже говорила, позаимствован из золотодобычи – это инструмент для отделения золотой руды от порожняка. Именно этим я и прошу заняться своих учеников. Вернуться к Истории жизни и «зачерпнуть» чашу времени, описывая определенное воспоминание, случай, человека или тему. Чаши обычно бывают объемом в несколько тысяч слов, три‑пять печатных страниц, в них много подробностей и чувственных воспоминаний. Это идеальные заготовки для последующих пьес, сценариев, рассказов и даже романов.

– Мне кажется, невозможно практиковать утренние страницы и при этом не начать писать, – говорит Дэниэл, начавший с утренних страниц и продолживший несколькими сценариями и двумя романами.

– По‑моему, написать «историю жизни» и не полюбить при этом самого себя и свой материал просто не выйдет, – говорит Эвелин, актриса, подавшаяся в писатели благодаря именно Истории жизни.

– Из своих чаш я почерпнул уже шесть разных проектов, – рассказывает Тео, молодой драматург и независимый режиссер.

Мои книги «Путь художника» и «Золотая жила» подробно описывают эти практики и помогают начать их применять. Хотя, конечно, важно не описание, а предписание. Того, о чем я рассказала здесь, уже вполне достаточно, чтобы воодушевить новичка и вернуть вдохновение более опытному писателю. Хитрость в том, чтобы сделать эту практику обязательной и просто ее выполнять. Именно это имел в виду Ретке, когда говорил: «И лишь пустившись в путь, возможно, я пойму, куда же, наконец, идти мне надо». А надо нам домой, на бумагу, а путь туда – методы, описанные в этой главе.

 

Способ приобщения

 

Позвоните другу и назначьте часовое «писательское свидание». Являйтесь на свидание с самой удобной ручкой и чистой линованной тетрадью[62], лучше всего формата А4. Устройтесь поудобнее напротив друга, руку – к бумаге, начните писать Историю жизни.

 

Историю жизни лучше всего писать пятилетними периодами и уделять внимание самым значительным – для вас лично – людям и событиям. Цель этого упражнения – дать вам возможность посмотреть на свою жизнь с собственной точки зрения. Это значит, что для вас может быть важным что‑то совсем другое, чем принято упоминать в официальной семейной версии. Например, в семье обычно говорят «А потом мы переехали в прекрасный загородный дом». Работая над этим заданием, вы можете внезапно осознать, что не хотели переезжать и терпеть не могли тот дом.

У Истории жизни множество достоинств. Она помогает отвоевать самоопределение и автономию. Ученики часто находят такие связи, которые не замечали в течение многих лет психотерапевтических бесед. Многие с радостью находят, что в их жизни много интересного материала. Страхи не быть «самобытным» отступают: оказывается, что само по себе бытие содержит богатый и сильный материал. Как говорила преподаватель писательского мастерства Кэрол Блай, эта методика помогает ученикам выйти за пределы вызубренной, «законсервированной» версии самих себя и обрести подлинный голос. Пишите свою Историю жизни по часу за раз.

Я настоятельно рекомендую выполнять это задание в паре. Расскажите друзьям о своих планах, звоните им, когда нуждаетесь в поддержке, планируйте писательские свидания, чтобы пройти забег до конца.

 

 

Глава 43

Право писать

 

Вчера ко мне на ужин приходил один Великий Писатель. Он был среди двенадцати гостей, приглашенных на жареную курицу с кукурузной начинкой, салат, булочки и домашние пироги – клубничный, персиковый и вишневый. Беседа перемещалась по столу, как корзинка с булочками, каждый по очереди брал слово, каждый чем‑то делился – пока Великий Писатель не заговорил о писательстве.

– Сейчас слишком много народу взялось писать, – ворчал он. – Слишком многие хотят называться писателями. Я ради этого жил без отопления. Я страдал…

Я вежливо кивнула, намереваясь не вмешиваться. Слыхала я этот монолог. Мне были знакомы и эти «тараканы», и вся история голодающего художника – в которой, ко всему прочему, не прозвучало ни слова о жене, чтобы никто не усомнился: он со всем справился без всякой поддержки, сопереживания и радости. Я не собиралась проглатывать эту наживку. Остальные гости знали, что мое мнение сильно отличается, и то и дело многозначительно поглядывали на меня. Сойдет ли ему с рук такой снобизм? (Курицу распирало от вкуснейшей начинки, а его – от напыщенности.)

– Какое отношение страдание имеет к искусству? Причем здесь отопление? – наконец не выдержала моя дочь. Великий Писатель пропустил ее реплику мимо ушей.

– Я страдал, – продолжал он. – Я боролся, чтобы стать писателем. В мое время было именно так, выживали сильнейшие.

Гости затихли. Многие из них любили писать, но не один из них не был таким известным, как брюзга, захвативший микрофон.

Великий Писатель продолжал:

– Я не против, если кто‑то пишет для самовыражения, но они не должны называть себя писателями, а свою мазню творчеством. Они не настоящие писатели. А ты, Джулия, с этой своей книгой [ «Путь художника»]… Мне все равно, пусть ее хоть четыре миллиона купят. Ею только мебель подпирать. Не нужно всем людям писать. Из‑за всего этого сора в эфире хорошим писателям труднее издаваться. Писать – это не для любителей.

Ну теперь он попал.

– Мне обидно это слышать, – сказала я. – Обидно за себя и за всех остальных. Я верю, что люди имеют право писать. Писатели – не лосось, и выживают не только сильнейшие и даровитейшие. Я знаю – из своего же преподавательского опыта – что некоторые прекраснейшие голоса заглушаются зря. Обычно это жестокий учитель или родитель, какой‑нибудь неприятный случай, досадное происшествие, связанное с их творчеством. И моя цель – помочь возродить эти голоса. Некоторым моим ученикам далеко за пятьдесят, они всегда хотели писать – и когда все же начинают, они пишут, как ангелы. У всех нас есть право писать.

Великий Писатель искоса смотрел на меня:

– Так что мне теперь делать? Уйти?

– Перестань быть таким ____________________ со мной, да еще и за моим столом, – сказала я. – Лучше отведай пирога.

– Нет, спасибо.

Обиженный, он удалился в гостиную дуться, пока все остальные заканчивали ужинать. Когда настал черед кофе, молодая художница присела рядом с ним. Он снова начал разглагольствовать.

– Я говорю своим студентам: Джойс был великим писателем. Ему бы я поставил «пять». А все вы заслуживаете в лучшем случае пятерку с минусом, пока не покажете мне что‑то лучшее, чем Джойс, – вещал он.

Я пыталась сосредоточиться на клубничном пироге, но мне кусок в горло не лез. Этот Великий Писатель вел творческую «программу». Скорее, творческий «погром». Мне стало плохо от одной мысли, что может статься с чувствительным молодым писателем от такого творческого мужланства.

Под конец вечера Великий Писатель подошел ко мне попрощаться.

– Тебе уж точно не понравится книга, над которой я работаю сейчас, – сказала я ему. – Я утверждаю, что лучше вообще отказаться от понятия «писатель». Что все должны писать. Что пусть у нас будет миллион писателей‑любителей, которые производят на свет романы «просто так». Мы все, черт возьми, когда‑то были любителями. Разве ты забыл об этом?

Великий Писатель явно забыл. Он вдруг дал задний ход:

– Все мы все черви, – сказал он. – Я бы любую книгу, кроме своих собственных, употребил бы вместо туалетной бумаги.

На этом Великий Писатель самоустранился.

Остальные гости собрались вместе, чтобы попытаться нейтрализовать его яд.

– Я все это уже слышал не раз, – сказал Навэ. – Это чистой воды снобизм. А еще хуже то, что до цензуры тут рукой подать. Только «великим писателям» позволительно писать? А кто решает, какие из них великие? Разве это не приведет к тому, что кому‑то придется проверять чужие тексты на пригодность? Думаю, приведет. А это цензура. Чего он так перепуган? У него свой маленький клуб, и он не хочет, чтобы кто‑то еще в него вступал.

А я хочу, чтобы в этот клуб вступили все. Я хочу, чтобы все мы писали. Я хочу, чтобы мы вспомнили, что раньше писали все. Пока не было телефонов, мы писали друг другу письма. Сейчас у нас есть для этого электронная почта, и, как мне видится, это восстанавливает равновесие. Мы слишком спешим по жизни – и осознаем это. Уделяя время, чтобы писать, мы заземляемся. Когда описываем, что чувствуем, мы и сами узнаем об этом. Когда пишем друг другу, мы лучше друг к другу относимся. Да, я хочу, чтобы произошла революция.

Я хочу вернуть нам власть. Хочу, чтобы мы помнили: у нас есть голос и выбор. Я хочу делать мир лучше, а писательство – подходящий инструмент, я чувствую это. Беспокойный мы народ – люди Запада. Нам не так‑то просто найти время на медитацию. Писать – активная форма медитации, которая позволяет нам переосмыслить собственную жизнь и посмотреть, где и как ее можно изменить и усовершенствовать.

Да, писать – это искусство, но быть человеком – тоже искусство. Чтобы быть настоящим человеком, все мы имеем право творить. Все мы имеем право писать.

 

Способ приобщения

 

 

Запаситесь часом времени. Зажгите свечу, включите волнующую музыку, создайте священное пространство. От вас потребуется заключить с собой договор на писательство. В договоре должны быть прописаны следующие пункты:

 

• Обязательство писать утренние страницы в течение девяноста дней

• Обязательство дописать историю жизни

• Обязательство написать еще пять чаш на основе материала из истории жизни

• Обязательство раз в неделю бывать на творческих свиданиях – баловать своего внутреннего писателя и пополнять кладезь образов

• Официально оформите свой договор, поставьте дату и подпись.

 

Мои поздравления.

 

 


[1]Теодор Хюбнер Ретке (1908–1963) – американский поэт и наставник в писательском мастерстве и стихосложении. Все имена собственные приводятся в соответствии с современными произносительными нормами. – Здесь и далее примечания редактора, кроме случаев, оговоренных отдельно.

 

[2]Пер. Е. Левиной. – Примечание переводчика.

 

[3]«Холлмарк Кардз» (с 1910 г.) – крупнейший американский производитель поздравительных открыток.

 

[4]Пер. С. Липкина. – Прим. перев.

 

[5]«Il postino» (1994) – фильм реж. Майкла Рэдфорда по роману Антонио Скарметы.

 

[6]Скотт Фредерик Туроу (р. 1949) – американский писатель и юрист, автор девяти романов (три из них экранизированы, на основе одного снят цикл телепрограмм) и трех нехудожественных книг; проза Туроу переведена на сорок языков мира.

 

[7]Утренние страницы – практическое упражнение из книги Джулии Кэмерон «Путь художника»: три страницы потока сознания, которые требуется писать от руки, ежедневно. – Прим. перев.

 

[8]Остров во Флоридском проливе.

 

[9]Эрик Альфред Лесли Сати (1866–1925) – французский композитор и пианист, представитель французского музыкального авангарда.

 

[10]Кэрол Ломбард (1908–1942) – американская киноактриса, звезда бурлескной комедии.

 

[11]Западный прибрежный район Лос‑Анджелеса.

 

[12]Джеймс Н. Такер – современный американский писатель и врач, автор детективной трилогии/медицинской драмы с элементами мистики о докторе Джеке Мерлине.

 

[13]«Twentieth Century» (1934) – американская бурлескная комедия реж. Хауарда Хоукса.

 

[14]Эммилу Харрис (р. 1947) – американская кантри‑певица, автор песен.

 

[15]Отсылка к Матф. 10:29.

 

[16]Людвиг Мис ван дер Роэ (1886–1969) – немецкий архитектор‑модернист, представитель интернационального стиля; выражение восходит к французскому писателю Гюставу Флоберу (1821–1880).

 

[17]Долина близ города Таос на севере штата Нью‑Мексико.

 

[18]«Metropolis» (1927) – немой фильм‑антиутопия немецкого реж. Фрица Ланга.

 

[19]Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский художник‑урбанист, мастер жанровой живописи.

 

[20]«Почтальон всегда звонит дважды» (1934) – детективный роман американского журналиста и писателя Джеймса Мэллэна Кейна (1892–1977).

 

[21]Лонг Боут Ки – город на западном побережье штата Флорида; Братья Ринглинги – цирковые артисты и антрепренеры, в 1882 г. основали цирк, который позднее слился с цирком Барнума и Бэйли, существует до сих пор. – Прим. пер.

 

[22]Майкл Хоппе (р. 1944) – англо‑американский композитор и продюсер, автор музыки к кинофильмам, сотрудничал с Вангелисом, Ж.‑М. Жарром.

 

[23]Натали Голдберг (р. 1948) – американская писательница, преподаватель, автор книги по писательскому мастерству – бестселлера Writing Down the Bones (1986).

 

[24]Первая строка стихотворения американского классика поэзии Роберта Фроста (1874–1969) «The Road not Taken» («Другая дорога», 1916), пер. Г. Кружкова.

 

[25]Бренда Уэлэнд (1891–1985) – американская журналистка, редактор, писатель, преподаватель писательского мастерства.

 

[26]Тим Уитер (р. 1956) – британский флейтист, композитор, певец, педагог, участник первого состава группы «Eurythmics».

 

[27]Речь о романе‑антиутопии американского журналиста Эрика Нордена «Абсолютное решение» (1973), в котором рассматривается альтернативный вариант истории ХХ века при победе стран «оси зла» во II Мировой войне.

 

[28]Пабло Неруда (1904–1973) – чилийский поэт и дипломат, лауреат Нобелевской премии по литературе (1971).

 

[29]В предыдущих переводах книг Дж. Кэмерон на русский мы использовали слово «колодец», но в переводе этой книги решили сделать красивее, всем на радость.

 

[30]Американская автомобильная ассоциация (США): ассоциация владельцев автомобилей, которая распространяет карты и туристскую информацию, предоставляет чрезвычайную помощь на дорогах. – Прим. перев.

 

[31]Тинкер – Эверсу, Эверс – Ченсу (англ. Tinker‑to‑Evers‑to‑Chance ) – знаменитая оборонительная комбинация в бейсболе. Фрэнк Ченс, Джо Тинкер и Джонни Эверс – члены команды «Чикаго кабз», которая с 1906 по 1910 год четыре раза играла в Мировой серии и дважды побеждала. Также строка из стихотворения Фрэнклина Пирса Адамса «Грустный лексикон бейсбола» (1910). – Прим. перев.

 

[32]Боб Хоуп (Лесли Таунз Хоуп, 1903–2003) – американский комик, театральный и киноактер, теле– и радиоведущий.

 

[33]Протестантская Реформация церкви по Кальвину – кальвинистское богословие – характеризуется склонностью к рационализму и часто недоверием к мистике. – Прим. пер.

 

[34]Название песни с альбома «The Beatles» (1968), пятый трек на второй стороне.

 

[35]Уильям Хауэлл Мастерз (1915–2001) и Вирджиния Э. Джонсон (1925–2013) – американские ученые, родоначальники системного подхода в сексологии.

 

[36]«Pulp Fiction» (1994) – триллер американского режиссера Квентина Тарантино, получил премию «Оскар».

 

[37]Отсылка к притче о девочке, которой подарили на Рождество камень, тяжелевший, когда ей было грустно, больно, страшно или иначе скверно. Повзрослев, она всюду носила его с собой, а он делался все тяжелее и неудобнее. Однажды она с друзьями отправилась на лодочную прогулку и по стечению обстоятельств начала тонуть, но камень держала при себе. Друзья кричали ей с лодки, чтобы она бросила камень, но нет – это же ее камень! Но в конце концов она отпустила свой груз, он быстро канул на дно, а она смогла легко доплыть до лодки.

 

[38]Джорджия Тотто О’Киф (1887–1986) – американская художница, основоположница американского модернизма; речь о полотне «Церковь Ранчос» (1930).

 

[39]Политический скандал в США в 1972–1974 годах, закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона.

 

[40]Мартин Ритт (1914–1990) – американский режиссер, многократно номинированный на приз Американской и Британской киноакадемий и Каннского фестиваля.

 

[41]«Элементы стиля» («The Elements of Style») Уильяма Странка‑




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.