Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Теория и эксперимент (А. Тэшфел)



Другим вызовом атеоретизму американской традиции являют­ся идеи английского исследователя А. Тэшфела. Будучи, как и С. Московичи, одним из идеологов и разработчиков программы «европейского подхода» в социальной психологии XX в., А. Тэш­фел сосредотачивает свое внимание как на критике существующе­го положения дел в этой области знания, так и на предложении конструктивной перспективы. Эти две части работы А. Тэшфела требуют своего раздельного рассмотрения.

Первая часть представлена в программной статье «Экспери­менты в вакууме», опубликованной в уже упоминавшемся томе «Контекст социальной психологии»[20]. Здесь также проводится мысль о необходимости «спасения» социальной психологии на путях ее большего включения в анализ социальных проблем. Хотя содержа­ние статьи больше касается проблем методологии, чем собственно теории, она также представляет большой интерес как симптом «европейской» критики. Основной пафос работы — защита соци­ально-психологического эксперимента от его неправильного тол­кования, осуществляемая с серьезными ссылками на работы Мак-Гвайра. Именно МакГвайру принадлежит критика социально-пси­хологического эксперимента за то, что он оказался практически сведенным к манипулятивному исследованию в лаборатории, в то время как целесообразнее использовать этимологически более кор­ректное значение слово «экспериментальный» — «проверяющий», «пробующий» и т.д.

Тэшфел соглашается с этим доводом, но констатирует, что, к сожалению, в большинстве современных социально-психологичес­ких исследований эксперимент остается именно «манипулятивным исследованием в лаборатории». Этот методологический крен свя­зан с общим пониманием предмета социальной психологии, с теоретическими исходными принципами, принимаемыми иссле­дователями. С точки зрения Тэшфела, большинство теорий в соци­альной психологии — это теории об индивидуальном, или меж­личностном, поведении. Все примеры сводятся к тому, что соци­альное поведение есть адаптация общих механизмов поведения к условиям, порожденным тем фактом, что оно совершается в ок­ружении других людей. Поэтому, несмотря на четкие формулиров­ки в учебниках, указывающие на то, что социальная психология является наукой о социальном поведении, что поведение детерми­нировано социальными факторами и «зависит» от социального контекста [Тэшфел, 1984, с. 230], на практике ввиду некорректно­го понимания самих социальных факторов и самой сути детерми­нации социальная психология рассматривает социальное поведе­ние в пресоциальной, или даже асоциальной, перспективе.

Тэшфел отмечает чрезвычайно важную характеристику боль­шинства существующих социально-психологических теорий, а именно тот факт, что в них переход от индивидуального поведе­ния к социальному совершается без учета качественной специфи­ки группы. Это порождает такую простую схему: сначала рассмат­риваются отношения индивида с индивидом в диаде, затем отно­шение индивида с небольшим числом индивидов, наконец, незаметно осуществляется переход к взаимоотношениям между группами. «Существующее положение исходит из того, что инди­вид — единица анализа. Он реагирует на других, другие реагируют на него, и ничего нового не происходит», — справедливо конста­тирует Тэшфел. При таком подходе напрашивается аналогия с иг­рой в пинг-понг, где мячики-индивиды, конечно, сталкиваются друг с другом, но при этом не претерпевают никаких изменений ни под влиянием друг друга, ни под влиянием стола... Основной причиной такой принципиальной методологической слабости ис­следований является убеждение в том, что «несоциальные законы поведения индивида служат генотипической основой социальной психологии» [там же, с. 241]. По мысли Тэшфела, эксперименты лишь отражают существующие теоретические предпосылки. Цели, которые ставятся перед экспериментами, весьма ограничены: про­верить гипотезы, сформулированные на основе несоциальных те­орий, собрать данные, заботливо очищенные от социального кон­текста, так, чтобы они были релевантны гипотезам. Отсюда и не­удовлетворенность, которая часто рождается несмотря на весьма квалифицированно проведенное исследование. Ограниченность его результатов, по существу, задана молчаливо принимаемой схемой: начинаем с предположений, полученных в повседневной жизни, применяем могучую экспериментальную и статистическую техни­ку, наконец, получаем, что «то, что мы полагали верным, верно». Если посмотреть на перечень примеров и иллюстраций, при­веденных Тэшфелом, то становится ясным, что этот суровый при­говор современной социальной психологии тоже достаточно не­двусмысленно адресован американской традиции. Но многие из этих аргументов, как мы видели, не так уж чужды и отдельным американским авторам. Поэтому тенденция здесь схвачена верно, но вряд ли водораздел проходит по линии «американская тради­ция» — «европейская традиция». Подобно тому как в американс­кой социальной психологии можно услышать немало голосов про­тив существующей традиции, среди европейских коллег можно встретить немало ее последователей. Но если отвлечься от этого географического аспекта анализа, с критикой, высказанной Тэш­фелом по существу дела, очевидно, вполне можно согласиться. Основной вывод, который делает Тэшфел, заключается не в том, что эксперимент не является адекватным методом в социальной психологии. Напротив, он (эксперимент) выполняет роль «соло­минки», за которую цепляется утопающий. Проблема состоит в том, что проведение социально-психологического эксперимента недопустимо в социальном вакууме, причиной чего является не­удовлетворительное качество соответствующих теорий.Поэтому, приступая к изложению своей позитивной програм­мы, Тэшфел сосредотачивает свое внимание на более общих про­блемах развития социальной психологии, главной из которых, по его мнению, должна стать проблема «социальных изменений», причем ее специфический аспект — отношение между Человеком и Социальным Изменением. Нетрудно видеть, что здесь вновь со­держится апелляция к социологии. Проблема социальных измене­ний — одна из центральных проблем социологии XX в.: ее иногда называют показателем новой парадигмы в социологии [Штомпка, 1996]. В то время как 50—60-е годы прошли в американской социологии под знаком «парадигмы системы», «равновесия», «гомеостазиса», позже на роль новой парадигмы наряду с «парадиг­мой конфликта» активно выдвигается «парадигма социального из­менения».

Тэшфел предлагает свое понимание «изменения», более ши­рокое, чем то, которое принято в социологии. Для него «измене­ние» — фундаментальная характеристика социального окружения, даваемая не только в терминах преобразования технологических, социальных, политических структур, но и включающая в себя онтогенетический феномен: старение человека изменяет его реак­цию на социальное окружение и вынуждает действовать иначе, т.е., иными словами, «изменение» индивида влечет за собой «из­менение» социального окружения, и наоборот: «Изменяя себя, индивид изменяет социальную среду; изменяя ее, он изменяется сам» [там же, с. 243]. Подчеркивая такой универсальный характер изменения, Тэшфел связывает его с проблемой выбора человеком определенной линии поведения. Эта способность выбирать новую линию поведения является настолько важной характеристикой социального поведения, что ее никак нельзя сбрасывать со счета в социально-психологических исследованиях. Предсказать социаль­ное поведение можно в условиях стабильности, но в условиях из­менения сделать это невозможно.

Вместе с тем современная социальная психология занимается предсказаниями, построенными на «ожиданиях», «оценках», за­бывая о том, что в ситуации изменения индивид оказывается пе­ред совершенно новым выбором и все прежние «ожидания», «оцен­ки» в этот момент рушатся. Именно поэтому предсказания, осно­ванные на общепринятой экспериментальной практике и не выходящие за рамки существующих теорий, ничего не стоят: «нельзя адекватно предсказывать поведение в мифическом неизменяющемся мире». Поэтому до тех пор, пока социальная психоло­гия не обратится к своему собственному предмету — психологичес­ким аспектам социальных изменений, она не сможет преодолеть присущих ей ограниченностей. Хотя Тэшфел и подчеркивает, что он не знает решений этой проблемы, программа социальной психоло­гии обрисовывается им достаточно точно: она должна заниматься взаимодействием социальных изменений и выбора, т.е. исследовать, какие аспекты социальных изменений раскрываются в восприятии индивида как альтернативы его поведения, какова связь между ког­нитивными и мотивационными процессами, чем в конечном счете детерминированы выборы тех или иных способов поведения.

Нужно отдать должное этой точке зрения: в ней содержится опасение возникновения различного рода редукционизма в соци­альной психологии. Идея Тэшфела заключается в том, чтобы со­циальная психология сумела избежать всех трех форм редукцио­низма (биологического, психологического и социологического), чтобы она «обрела себя», т.е. нашла свой собственный угол зрения на социальное поведение. Для Тэшфела этот угол зрения — иссле­дование психических процессов, сопровождающих, определяющих и определяемых социальными изменениями. Как видно, здесь нет призыва к «социологизации» социальной психологии. Однако та же самая идея у других авторов очень часто превращается в разно­видность самого настоящего социологического редукционизма; это происходит в том случае, когда проблема «социального измене­ния» прямо предлагается социальной психологии в качестве ос­новного и единственного предмета исследования. Упускается тот важный момент, который подчеркнут у самого Тэшфела: соци­альная психология не должна заменять социологию в исследова­нии социальных изменений, она должна анализировать психоло­гические аспекты социальных изменений, отражение этих изме­нений в сознании индивидов, изменение их поведения на основе социальных изменений и т.д. В противном случае может возник­нуть опасность интерпретации социальных изменений только в контексте психологии и социологический редукционизм психоло­гического знания обернется психологическим редукционизмом социологического знания. В анализируемой работе акценты рас­ставлены достаточно точно, но известная переоценка значения того факта, что обращение социальной психологии к социологической проблематике само по себе излечит ее от всех болезней, все же просматривается и здесь.Кроме того, встает вопрос: так ли бесспорна сама социологи­ческая идея, которая заложена в концепции социальных измене­ний? Может быть, есть смысл обратиться к истории социологии и посмотреть, в каком контексте она была разработана там, чтобы определить ее пригодность служить компасом для социальной пси­хологии? Выдвинутая в социологии в начале XX в. идея социальных изменений встала в оппозицию к теории прогресса. Термин «соци­альное изменение» был первоначально предложен как более «уме­ренный» и «нейтральный» вместо более радикального термина «прогресс». Социальная природа изменения оказалась по существу проигнорирована, как только эта идея начала разрабатываться в эмпирических исследованиях: социальное изменение растворилось в изменениях технологических, культурных, организационных. Введение в обиход термина снимало вопрос о направленности со­циальных преобразований, об их характере, что особенно суще­ственно при рассмотрении проблемы на макросоциальном уров­не, на уровне глобальных общественных изменений, связанных с радикальной перестройкой политических и экономических отно­шений. Постепенно термин «социальное изменение» оказался на­полненным чисто психологическим содержанием, когда предме­том анализа оказались так называемые микроизменения, т.е. изме­нения в поведении отдельных индивидов. Однако все это продолжало в целом оставаться в рамках теории социальных изменений, что вольно или невольно означало психологизацию общественных от­ношений. Поэтому если теперь предлагать социальной психоло­гии, хотя и «с обратной стороны», включиться в разработку таким образом понятой проблемы социальных изменений, то вряд ли будет удовлетворено требование, заявленное в декларациях, — повернуться лицом к реальным проблемам общества.

Вопрос дальнейшего развития социальной психологии заклю­чается не в том, опираться ли ей на психологию или на социоло­гию (очевидно, она неизбежно будет существовать как погранич­ная дисциплина), а в том, на какую систему психологических и социологических взглядов ей следует ориентироваться. Сама по себе апелляция к социальным проблемам еще ничего не дает для отве­та на этот вопрос. Пример с идеей «социальных изменений» чрез­вычайно показателен: если сама социология при решении какого-то вопроса сползает на позиции психологии, то сколько ни цеп­ляться за спасительное слово «социальный», никаких серьезных перспектив для социальной психологии на этом пути найти не удается. Другой разговор, если социальной психологии удастся вычленить в современных социологических подходах те идеи, ко­торые действительно плодотворны. (Кстати, социологические ис­следования последнего двадцатилетия дают такой материал [см.: Штомпка, 1996].)

В связи с предложенным пониманием основной проблемы со­циальной психологии Тэшфел разрабатывает две новые социаль­но-психологические теории, которые подобно теории социальных изменений С. Московичи являются знаковыми для «европейского» подхода: теорию межгрупповых отношений и теорию социальной идентичности. И в том, и в другом случае анализ этих теорий — специальная задача, которая выполнена в многочисленных рабо­тах[21]. Здесь же важно подчеркнуть, что и в данном случае делается серьезная попытка в противовес многочисленным американским примерам предложить социально-психологическую теорию, каче­ственно иного типа, в значительной степени более социально ори­ентированную.

2.3. Теория и философия
(другие «европейские» авторы)

Анализ состояния социальной психологии, построенный по американскому образцу, неизбежно приводит европейских иссле­дователей и к постановке вопроса относительно социальной роли этой дисциплины. Социальная роль любой науки может быть ис­следована разными способами. Один из них — прямой анализ су­щества социальных проблем, к которым адресуется научное ис­следование, выяснение позиции ученого относительно этих про­блем, попытки выявления общей направленности практических рекомендаций и т.д. Другой путь — опосредованный — выяснение прежде всего некоторых философских оснований науки, стремле­ние вскрыть за ними, через анализ исходных принципов, общую социальную ориентацию исследований.

В первом случае вопрос переносится в область дискуссии о воз­можностях прикладного знания в социальной психологии. Как от­мечалось при общей характеристике состояния социальной психо­логии в начале века, ее «американский» вариант давал специфическую трактовку роли и характера прикладных исследований, а именно их нацеленность на решение локальных, «технологичес­ких» задач и потому не нуждающихся ни в каком теоретическом обосновании. Участие в дискуссии европейских социальных пси­хологов привносит в нее новые акценты.

С этой точки зрения интересен подход английского ученого Р. Айзера и, в частности, его статья «За более прикладную соци­альную психологию и критический прагматизм» [Айзер, 1984].

Во втором случае при обсуждении вопроса о социальной роли социальной психологии неизбежно проявление усиленного вни­мания к проблемам общей, философской, методологии науки, поскольку именно в ней может быть также прослежена социальная ориентация исследований. Теории анализируются в этом случае не с точки зрения их логической релевантности или совершенства их структуры, а в контексте исходных философских принципов. Та­кой анализ практически не представлен в американской социаль­ной психологии, где общая позитивистская ориентация всей сис­темы социального знания настолько сильна, что по существу ис­ключает такого рода постановку проблемы. Вместе с тем в «европейской критике» этому вопросу уделяется достаточно боль­шое внимание.

Серьезную заявку на исследование эпистемологических про­блем социальной психологии в их связи с проблемой социальной ориентации науки можно найти в работах шведского социального психолога И. Израэля. Будучи одним из редакторов фундаменталь­ной работы, изданной ЕАЭСП, Израэль поместил в ней свою ста­тью, специально посвященную этим вопросам [Israel, 1972]. Изра­эль называет три типа основных положений, которые неизбежно присутствуют в любой социальной науке: 1) понимание природы человека (включая понимание природы знания); 2) понимание природы общества; 3) понимание природы отношений между че­ловеком и обществом. В конечном счете все эти три типа положе­ний включены в эпистемологию, которая, по Израэлю, и решает две главные проблемы: а) анализ условий, при которых возникает знание; б) анализ отношений между познающим субъектом и объектом [Israel, 1972, р. 126].

По мнению автора, различные школы отличаются друг от дру­га тем, на какой из этих двух аспектов делается ударение: так, всякий эмпиризм (а в известной мере с ним отождествляется по­зитивизм) делает акцент на первом аспекте, в то время как соб­ственно эпистемология (здесь термин употребляется не для обозначения раздела науки, а для обозначения тенденции, течения) — на втором аспекте. Но весь смысл рассуждений сводится к тому, что позитивизм и эпистемология различаются отнюдь не только в методологии, за этим различием стоит и различие в социальной ориентации науки. Следствием позитивистского подхода, считает Израэль, является «нейтральная» позиция ученого, причем «ней­тральность» хотя и провозглашается как принцип, в действитель­ности за ней скрыта консервативная социальная позиция. Напро­тив, эпистемология как определенный методологический прин­цип влечет за собой позицию рациональной критики Человека или Общества. Конструктивность эпистемологического подхода автор иллюстрирует позицией Маркса, в частности его идеей практики, представленной в «Тезисах о Фейербахе» [op. cit., p. 128].

Таким образом, любая социальная позиция социальной науки обусловлена тем Образом Человека и Образом Общества, которые приняты благодаря господству определенных принципов методо­логии. В современных социальных, в том числе социально-психо­логических, теориях Израэль усматривает наличие трех позиций по вопросу об отношении субъекта и объекта (или по вопросу о понимании природы человека): человек как объект, человек как объект и как субъект (Маркс), человек как субъект. В зависимости от того, какой из этих «образов» принимается, решается вопрос и о роли социальных наук в обществе. Если, как это свойственно бихевиористской традиции, значимыми объявляются только ре­акции на внешние стимулы и человек предстает как объект, соци­альная наука неизбежно приобретает лишь инструментальный ха­рактер, ей предписывается задача обеспечить наиболее эффектив­ную систему манипуляций поведением человека, разработать основы менеджеризма.

С другой стороны, в современных социальных науках сложи­лась противоположная тенденция — рассматривать поведение че­ловека лишь с точки зрения его ориентации на этические нормы, подчеркивая тем самым его «субъективность», и это ведет к иному пониманию роли социальных наук: рождаются различные вариан­ты «антропологических», «гуманистических» концепций социаль­ного знания. Сам Израэль выступает категорически против меха­нических моделей Человека и Общества, предлагаемых бихевио­ристской психологией, опирающейся на позитивизм. Принимая идею о том, что социальная наука должна ориентироваться на эти­ку, Израэль обозначает свою позитивную программу как програм­му построения критической социальной науки, т.е. науки, отрицающей консервативную догматическую позицию, порожденную по­зитивизмом, и провозглашающей рациональную критику совре­менного человека и современного общества [op. cit., p. 207]. И хотя эта позитивная программа остается лишь намеченной, но не раз­работанной, критический анализ существующих концепций в со­циальной психологии США дан достаточно определенно именно с точки зрения предложенной платформы. Она включает в себя, в частности, такое рассмотрение теорий когнитивного соответствия, когда подчеркиваются не только их отдельные просчеты, внутрен­ние противоречия, но и дается оценка их социальной направлен­ности как теорий, опирающихся на консервативные идеи, прини­мающие неизменным Образ Общества. Легко увидеть в этих рас­суждениях близость к концепции А.Тэшфела, настаивающего на необходимости учитывать в социально-психологических теориях и экспериментах фактор социальных изменений.

С этими идеями Израэля тесно переплетаются рассуждения норвежского социального психолога Р. Ромметвейта. Хотя он и на­зывает свою позицию позицией «эмпирически ориентированного психолога, протестующего против философских поучений» [Rommetveit, 1972, р. 212], этот протест касается только специфи­ческого, сложившегося в истории науки разделения труда между позицией философии науки и исследователями в конкретных об­ластях знания. По мнению Ромметвейта, слишком долго отноше­ния между специалистом в области философии науки и социальным исследователем были отношениями господина и слуги... [op. cit., р. 217]. Между тем проблема методологической рефлексии науки, в частности проблема отношения к позитивизму, должна разраба­тываться самими представителями конкретных наук, т.е. не фило­софами, а исследователями. Позиция исследователя приводит Ром­метвейта к критической оценке обеих ветвей современной соци­альной науки на Западе, обрисованных Израэлем: и позитивистски ориентированного экспериментаторства, и «гуманистически» ори­ентированной герменевтики, предлагаемой, например, предста­вителем Франкфуртской школы Ю. Хабермасом.

Если бихевиоризм, а вместе с ним позитивизм как определен­ная философская позиция обозначают рассмотрение человека лишь в качестве объекта, то в «гуманистической» крайности человек, выступающий исключительно как субъект, остается всего лишь «пленником знания». По мнению Ромметвейта, большинство пуб­ликуемых исследований по социальной психологии оказывается все же в плену бихевиористской или позитивистской традиции,

ибо все здесь «сформулировано в терминах, одинаково применимых и к человеку, и к крысам в скиннеровском ящике» [op. cit., p. 225]. Но и герменевтическая линия, продолжающая линию Понимания (Verstehen) в психологии, не лучше, когда строит свой эмпиричес­кий базис лишь на «собственной рефлексии, интроспекции и из­бранных анекдотах» [ibidem]. Таким образом, еще более определен­но, чем Израэль, Ромметвейт отвергает обе крайности, характери­зующие современные стратегии социальной психологии на Западе.

Продуктивная новая ориентация в социальной психологии и новая парадигма, по Ромметвейту, связаны с разработкой про­блем социальной коммуникации. Модель человеческой коммуника­ции предполагает локализацию времени, пространства и направ­ления, для чего необходимо построить грамматику коммуникации на основе развития идеи Витгенштейна о языке как игре. Хотя сам по себе призыв к исследованию проблемы значений и психолинг­вистики представляет, несомненно, интерес, смысл новой пара­дигмы, противостоящей как позитивизму, так и гуманистической герменевтике, остается не вполне ясен. Апелляция к практике, которая высказывалась в связи с критикой «гуманистического» образа человека как «пленника знания», оказалась сведенной лишь к практике коммуникации. Реальная общественно-историческая практика, на базе которой только и можно понять человека одно­временно и как субъект, и как объект, оказывается вновь за бор­том анализа. Эта проблема, естественно, не может быть решена при помощи обращения к идеям Витгенштейна. Что же касается критической направленности позиции Ромметвейта в адрес суще­ствующей социальной психологии, то очевидно, что линии кри­тики прослеживаются здесь по тем же направлениям, что и у дру­гих европейских коллег американских социальных психологов.

Чтобы эта картина была полной, необходимо упомянуть и та­кой источник «европейской» критики, как позиция авторов, выс­тупающих от имени марксизма. Эта позиция заявлена, например, в коллективной работе, вышедшей в Англии под редакцией Н. Армистеда, «Реконструкция социальной психологии» [Armistead, 1974], которая как бы продолжает дискуссию о критическом со­стоянии современной социальной психологии на Западе и демон­стрирует вместе с тем подход исследователей, «в разной степени испытывающих влияние марксизма» [op. cit., p. 25]. Соглашаясь с тем, что есть две модели социальной психологии — психологичес­кая и социологическая, Армистед вносит свой вклад в характери­стику слабостей каждой из них.В психологической традиции, с его точки зрения, всегда про­сматривается задача обнаружения некоторых «общих законов со­циального поведения», действующих безотносительно к социаль­ной ситуации, культуре, эпохе. При таком подходе исключаются вопросы о содержании социально-психологических феноменов: каковы аттитюды, по отношению к чему существует конгруэнт­ность, чего добивается группа и т.д. «Если сочетать стремление к общим законам, — пишет Армистед, — с концепцией «социаль­ного» как взаимодействия организмов и с экспериментальным лабораторным методом, получается социальная психология, ко­торая систематически игнорирует тот социальный контекст, в ко­тором осуществляется поведение. В этом состоит основная причи­на, почему психологическая социальная психология зашла в ту­пик» [op. cit., p. 15]. Что касается социологической модели, к которой автор относится с большим сочувствием, то и она обладает рядом недостатков, которые, впрочем, являются общими у нее и у пси­хологической социальной психологии. Суммируя эти недостатки, можно свести их к следующему: позитивизм, отрицание идеоло­гии и ценностей, понимание «социального» вне исторического контекста (хотя последнее в социологической модели представле­но слабее).

Армистед делает довольно категоричный вывод о том, что со­циальная психология нуждается в понимании идеологических про­блем, причем это касается академических теорий в такой же сте­пени, как и практических приложений. Именно с точки зрения перспективы понимания идеологии Армистед полагает, что со­циальная психология должна обратиться к марксизму, хотя, по его мнению, «марксизм никогда не уделял должного внимания социальной психологии, рассматривая эти проблемы как вторич­ные по отношению к макропроблемам социальной структуры» [op. cit., p. 25]. Некоторые из этих утверждений являются спорны­ми. Марксизм в действительности всегда уделял большое внима­ние социальной психологии, прежде всего в плане выработки ис­ходных методологических принципов анализа социально-психо­логических феноменов, а также в плане выявления специфики социально-психологических характеристик больших социальных групп, роли социально-психологического аспекта в массовых дви­жениях и т.д. Целый ряд работ Маркса, а также таких выдающихся марксистских теоретиков, как Плеханов, Лабриола, Грамши, могут служить доказательством этого тезиса [Андреева, 1999]. С другой стороны, мысль Армистеда о том, что критический анализ совре­менного состояния социальной психологии на Западе не может быть полным без включения в него элементов идеологической оценки социально-психологического знания, является весьма при­мечательной.

Еще более конкретный вид эта идея приобретает в работе Г. Реслер и П. Уолтона «Насколько социально это?», помещенной в том же сборнике. По мнению авторов, главный недостаток существу­ющей традиции асоциальной психологии — ее неумение понять собственную связь с природой того общества, в котором соци­альная психология развивается. Безотносительно к тому, какой теоретический подход взять — будет ли это подход Айзенка или этнометодология Гарфинкеля, — их общая слабость заключается «в их неспособности теоретически конфронтировать с теми огра­ничениями, в которых находится наука в обществе, разделенном классовыми интересами» [op. cit., p. 289]. Поскольку форма и тип общества задают формы и типы «психологии», не может суще­ствовать некоей социальной психологии «вообще», она может быть всегда лишь социальной психологией определенного общества. И если речь идет о капиталистическом обществе, то социальная психология, игнорирующая факт отношений именно капиталис­тического общества, не может считаться социальной в подлин­ном смысле этого слова [ibidem].

В работах и других социальных психологов, подчеркивающих ра­дикализм своих позиций и заявляющих об их близости марксизму, справедливо отмечается, что идеологическая функция социальной психологии проявляется особенно отчетливо тогда, когда возни­кает вопрос о связи социально-психологической теории с практи­кой. С точки зрения П. Сэджвика, например, недостаточно опери­ровать понятием парадигмы, так как оно фиксирует лишь измене­ния теоретических позиций психологов, в то время как наиболее существенным моментом является именно направленность иссле­дований, что Сэджвик обозначает понятием «перспектива»: «имен­но эта «перспектива» отвечает на вопрос: "Кому служит наука?"» [op. cit., p. 32]. Как видно, некоторые из этих идей близки к тому, что высказано и Айзером, хотя он и не апеллирует к марксизму.

Приведенные примеры показывают, что наиболее радикаль­ное крыло критиков существующего положения в социальной пси­хологии значительно раздвигает рамки критического анализа. В ка­честве важнейших условий обновления социальной психологииназываются не только поиски новых философских оснований, но и необходимость включения социальной психологии в более широкий «социальный контекст». По вопросу же о том, каковы должны быть эти новые философские и социальные основы социальной психоло­гии, однозначного ответа среди западных исследователей нет.




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.