Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Отчего б не прямо на ходу? 9 страница



Писать – значит ценить то, о чем пишешь. Вспоминая чудеса того зимнего дня на Манхэттене и солнечный карибский блеск искусственных камней, разложенных на столике вдоль тротуара, я поражалась неиссякаемому оптимизму уличных торговцев, что зарабатывают себе на жизнь в людных местах – от «блошиного рынка» в Лондоне до улиц Манхэттена.

– Посмотрите на это ожерелье, я сплел его сегодня утром, – уговаривал торговец, поигрывая бусинами цвета карибского отпуска. Он гордо сиял, глядя на красоту своего ремесла. Ему нравилось, как он подобрал цвета – синий, зеленый и серебряный вместо золотого – и что получилось в итоге. Он напомнил мне писателя, довольного отточенным абзацем.

«Я всего лишь нанизываю слова», – говорят писатели. Мы возимся с ними, как с бусинами, выбирая подходящее.

Писательство, как и дизайн украшений, – это последовательность выборов, которая приводит к ощущению чего‑то завершенного, наполненного смыслом. Именно смысл дает писателю возможность выбирать, а с выбором – и возможность быть счастливым.

Чтобы жизнь была в радость, в ней, судя по всему, должно быть равновесие двух переменных. Первая – устойчивость. Вторая – изменчивость. Когда пишем, мы ощущаем и то, и другое. Когда пишем, мы выстраиваем последовательность мыслей и ощущаем при этом последовательность в жизни. Когда пишем, мы меняем свою жизнь и лучше видим перемены, уже происходящие в ней сами по себе. Именно поэтому писательская жизнь – в отличие от того, что говорится в россказнях о ней – часто бывает наполнена счастьем. Когда пишу, чтобы найти свое счастье, я обретаю его – в писательстве.

 

Способ приобщения

 

Несмотря на унылые басни о писательстве – что писатели обычно депрессивные измученные существа, – в действительности мучения и депрессия могут привести к тому, что писать будет так же сложно, как застилать постель, мыть посуду и стирать белье. Если у человека депрессия, скорее всего, писать для него – еще одна неприятная обязанность. Именно поэтому, работая над тем, чтобы стать счастливее, мы помогаем себе писать.

 

Засеките час времени. Наберите горячую ванну. Добавьте в нее пены. Зажгите свечи и, если пожелаете, палочку благовония. Включите любимую музыку, погрузитесь в воду и расслабьтесь. Пусть мысли проплывают, как мыльные пузыри. Позвольте им скользить и парить, а потом, нежно и осознанно, начните размышлять о том, что приносит вам радость. Оботритесь полотенцем. Немедленно усаживайтесь писать. Сделайте заготовку для списка из пятидесяти пунктов. Перечислите пятьдесят вещей, который делают вас счастливее:

 

1. Мотаун

2. Фильм «Вечерняя звезда»

3. Шоколад «Годива»

4. «Битлз»

5. Красивый закат

6. Лошади

7. Поэзия Неруды

8. Коричное мороженое

9. Пицца из Нью‑Йорка

10. Бег

11. И т. д.

 

Счастье – это не только настроение. Это выбор. Записав пятьдесят поводов для счастья, мы видим, как просто осуществить некоторые из них, как просто сделать себя счастливее – почитать стихов Неруды, съесть мороженое, найти время, чтобы полюбоваться закатом. Списки счастья также эффективны и против психогенной депрессии. Когда накрывает плохим настроением, одного перечисления радостей хватит, чтобы сделать вас счастливее.

 

 

Глава 25

Пробиваемся

 

Пару дней назад ко мне в гости приходил молодой писатель – отведать домашнего пирога, прогуляться сквозь заросли полыни и поговорить о писательстве. Юный, привлекательный, такой же неотразимый, как Ф. Скотт Фитцджеральд в белом костюме для тенниса, он совершенно подходил на роль Молодого Писателя в кино. Он горел воодушевлением. Мы отправились гулять по полынной тропе, удерживая собак на поводках, и он рассказал мне, что недавно написал два рассказа и короткую остроумную статью, и что его переполняет надежда… вот только каковы его шансы «пробиться» как писателю?

– Джулия, я люблю писать и быть писателем, но не уверен, что у меня есть талант. Ну, то есть, что у меня достаточно таланта.

– Достаточно – это сколько? Не беспокойся о таланте, просто пиши. Помнишь, что сказал режиссер Мартин Ритт[40]?

– Боюсь, что нет.

– Ритт сказал: «Я не питаю особого уважения к таланту. Считается только то, что вы с ним сделаете».

– Ага. А как вам удается не перепачкаться во время прогулок?

– Мне это не удается.

– А.

Снежно‑белые туфли Молодого Писателя несколько изгваздались. Он ступал осторожно и выглядел нелепо, как в белом фраке на поле боя. Вокруг нас носились и бесились собаки, разбрызгивая грязь, отрываясь по полной.

Любопытно, что о писателях мы задаем такой вопрос, который не задали бы о других профессиях. Например, никто не спрашивает: «Каковы шансы, что ты пробьешься как инвестиционный банкир? Как учитель начальных классов? Как химик?»

В отношении и этих, и большинства других профессий мы считаем, что заинтересованность в той или иной карьере предполагает некоторую к ней склонность и определенные шансы на успех. Но только не с писательством. А ведь, по правде говоря, если вы хотите стать профессиональным писателем и готовы приложить необходимые усилия, у вас больше шансов преуспеть, чем потерпеть неудачу. Это простой закон метафизики. Как писал Гете: «Если вы что‑то можете сделать, или вам кажется, что можете, – начинайте, ибо в действии есть чудесная благодать и сила».

Я пересказала эту цитату молодому писателю.

– Вас послушать, так все очень просто!

– Так и есть – все очень просто.

– Но разве не важно иметь связи и все такое?

– Нет.

– Правда?

– Правда. Если пишешь – и пишешь хорошо, – нужные люди сами захотят тебя разыскать. Так что не пытайся выстраивать связи. Лучше старайся писать.

– Но все это как‑то…

– Практично? Осуществимо?

– Жестко.

– Потому что приходится брать на себя ответственность?

– Наверное.

– Потому что винить больше некого?

– Ха. Не надо передергивать! Получается, чтобы стать писателем, нужно попробовать писать?

– Это мой рецепт.

– Кто бы мог подумать!

Молодой Писатель засмеялся. Он оценил иронию контраста между своим белоснежным костюмом и небрежными практическими советами, что давала ему я.

– Как только начинаешь писать, шансы стать писателем увеличиваются на сто процентов в твою пользу: ты уже писатель. Ведь ты пишешь, верно?

– Да, но…

– Что – «но»?

– А как же издание?

– Если продолжать писать, рано или поздно тебя издадут. А если думать только об издании, можно так ничего и не написать.

– А что если я буду всю жизнь писать, но так ничего и не опубликую?

– Такого еще не случалось.

– Но ведь может случиться.

– Каждый написанный текст увеличивает вероятность издания.

– У вас один ответ на все вопросы: просто писать!

– Ну да, так и есть.

Молодой Писатель остался недоволен. Он видел, что все дороги вели его к письменному столу, где рано или поздно ему все‑таки придется «просто писать».

– Я боюсь посылать свои тексты редакторам, – наконец признался он.

– Все этого боятся. Хитрость в том, чтобы продолжать писать, когда посылаешь очередной текст. Не надо останавливаться и ждать ответа. Нужно сохранять импульс.

Этот «импульс» повис между нами. Мне хорошо знакомо желание Молодого Писателя увидеть знак извне, что придаст импульс. В отличие от моего визави я была уверена, что рано или поздно этот знак появится. Его собственная настойчивость приведет к этому. Уже тридцать лет я наблюдаю, как моя настойчивость – и других людей тоже – открывает новые возможности в мире. Я даже подобрала цитату, которая точно описывает это явление.

Альпинист Уильям Хатчинсон Мёрри, успешно проводивший экспедиции, у которых «было мало шансов на успех», вот что сказал обо всех этих «шансах», вероятностях, что помогают или мешают нам добиться успеха: «В любом дерзанье или творчестве есть одна простая истина, незнание которой убивает бесчисленные замыслы и великие идеи: в тот миг, когда человек решается на что‑то, Провидение тоже начинает действовать».

«Провидение тоже начинает действовать» – вот в чем здесь суть. Сначала необходимо проявить усердие, и тогда вселенная следует в направлении, указанном нашей приверженностью. Снова и снова я слышу от своих учеников истории о сонастроенности: «Я только закончила писать рассказ и пошла на вечеринку, где познакомилась с парнем, который запускал литературный журнал» или «Я только подумала, что хотела бы писать об искусстве, как услышала, что журналист, который вел колонку об искусстве в местной газете, переехал на восточное побережье».

Мы принимаем решение действовать, и Вселенная делает то же самое. Мы – причина, а Вселенная заботится о следствии. Мы действуем изнутри, а Вселенная – снаружи. Именно на этом этапе многие из нас ошибочно считают себя бессильными. «Если бы только меня напечатали, я бы тогда был настоящим писателем, – говорим мы себе. – Какова вероятность, что меня опубликуют?»

Вероятность, что вас опубликуют, становится стопроцентной, как только вы решаетесь напечататься за свой счет. Более миллиона экземпляров моей книги «Путь художника» нашло читателя, а началось все с самостоятельно изданной рукописи. То же касается моей книги «Пьяные деньги». И сборника рассказов «Попкорн». Может, во мне больше упрямства или наглости, а может, я просто больше других верю в демократию в искусстве. Я верю, что если кому‑то из нас не лень что‑то написать, непременно найдется кто‑то, кому не лень будет это прочитать. Мы тут в одной лодке, думаю, и наше писательство и чтение работ друг друга – могучая поддержка нам всем.

Вселенная, на мой взгляд, не так уж жестока и капризна. Я убеждена: желание писать – присущая людям мощная потребность донести свои мысли до окружающих, и ей откликается не менее мощная потребность услышать чужие мысли. Иначе говоря, на каждого писателя найдется читатель – и не один.

Несколько минут мы продирались сквозь заросли молча, и я размышляла о том, как велика вероятность, что Молодой Писатель добьется успеха, а он – о том, как она мала. Наконец он заговорил:

– Но, Джулия, как же я заработаю деньги писательским трудом?

– Ты будешь писать, а тебе за это будут платить.

– Вас послушать, так все очень просто.

– Представь себе, что мастеришь стул. Ты его мастеришь, а кто‑то его покупает. Ты пишешь текст, и кто‑то его покупает.

– Но писать – совсем не то же самое, что делать стулья.

– Почему это? Не такая уж большая разница.

– Вы слишком прагматичны.

– Я не могу позволить себе придавать этому занятию слишком большую важность. Мне оно слишком нравится, и, кроме того, именно им я зарабатываю на жизнь. Все остальное кажется мне слишком запутанным – ты так не думаешь?

– Я все время думаю, и от этого все мои трудности!

Моя вечерняя прогулка с Молодым Писателем вылилась в ревизию самых распространенных и навязчивых препятствий, с которыми сталкиваются писатели в нашей культуре. Мы продолжали шагать по тропе, высматривая гремучих змей, но слышно было только ядовитое шипение наших культурных предубеждений о творческих людях.

Марк Брайен называет это «писательской школой Эдгара Аллана По: живи в мучениях и умри в канаве без гроша». С некоторыми так и случается, но причина тому – запущенный алкоголизм, а вовсе не писательские устремления.

Может, это все физическая нагрузка. Может, мой неизменный оптимизм в отношении его будущего, но Молодой Писатель несколько повеселел.

– Вы и правда думаете, что я смогу заработать себе на жизнь как писатель?

– Писателям платят точно так же, как и всем остальным. Чтобы написать текст, нужно проделать кое‑какую работу. За нее платят – как за пошив платья или создание архитектурного эскиза. И как архитектор, которому нравится рисовать, и он рисует вне зависимости от того, платят ему или нет, или портниха, которая любит шить и иногда может соорудить платье просто потому, что ей так захотелось, писатель – тот, кто в первую очередь пишет, а уж потом еще и получает за это деньги.

– Ну, мне пока за это никто не платил.

– Так еще заплатит.

– Хорошо, что хоть один из нас в этом уверен.

Это очень американское представление, будто если нам за что‑то платят – значит, мы заняты своим делом. Здесь неплохо было бы позаимствовать кое‑что из мира спорта и понять: как наши лучшие спортсмены бывают любителями, так и самые одаренные писатели. Может, они и не захотят становиться «профессионалами».

– Но, Джулия, я много думаю о том, как для меня важно, чтобы меня опубликовали, – сказал Молодой Писатель. Мы уже направлялись к дому, где нас ждал ежевичный пирог, травяной чай для него и крепкий кофе – для меня.

– Конечно, хочется, чтобы издавали, – согласилась я. – Так напиши список всех мест, где требуются писатели, но также по обещай себе напечататься за свой счет.

– За свой счет?

– А что тут такого?

– Мне бы все же хотелось бы, чтобы кто‑то еще признал, что я писатель.

– Генри Миллер печатался за свой счет. И Уолт Уитмен тоже.

– Ну да, но это же Генри Миллер и Уолт Уитмен!

– Тогда они ими не были.

Если продолжать думать о том, как хорошо было бы, если бы нас напечатал кто‑то еще, мы сами себя лишаем силы. Вместо этого нужно решить, что мы, во‑первых, будем писать, а во‑вторых, поделимся тем, что написали, во что бы то ни стало.

Вместо того чтобы думать о традиционном книгоиздании, полезнее размышлять о том, чтобы передавать наши тексты в мир всеми возможными и доступными нам способами. Верно и то, что книги, изданные самостоятельно, приобретают бо́льшую ценность и становятся привлекательнее и для других издателей. (Боюсь, это как с девушкой, у которой уже есть молодой человек: она из‑за этого кажется желаннее.)

Я живу в маленьком горном городке Таос, Нью‑Мексико. Писатели проводят здесь чтения. Они собираются в гостиных и маленьких кафе и читают друг другу свои работы. Они проводят вечера поэзии и открытые читки. Они тиражируют свои произведения в «Копи квин» – местном центре ксерокопирования – и раздают их или отправляют по почте. Они обнародуют свои тексты в сети. Не удивительно, что Таос известен довольно успешными малыми издательствами, действующими по принципу: «Да просто возьми и напечатай».

– Но, Джулия, вся моя семья считает, что я чокнутый.

Вот теперь мы добираемся до сути – к настоящим причинам того, почему многим кажется, что писать трудно. Мы не верим в то, что имеем «право» писать. Не верим, что наш жизненный опыт, пусть он и смешан с опытом наших близких, может быть нашим личным материалом.

Семьи обычно не слишком приветствуют выбор карьеры писателя, что вполне понятно. Во‑первых, они совершенно точно понимают, что являются частью нашего материала – не всегда удобное положение! Во‑вторых, несмотря на все их ошибки и недостатки, члены семьи обычно все‑таки нас любят и наверняка наслушались всякой невеселой пропаганды не меньше нашего. Желая нам «успеха», они хотят, чтобы мы выбрали что‑то такое, в чем можно преуспеть – и снова привет небылицам, и вот уж нам говорят, что писательство – суровая игра.

А вот чего эти небылицы нам не сообщают: заниматься любимым делом, пусть и трудным, все равно приятно. Как и пловцу нужно плавать, потому что в воде он чувствует себя как дома, и хоккеисту – бегать, потому что его ноги просят движения, писателю необходимо писать, потому что это, попросту говоря, делает нас счастливыми. Писать – приятно.

 

* * *

 

– Но, Джулия, не значит ли это, что писатели всего лишь потакают своим желаниям?

Мой приятель Молодой Писатель подставил себя под двойной удар. С одной стороны, он был убежден, что у него мало шансов на успех и что быть писателем очень трудно. А с другой, ему нравится писать, и для него это – достаточная причина не позволять себе заниматься этим: ведь тогда он будет потакать своим прихотям и чересчур себя баловать.

Любопытно: почему, если кому‑то нравится банковское дело, этот человек не станет упрекать и осуждать себя за выбор этой профессии. Если кому‑то нравится история и хочется преподавать ее в университете, это вполне социально приемлемый выбор, хотя, вообще‑то, этот кто‑то точно так же потакал бы своим прихотям, как и кто угодно занятый любимым делом – в том числе и писатель.

Ну и, конечно, возникает еще один вопрос: а что такого в том, чтобы потакать своим желаниям? С чего мы взяли (ответ: наше кальвинистское, пуританское наследие), что делать то, что нравится, неправильно? Обычно делать то, что нравится, – как раз очень даже правильно.

Я угостила Молодого Писателя ежевичным пирогом и травяным чаем. Он поблагодарил меня за встречу и отправился обратно в город. Я же направилась к письменному столу – заниматься тем, что проповедую.

 

Способ приобщения

 

Это упражнение поможет вам сделать небольшой шаг к объявлению себя писателем.

 

Вам понадобится час времени, желательно за пределами дома. Отправьтесь в кафе, закажите чашку чая, кофе, газировку или капучино. Вы напишете два письма. Одно из них от себя самого вашему Внутреннему Писателю. Второе – от Внутреннего Писателя самому себе.

Это подспорье даст вам возможность выразить свои страхи и жалобы. А еще оно даст возможность поддержать самого себя и составить планы на будущее. Вероятно, ваш писатель пожелает сходить на вечер поэзии или на открытые читки, но только при условии, что сначала он будет только слушателем, прежде чем решится выступить. А может, ваш писатель беспокоится о грамотности и будет рад, если вы уверите его, что заглянете в словарь или включите проверку правописания в текстовом редакторе. Может быть, вам придется пообещать ему купить «Элементы стиля»[41]– для пущей его уверенности в своих силах.

Письмо своему внутреннему писателю – это возможность для вашего внутреннего доброжелательного взрослого оказать поддержку и выказать практичность. Той части нас, что пишет, больше всего нужно, чтобы ее подбадривали, вдохновляли и поддерживали. Мы сами вполне можем предложить себе все это. И тогда наш внутренний писатель принимается за работу с радостью. Диалог, который начинается благодаря этому упражнению, может стать для вас регулярной практикой. Если вы чувствуете, что застряли, спросите своего писателя – скорее всего он знает, почему. И это поможет вам выйти из тупика.

 

 

Глава 26

Честность

 

Сегодня утром я получила по почте рукопись. Она была толстенной, ксерокопированной вручную, и от нее невозможно было оторваться. Это был любовный роман, написанный попеременно от лица мужа и жены. Его зовут Кенни Логгинз. Его жену – Джулия. Невероятно романтичная история с таким множеством задушевных деталей, что я даже подумала: «Удивительно, что кто‑то написал эту книгу, здесь столько личных подробностей. Как это смело. О Господи, кто‑то обо всем этом говорит?»

Поскольку книга столь доверительна, смела и сделана вручную – дневниковые записи, тексты песен вперемежку с обычным повествованием – она толкает на любопытные размышления. Главное вот что: она ставит под сомнение распространенное убеждение, будто наша жизнь, наши повседневные дела не имеют значения и не стоят того, чтобы писать об этом книг.

Кенни Логгинз – талантливый и знаменитый певец и сочинитель песен, но вот что он пишет о публикации своей книги: «Хотя пишу песни уже тридцать лет, я никогда так не гордился собой. Только сейчас я ощутил, что выполнил то, для чего родился…»

Я склонна с ним соглашаться. Книга Логгинза рискованно личная, она битком набита автобиографическими откровениями и размышлениями. Это двойной автопортрет и, по большей части, не слишком лестный – из‑за пронзительной прямолинейности. Читая эту книгу, наслаждаясь ее предельной искренностью и душевным правдорубством, я подумала: «Вот как нужно писать. Только такие рискованные тексты мне нравится писать – и читать – спустя все эти годы».

Писать нужно честно. Почти невозможно быть одновременно честным и скучным. Быть честным можно по‑разному: это рискованно, это страшно, это трудно, стыдно и требует немалых усилий, но это совершенно точно не скучно. Когда мне не хватает вдохновения, я задаю себе вопрос: «Получается ли у меня говорить правду? Есть ли что‑то такое, чего я не говорю, чего боюсь сказать?»

Когда ответ: «Да», это сразу понятно по тексту. Он становится мягким, робким, подпорченным, но честность мгновенно справится со всем этим. Говоря правду на странице, как и в отношениях, вы всегда погружаетесь глубже.

На этой неделе я наблюдала за собой не с лучшей стороны. Приятель послал мне факс, где утверждал, что бывают «настоящие люди искусства» и все остальные. Моей реакцией была самая настоящая ярость: как посмел мой приятель рассуждать о «настоящих людях искусства», и которые из них настоящие? Я выпалила возмущенный факс в ответ.

«Пошел ты ____________________, – гласило мое послание. – Ненавижу все эти иерархии…»

Оно было честным – в некотором смысле. Но не настолько, чтобы я почувствовала себя чистой. На следующее утро я проснулась с томительным ощущением глубокой внутренней тревоги. Что‑то меня донимало. То была мысль о том, что в чьих‑то глазах, и, возможно, в глазах моего друга, я – не настоящий человек искусства. Мнение друга оказалось для меня действительно важным.

Стоило мне признать, что не чувствую себя крутой, и что для меня все еще важно выглядеть и чувствовать себя крутой, я смогла отправить еще один факс: «Извини, что не сдержалась, – писала я. – Просто мне пришлось научиться заниматься творчеством по‑другому, не так, как это делают кончено крутые чуваки». Я пояснила, что была писателем – и матерью‑одиночкой и не всегда могла съездить на место действия, была писателем – и ходила на родительские собрания, писала сценарии для сериала «Пороки Майами» – и еще статьи для женского журнала «Редбук».

Написав все это, я поняла: хотя мне самой это казалось чепухой, чему‑то во мне все‑таки хотелось быть крутой, модной, прикольной и творить произведения, набитые банальностями. Какой‑то части меня хотелось вернуть все сигареты «Кэмел», что мне довелось выкурить, каждую пару моих узких джинсов и потрепанных ковбойских сапог. Мать, преподаватель, автор сборников молитв, я до сих пор носила в себе ту часть, что хотела бы увидеть у себя в паспорте отметку: «Она крута», и этой печатью одобрения я, судя по всему, до сих пор не наградила саму себя.

Мне было не очень‑то радостно узнать о себе все эти новости. Моя взрывная реакция был глупостью и могла повредить нашей еще не слишком прочной дружбе. И то, что для меня важно, как я выгляжу, – тоже неприятное, унизительное откровение. С другой стороны, я заметила, что сегодня нравлюсь себе гораздо больше, и еще больше мне нравится то, что я пишу. (Хотя, вообще‑то, я пишу все это в черной кружевной блузке, черной кожаной жилетке и в черных шелковых штанах – вполне возможно, что я ненадолго выпустила наружу пикантную себя.)

«Клянешься ли ты говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды?» – пожалуй, именно так должны присягать писатели, объявляя себя настолько же преданными истине, насколько врачи – целительству. Честность исцеляет писателей – и людей вообще, и в первую очередь она помогает справиться с трудностями в прозе.

Когда говорим правду о том, что чувствуем и видим, мы находим точные слова, чтобы все это описать. Слова не подводят нас. Когда пытаемся скрыть от себя и других, что именно мы думали, что ощущали, текст, как и мысли, становится рыхлым. (Вместо одного прилагательного почему‑то выстраиваются целых три, вместо простого факта – несколько неубедительных фраз.)

Честность – не только самый лучший подход к писательскому ремеслу: это единственное, что поддержит нас на долгом пробеге. Лгать на бумаге так же утомительно и разрушительно, как и в личной жизни. И поскольку мы невероятно близки с нашими текстами, врать в них может быть так же тяжело, как и в романтических отношениях.

«Ты что‑то скрываешь», – нередко заподозрит партнер, когда мы обманываем умолчанием.

То же самое и когда мы пишем.

Когда мы о чем‑то недоговариваем самим себе, это сразу видно в тексте. Мне неловко было обвинять друга в собственном раздражении. Текст подсказал мне, что я раздражаюсь слишком легко. Может, друг и повел себя бестактно невзначай, но я ответила так, как будто села на гвоздь. Во мне и со мной что‑то было не так, и на письме это сразу стало видно.

Век компьютеров и самостоятельного книгоиздания привел к любопытному нововведению. Теперь легко и недорого публиковаться самим. Мы больше не зависим от издателей, от сторонних редакторов и распространителей. В течение многих лет на американском книжном рынке господствовал Нью‑Йорк и нью‑йоркская эстетика. Я помню, как мне присылали отказы с припиской: «В Нью‑Йорке этот роман покажется слишком романтичным и простецким». Конечно, я тогда думала: «Вы ходите к психоаналитикам, пока остальные жители этой страны довольствуются тем, что стараются любить друг друга!»

Чем бы теперь ни довольствовались остальные жители этой страны, пришло время, когда местные издательства и маленькие типографии – не говоря уже о самиздате – открывают дверь более личным произведениям, пусть немного более домашним, но и более искренним, чем нам советуют эксперты. Больше не существует какой‑то одной эстетики, указывающей нам, какие книги мы «должны» писать; теперь у нас есть возможность писать такие книги, какие нам хочется – такие, как мне сегодня прислали Кенни и Джулия Логгинз.

«Попросту говоря, – писал мне Логгинз, – это наша история любви, рассказанная посредством дневников, любовных писем, поэзии и текстов песен. А через “черный ход” к читателю проникают советы о том, как поддерживать “осознанные отношения”».

Я пишу уже тридцать лет и до сих пор радуюсь, когда кто‑то решает использовать силу творчества сполна и пишет, о чем хочет – предельно честно. Такие тексты энергичны, в них чувствуется эмоциональный напор и вовлеченность, которые, как голос Уилли Нелсона[42], убедительнее чего‑нибудь более отшлифованного.

Книга Логгинзов называется «Невообразимая жизнь». Она обещает поведать то, что они называют «абсолютной “неоспоримой правдой”». Это увлекательно читать. И еще увлекательнее думать: «Если они так могут, значит, и я тоже. И многие из нас».

Чаще всего начинающие писатели боятся быть «недостаточно самобытными». Они забывают, что это слово происходит от слов «сам» и «быть». Наше собственное бытие – источник наших произведений. Если мы достаточно честны, чтобы описать это свое бытие, тексты будут самобытными. Я читала и куда более изящные книги, но вряд ли мне попадались те, которые было бы легче читать, а это для меня гораздо важнее. «Невообразимая жизнь» – смелая книга. Она выходит за рамки принятого, обсуждая столь личные, скрытые от чужих глаз подробности, какие в той или иной мере знакомы всем. Читая, я не раз повторяла те же слова, что твержу, когда читаю труды Эрики Йонг[43]: «Боже мой! Только посмотри, что она говорит. Я так рада, что кто‑то это сказал! И я рада, что это была именно она…»

Эмоциональная смелость писателя для меня дорогого стоит. Я могу вытерпеть неотесанные углы и содрогание, когда что‑то трогает меня слишком за живое. А вот чего я вытерпеть не могу: когда текст фальшив, гладок и обработан, как искусственный мрамор, которым украшали отели нуворишей.

В правде – как и в простом добротном сосновом столе – гораздо больше красоты и ясности, чем в Высоком Искусстве, которое нередко кажется искусственным.

Говорю ли я то, что думаю?

Не скрываю ли я чего?

Не нахожу ли уместный ответ вместо правдивого?

Все эти вопросы помогут нам приблизиться к правде. Этот подход действует и в обратном случае. Если наши тексты кажутся нам рыхлыми, водянистыми, вялыми, можно догадаться, что где‑то мы не были до конца честны. Тогда можно спросить:

Какую правду я пытаюсь сгладить?

Что я боюсь сказать прямо?

Что я не готова признать?

Недавно я прочла книгу о «духовном пути», от которой мне стало сильно не по себе. Самая настоящая «духовная» книга, но написана таким агрессивным надменным тоном, которому, казалось бы, не место в духовных делах. Духовные опыты автор разделил в ней на степени и породы настолько категорично, что превратил благочестие в соревнование, а не в награду за хорошо прожитую жизнь в нашем нелегком мире.

В отличие от книги Логгинзов – со всей ее вздорностью она меня вдохновила; в этой было немало набожности, от которой я сама стала вздорнее. Я просто не ощущала, что могу доверять такому стилю изложения, не могу верить, что мне говорят правду, всю правду и ничего, кроме правды. Какой бы возвышенной ни была тема – сам текст показался мне пустышкой.

Подобный диссонанс, привкус фальши проникает в наши произведения, когда мы используем их, чтобы что‑то спрятать, вместо того, чтобы что‑то раскрыть. Текст прозрачен, как шелковый шарф, и форма наших эмоций всегда видна на просвет. Отчасти именно поэтому многие писатели испытывают творческие застои. Они не хотят знать то, что знают, и поэтому избегают бумаги и ручки – и ясности, которую они несут.




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.