Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Часть первая. Золотые волки 11 страница



Егор так увлёкся чтением, что явившийся за спиной старик напугал до смерти. Раскольник грубо вырвал у него из рук дощечку, положил на место и подтолкнул Егора к выходу.

Забрал из первого отдела пещерки подвешенный олений окорок, который приманил сюда собаку. Парню стало стыдно за самовольство: смиренно он пошёл впереди к недалёкой избе, но старик потянул за рукав его к бане.

Долго они сидели молча в полумраке, потом старец вдруг заговорил обычными, доходчивыми словами:

— Ты изведал могутный секрет многобожия, глаголиц древних начертания. Великохитростны бесы, они коль проведают о сем кладе — повелят сжечь словеса предков далёких наших. Это книжье — исконное верование россов.

Это была чудной красы религия, кою испоганили и убили. Это была солнечная и живая сила Бога во всём: в древе и солнце, воде и ветре, мы жили в природе и ведали себя в ней частью её, мы не считали себя сотворёнными Богом, а его прямыми потомками — Даждьбога внуцами...

Светлая религия некогда могутного народа, стояща на честности и радости, была жестоко убита. Только волхвы хранили её из веку в век, дед деда моего и его прадед, да бабы-йоги собирали крупицами эту книжницу из скитов разных, дабы сохранить истину духа нашева.

Я — последний хранитель тайной книжницы, путь она веками ещё ждёт часа разумного пришествия людей, нежель на усладу врагов наших попадёт в костёр. Нельзя тебе глаголать на миру о письменах этих... нельзя было тебе ходить туда, дабы смог ты жить покойно и страха не ведать. Ибо наиде смерть.

На седьмой день Егор собрался уходить. Облачился в свою стираную и подлатанную одежонку, сунул за пояс наган и достал ухороненное золото. Дед увязался его провожать. С утра выдалась ясная погода, солнце играло на искрящейся пернове.

Дальние гольцы горели ярким светом. Тайга притихла в обмёте куржака. Шли медленно по глубокому снегу глухим распадком, поднимались мимо нависших скал в верховьях ручья. В обед попили чаёк и неожиданно натянуло тучи, разом завьюжило и посыпал снег.

Обходя скальный навес, Егор услышал сзади голос: «Иди-и, сын мой, до той вечной красы в ирий, и там предстанешь в радости и веселье тебя зрящих дедов и бабок твоих, ибо тайну в себе несёшь непосильну живому...»

Хлестанул металлический щелчок, и Егор обернулся. Старец мостил к плечу невесть откуда взявшуюся бердану, негаданно осёкшуюся с первого раза. Думал ли в эти мгновения Егор о Боге, заповедях его и кущах небесных, вряд ли кто мог сказать.

Он только с замиранием сердца видел спокойный прищур глаза над гранёным стволом. Ужас сковал ноги, пробилась мысль о нагане, но понял, что достать его уже не успеет.

Грохнул выстрел, и пуля ударила в грудь... Егор качнулся в облаке порохового дыма и подивился, не чуя боли. Только прошептал: «Вот и всё... обхитрил, вражина... заряженная бердана была ухоронена сбочь тропы».

Ноги почему-то держали крепко, руки лапнули место удара и не отыскали дыры в камлейке. Дым рассеялся, и открылся старец, завалившийся на спину, с дико вытаращенным глазом и разинутым ртом. Из второго глаза торчал ружейный затвор.

На щеку из-под него струйкой лилась тёмная кровь. Егора кинуло в нервный колотун. Машинально подумал в страхе: «Ить чудом не пристрелил меня, в спешке не довернул до упора затвор... вышибло его, и от этого обессилела пуля». Боязливо подошёл к старцу. Снег пушил на его лицо и ещё таял.

— Что же ты, дед? Призывал к вере в Бога, а сам разбой чинишь? Ведь, убить мог ни за что. Но... — Встали перед глазами полки с книгами и дощечками древнего письма, и понял, зачем его стрелял последний их хранитель. Не верил в сохранность тайны, не хотел её выдать миру и пошёл на грех смертоубийства.

Егор стащил огрузневшее тело старика с тропы в узкую и глубокую расщелину, завалил камнями, прикидал снегом. Медленно пошёл вверх по склону. Руки ещё тряслись, возбуждённо метались в голове неспокойные мысли.

Тайна, обретённая в тесной пещерке, тревожной болью поселилась в нём. Внизу приглушённо ревела тайга, снег унялся, только холодный ветер гнал позёмку, заметая следы.

Егор на подъёме шибко притомился. Но оставаться в голых скалах было нельзя, шёл, утопая по колено в снегу, взбирался всё выше и выше и, наконец, достиг продуваемой насквозь седловины перевала.

Верка отворачивала морду от секущего ветра, плелась сзади, натыкаясь на ноги Егора. Он оглянулся на дымчатый распадок, где остывал под камнями неведомый старик, и стал спускаться в едва приметную долину.

Брёл без остановки, надеясь выбраться к началу леса, чтобы развести костёр и согреть прозябшее насквозь тело.

Однако, к вечеру так изнемог, что солёный пот заливал глаза. Садился для роздыха прямо в снег. Кое-как добрался до ручья, покрытого плотной наледью, и двинулся вниз. Стали попадаться стланики, корявые лиственницы.

Ноги ещё дрожали, снег стал менее глубоким по эту сторону хребта. Уже в кромешной темноте пристроился в густом ельнике под выворотнем.

Пожёг снизу поверженные бурей сухие стволы деревьев, они вспыхнули огромным костром, растопляя кругом снег, треща и разбрызгивая искры. Жаром пыхало под корневище, где дремал на лапнике истомлённый путник.

Всю ночь виделся ему сощуренный глаз деда над прицелом старинной берданки. К утру потеплело. Вывернулось весёлое солнце. Егор шёл по льду, опасливо тыкая вперёд себя заострённым колом, боясь угодить в промоину.

Ручей упёрся в какую-то речку, по ней ещё сплошь курились полыньи, была она петлявой и тихой. К вечеру перешагнул лыжный след и заспешил подальше от него, боясь новой встречи с людьми.

Мартыныч остался где-то за Яблоневым хребтом, в Зею заходить к Балахину Егор тоже не решился, не стал исполнять наказ Игнатия Парфёнова, уж больно истомился в дороге, и все чужие заботы отодвинулись куда-то и казались никчёмными.

Ничего его не радовало, хотелось скорее добраться домой, увидеть родные лица матери, Ольки и Проньки. Даже на отца и Марфу приутихла обида.

Чем ближе становилась Манчжурия, тем остуднее сжимало сердце непокоем. Не завернул на пути ни в одну деревню, далеко обходил заимки, пасть Верке обвязывал бечёвкой, чтобы ненароком не взлаяла, и вёл её на поводке.

Железную дорогу пересёк ночью. Уже на китайской стороне украл лошадь у богатой фанзы. Егор поскакал намётом и чуть не загнал коня насмерть. Верка еле поспевала сзади.

Умотавшись от страхов и голода до отупляющего безразличия, пристроился к какому-то купеческому обозу и ехал следом за ним по дороге, никого не таясь.

Купца задобрил узелком золота, предназначенного убившему себя деду. Торговец не гнал Егора и всё уговаривал его погостить в городе Сахалян.

Егор, наученный горьким опытом, схитрил. Отказываться не стал, чтобы заранее купец не удумал ничего дурного, а когда настала пора, то круто свернул в степь и ускакал молчком. На свой хутор приехал ночью.

Лошадь завёл в стойло, задал ей корм и расседлал, а потом уже взошёл на крыльцо. Сердце радостно заколотилось, он громко шарахнул в двери кулаком.

За нею отозвалась мать.

— Ма-а... Отвори, это я, Егор!

Она вскрикнула и громыхнула засовом, кинулась сыну на грудь. Пришёптывала сбивчивые слова, тянула за рукав в избу, утирала слёзы.

— Плохова не замысли. Всё же отец он тебе, вот и помиритесь, вот и ладно будет.

С печки прыгнула Олька, взметнулся с полатей Пронька, и кашлянул, выходя из горницы, Михей. Мать запалила сразу две лампы, засуетилась, не зная, за что хвататься. Отец молча свёртывал цигарку, взглядывал на блудного сына, покряхтывал. Зычно обронил:

— Коня не ухайдакал?

— Ухайдакал, батя. Взамен другого привёл.

— Гм-м... Хороший был конь, поглядим, на чё сменял. Ну, рассказывай, где был, за какими песнями носило по белу свету... Коня жалко, верным делом, дурнину привёл супротив того.

— Да не убивайся ты за коня! Я тебе хоть табун могу купить... Заживём теперя, — Егора разрывало желание открыться, но он сдерживал себя, с улыбкой глядя на отца.

— На какие шиши купишь?

— На свои, — он все же развязал сидор и кинул на стол кожаный тулун. Отец нехотя лапнул его и удивленно вскинул брови:

— Дроби для смеху накупил?

— Золото, батя, золото... Сам намыл.

— Откель? Брешешь, видать, — вскинулся Михей и торопливо завозился со шнурком на горловине.

— Из Расеи, откель ещё ж. Был на промысле аж в самой Якутии, на край света занесло.

— Из Расеи?! — Михей поднял глаза и непонимающе уставился на сына. — Как же ты не побоялся туда итить?

— А чё мне бояться, я с красными не воевал. Меня пускать в расход не за что, — сам подхватил тулун и скоро развязал тугой ремешок. Сыпанул в чистую чашку гору тяжёлого песка.

Все ошеломлённо глядели на тускло мерцающее в свете лампы богатство. Мать испуганно всхлипнула.

— Вот это да-а-а, — встревожено шепнул Пронька, — вот это брательник наворотил!

Мать опять всхлипнула:

— Ить убить тебя могли за нево, будь оно неладно такое богатство. Высох-то как, шкилет и шкилет... Егор, побожись перед крестом, что на этом золоте и твоих руках нет ничьей крови? Не впал ли ты в соблазн... побожись, успокой душу...

Егор истово перекрестился и обнял её за плечи.

— Ей-Богу, сам накопал и ничьей крови не пустил. А что худой, ниче-ё-о... Были бы кости, мясо нарастёт.

Михей ковырнул пальцем сыпучую кучку.

— Не подозревал, что так обернётся. Забудем старое. Счас можем развернуть хозяйство, земель прикупим, скота поболее... Вот учудил, Егор, не погнушался в Расею сбегать...

Мать! Тащи спирт из подполу. Обмоем сыновью удачу и наше примирение, — он осторожно поднял чашку обеими руками и унёс её в горницу. Вышел оттуда довольный, раздобревший и статный:

— От нос Якимовым утрём! От забегают, когда узнают... То-то, знай Быковых. Не вороти нос прежде времени. Ишо попрыгаете... — и погрозил через стенку кулаком в сторону их хутора.

Егор с голодухи объелся домашними харчами, выпил спирту и засоловел. Прихвастывал в рассказах о скитаниях, больше чем следует выставляя себя. Потом вспомнил, что ждёт его за дверьми голодная Верка, затащил её в избу и облапил за шею. Кормил с рук, приговаривая:

— Собаке этой цены нету. Сколь она добра нам принесла, злая на медведей страсть так и отгоняла от меня их, так и отгоняла... Верка? Где ж наш Игнатий теперь? Ёшкина вошь, — вспомнив приискателя и его наказ зайти к Мартынычу иль к Балахину, Егор со стыдом осознал, что крепко подвёл понадеявшегося на него человека. И решил послать в Зею письмо. А там Балахин разберётся.

Олька хотела погладить собаку, но Верка тихо рыкнула и вздыбила шерсть на загривке.

— Ух, ты! — испугалась девушка. — Кусачая, видать, — оторопело отошла в сторону, — ещё хватанёт за руку.

— Ого-го-го-го-о-о... — заржал пугающе Михей, — наша псина. Казачьей породы. Глядеть гляди, а руки не распускай. Оттяпаем враз. Го-го-го...

Долго не могли уснуть, пили чай, говорили. Вспоминали дом и Аргунь-реку. От этих воспоминаний всё больше наливался мрачностью отец и, отставив чай, хлебал стаканами спирт, прижигая боль и память о родной стороне.

Поминал Якимовых, какую-то ссору с Харитоном. А потом вдруг обнял Егора и громогласно объявил:

— Шабаш! Завтра Марфутку сватать едем! Пущай только откажет, стерва... Из городу назло приволокём барышню красы писаной. Женить тебя буду, чтоб опять от хозяйства не убёг. Женю!

— Ага-а... пущай токо откажет, — вторил захмелевший Егор и радостно скалился, подмигивал сникшей от такого известия матери. — А? Мать! Иль ты не рада? Сноху в помощь добудем. Хватит тебе одной рвать жилы на хозяйстве, отдыхать пора.

— Помощница-то... дюжеть шебутная. Горе с ей хватим. Погодил бы чуток, пригляделся к ей. Может, она за это время с кем снюхалась...

— Нас-стя-а! Опять языком мелешь! — злобно повернулся к ней Михей. — Цыть мне! Пока ишо я в доме хозяин. Не дозволю бабе помыкать собой! — грохнул кулаком по столу.

— Бог с вами. Сватать так сватать, — жених наш больно доходной, хучь бы подкормился с недельку.

Михей пытал себя песней: раззявил рот, помахивал в такт растопыренными пальцами, и страшная тень ходила от него по стене.

Егор хотел подпеть, но сон навалился и опрокинул парня на лавку. А отец мучил себя военной кручинушкой: «Покель фронт ровня-яли-и, пол-Расеи сдали... а бедную Румынию без бою отда-а-а-ли-и...»

Михей не забыл о своем решении. Утром, едва продрав глаза, приказал Егору с матерью собираться, одеваться в выходные наряды. Запряг пару лошадей в новый тарантас.

Проньке с Олькой велено было оставаться дома. Сестра от такого наказа отца вдарилась реветь: уж больно ей хотелось поглядеть, как будут высватывать за брата Марфутку.

Приискатель кучерил сам, охлёстывая без надобности резвых коней. У него кружилась голова от предстоящей встречи с Марфой и ещё не унявшейся слабости.

Мать сидела грустная и задумчивая. Куталась в платок и вздыхала. Верка и тут не отставала от Егора, бежала следом, озираясь вокруг и принюхиваясь.

Издали забухал свирепым лаем Байкал, упреждая своих хозяев. Егор лихо осадил на полном скаку лошадей у ворот и громыхнул черенком кнутовища по тёмным доскам. Отворил ворота сам Якимов, обутый на босу ногу в драные пимы.

Унял кобеля и провёл гостей во двор. Распряг лошадей, жалуясь на ломоту в костях. Видно, не догадывался, зачем пожаловали Быковы. Потом все скопом вошли в дом. Яков со Спирькой завтракали, на стол подавала Марфа.

Хворая Якимиха лежала на печи. Михей размашисто перекрестился на иконы, отёр рукавом мокроту с усов и сразу начал разговор о деле, застигнув врасплох хозяев. Мать Егора и встревать не стала.

— Харитон! Полчанин ты мой разлюбезный. Ты слышишь?

— Чево тебе?

— А ить мы не шутейно сватать Марфутку заявились.

— Но? Ну, сватай, коль усватаешь. Моё какое дело, баба с возу — кобыле легче.

— Чёй-то он там гутарит, — грузно сползла с печи Якимиха. — Разве так дело обставляют! Совсем Божий обряд свергли. Ить вначале покуражиться следует, пошутковать... А то сразу — на тебе!

Егор маялся у порога, стыд горячил щёки. Перехватил мельком насмешливый и снисходительный взгляд Марфы и совсем потерялся. Её братья, ободрённые предстоящей гульбой, радостно зашебуршились, кинулись в горницу одеваться в казачью справу. Якимов в раздумье чесал пятернёй лохматую голову.

— Могёт, рано ишо? Девка в хозяйстве мне большая подмога. Старуха вон не встаёт в болезнях. Не-е-е... погожу. За купца такую девку отдам чтобы безбедно жила.

— Егор наш богаче любого купца, — не утерпел и похвалился Михей, — фунтов десять золотья приволок из Расеи, — гляди, как бы не промахнулся ты, Харитон. Живо девку отыщу в другом хуторе, а может, и у самого Упрятина дочь умыкнём. Девок у него полон дом на выданье. Гляди...

— Брехать ты здоров, станичник! Десять фунтов... откель ему взять столько золота?

— А ты вот поглянь, — Михей достал из-за пазухи узелок с прихваченной малостью песка, — глянь поначалу, а уж потом в брехуны определяй, — лицо его налилось самодовольством: — Да и теперь хучь што закуплю, хучь две бабы ему!

Вся якимовская семья окружила стол и выставилась на развязанный узелок. Харитон недоверчиво потрогал указательным пальцем золото и остервенело гаркнул на Якова и Спирьку:

— Глядите! Как надо жить, дармоеды! Вам бы только ханшин жрать да пожирней ево закусывать. Вот, поучитеся у молодова... Поучитеся! Хрен с тобой, Михей. Забирай Марфутку, могёт, и сживутся. Бабка, будя хворать и придуряться. Свадьбу!

— А меня спросили? — заартачилась было невеста. — Я пока погожу. Успею замуж, — сузила свои хитрющие глаза.

— Цыть, курва! — прошипел угрожающе Якимов. — Живо одевайся к столу, не то завтра отдам встречному китайцу. Будешь палочками рис ихний клевать и рожать в полгода раз.

Марфа на удивление не проронила больше ни слова, покорно ушла в свою горенку и вскоре явилась кроткой голубкой, облачённая в свои лучшие наряды. Во дворе смертно орали под топором куры. Якимиха резво порхала по избе, будто сроду не болела.

Застилала скатертью стол, вынимала из потайных от своих казаков мест спирт. Когда молодых усадили в угол, она и вовсе заполошилась. Метала на стол выпивку, холодец и прочую закуску, на бегу глотала из поднесенного стакана и опять суетилась, потчуя сватов.

Видно было, что она до смерти рада спихнуть с рук строптивую девку. К вечеру все перепились. Спирька с Яковом подрались в кровь. У Егора и Марфутки горели губы от принужденных поцелуев. А казаки в помутнении орали непрестанно: «Горько-о».

Только мать Егора неприкаянно сидела, совсем не пила и жалостливо смотрела на осчастливленного сына. Ночевать Михей задумал у себя на хуторе. Опасался за оставленное хозяйство. Тяжело встал от стола и промолвил, дождавшись тишины:

— Думаю так, Харитон... Церкви тута нету, в Харбине потом обвенчаем по православному. А счас мы сами себе попы. С этого дня считаем их мужем и женой. Марфа! Одевайсь, приданое своё собери и поехали домой. Егор, айда! Будя гульбанить.

Якимов было взъерепенился, поняв окончательно, что дело принимает нешутейный оборот, дочь пропита напрочь, но Марфа уже потрошила свой сундук, вязала узлы, а братья выносили их и грузили на чужой тарантас, падая спьяну и матерясь на чём свет стоит.

У будки взвякивала весело цепь. Байкал, вовсе позабыв злую службу, игрался с вертлявой сучкой, припадая на передние лапы и жалобно поскуливая, когда она убегала на недосягаемое расстояние.

Верка, поджав хвост к брюху, шельмой носилась вокруг, взвизгивая и больно покусывая безответного ухажёра. Пьяный тесть гыркнул смехом и облапил Егора.

— Коль Марфу забираешь, собаку мне оставь... баш на баш... сучку на сучку меняю. Хо-хо-хо, — затрясся мелким смехом, — будем совместно приплод разводить, го-го-го. Ополоумел Байкал от ней, ты глянь, так и вьётся кругом. А она выпендривается... Да-а... Марфуша, объегорили меня Быковы... Умыкнули тебя...

Дочь зло и угрюмо покосилась на пьяного отца, подхватила нежданного мужа под руку и уверенно повела за ворота. Там распрощались с хозяевами и уселись на повозку.

Егор упивался тем, что не куражилась более строптивая Марфа, только змеилась по губам её какая-то невесёлая усмешка. И ещё приметил Егор, что мать сторонилась невестки.

Домой возвращались с песнями, разнаряженная Марфа умела ладила свой обволакивающий голос, помогая казакам; не таясь свекрови, а может, и нарочно обнимала за шею Егора и лезла целоваться. Разудало взвизгивала, тормошила его и вертелась. Мать не стерпела, осадила её неуместный пыл.

— Будет тебе миловаться, срамно глядеть.

— Не понукай меня, ай завидки берут? — залилась Марфа смехом. — Мой он теперь, чё хочу, то и ворочу.

— Марфа! Мать обижать не дозволю, — отстранился и помрачнел Егор, — она и так согнулась от обид. Миром живите. Вот мой указ.

— Ух, ты-ы... ещё не жили с тобой, не венчаны, а уж взялся указывать! Мне домой недолго спрыгнуть.

— Сиди! — обернулся Михей. — Отпрыгалась, девка... я те так прыгну, и костей потом не соберёшь. Дело Егор гутарит, миром живите. Но-о! Но-о, пошли-и...

Она сразу притихла, пригорюнилась: нервно крутила пальцами кисти платка, загнанно оглядывалась назад, словно ожидала, что прискачет следом отец с братьями и увезут назад.

В дом вошла настороженно, холодно отстранив кинувшуюся к ней Ольку, осмотрелась кругом при свете лампы и устало, по-бабьи уронив руки на подол, присела на лавку.

Спать молодых положили в горнице на родительской кровати с никелированными набалдашниками по спинкам. Марфа и там ещё озиралась, не веря в своё замужество, поглядывала на суетившегося Егора и всё усмехалась.

Потом, при свете лампы, стала раздеваться. Егор в смущении пригасил фитиль и несмело обнял тёплую, податливую невесту. Она, дурачась, больно укусила его за ухо и улеглась.

От её неистово-жадных ласк ещё не окрепший Егор впал в дурманящее забытьё. Скупо припомнились недавние тяготы в заваленной снегами и промерзшей тайге. Веки клеились сном.

Марфа тормошила его и что-то шептала на ухо, но слова вязли в завалах буреломья. Откуда-то издали призывно тёк лай Верки по стоячему зверю. Над ручьём клонился с лотком Игнатий.

Зима лихо катилась к рождеству, Марфа, быстро освоившись в невестках, помогала в домашних делах разбитой долголетней усталостью свекрови. Егор остыл от первой радости женитьбы и занимался привычной работой.

Но, вдруг, стал подмечать за собой, что постоянно тоскует по Якутии. Страшные испытания забывались, вспоминались лишь пьянящие моменты охот, рыбалок, добычи золота. Хотелось услыхать благодушный говорок Игнатия Парфёнова, увидать диковатую Лушку, ощутить в руках тяжесть лотка.

Он бессонно ворочался ночами в жарко натопленной горнице, изнывал от холодноватой назойливости любвеобильной жены, всё чаще уходил к Верке и подолгу сидел с ней на ступеньках крыльца. Разговаривал с собакой, делясь с ней своими думами.

Верка ответной преданностью к хозяину изводила Марфу, которая ревновала её к мужу. Часто наезжали Якимовы. И Егору уже приелись надоедливые разговоры, пьянки и пустые стенания о покинутой родине. На рождество гуляли в доме Быковых.

Харитона Якимова умудрились избить пьяные сыновья, поначалу оглушили чем-то могучего казака по голове, а потом уж всласть попинали ногами. Особо усердствовал Яков, норовя угодить сапогом скорчившемуся отцу в низ живота.

Братьев кое-как утихомирили Егор с Михеем, а Харитона уложили на подводу. Егор поехал верхом провожать гостей, боясь, как бы сынки совсем не прибили есаула, или тот, опомнившись не передушил их, словно слепых котят.

Когда Егор вернулся, то застал плачущую мать у крыльца. Пронька с Олькой пугливо выглянули из бани и опять скрылись, растопляя там печь для какой-то надобности. Егор, думая, что отец вновь бил мать, вырвался из её рук и, зная его дурь, тихо прокрался в дом.

И вдруг услыхал до боли знакомый сладострастный хохоток своей жены. Ещё ничего не осознав толком, Егор запалил лампу и распахнул филёнчатые двери в горницу. Отец обернулся на яркий свет обезображенным в ярости лицом и заскрежетал зубами:

— На-а-астя-а... Сгинь, паскуда!

— Пусть глядит, — журкнула из-под него Марфа, — от тебя, батя, не убудет. От меня тоже, а от неё и подавно.

Егор оцепенел на мгновение, потом швырнул в них лампу и вылетел на крыльцо.

— Ма-а-ать! Ты знала-а?!

— Давно уж, — всхлипнула она, — он ить с ей живет с прошлого лета. На косовице ещё зачалось у их... меня спровадил за харчами, а она с охоты завернула. Долго ль этому делу стрястись, если пьёт чище казака... он и воспользовался.

Я их в шалаше пристигла. Смертным боем бил, велел молчать, ишо одна батрачка ему спонадобилась в дом, потому и женил тебя. Для потехи женил.

— Эх ты... Разве нельзя было всё упредить... будьте вы все прокляты в этой погани и рабстве своём!

Из дома выскочил взбешённый Михей. Он него воняло керосином. Он замахнулся на Егора, да тот опередил, со всей мочи хлестнул кулаком по орущему рту. Отец ударился головой о притолоку и мешком сполз на порог.

— Сынок! Нельзя ж так! Отца грех бить, — запричитала мать и кинулась к мужу.

Егор вернулся в избу, прошёл в горницу и чиркнул серником. Завернувшись в одеяло, испуганно смотрела на него Марфа.

— Вставай, — глухо прошептал он.

— Прости... так вышло... снасильничал меня.

— Вставай! Ну!

— Я ж голая совсем...

— Накинь чё-нибудь и дуй в свой хутор бегом. Если ещё раз тебя увижу тут — убью. Застыдилась, сука, голая она...

Марфа опрометью кинулась из избы, прихватив одёжку. Егор знал тайники отца. Нашел своё золото, сунул за пазуху и вышел следом за Марфой.

Михей ворочался на крыльце, сплёвывал кровь и невнятно бормотал проклятья. Сын перешагнул через него, едва сдерживаясь, чтобы не ударить отца ногой. Оседлал лошадь.

— Мать, последний раз прошу, поедем за мной.

— Нет, Егорка... перед Богом я ево жена до смерти. Нет, Егор.

— Да что же это за Бог такой! — в сердцах выкрикнул Егор. — Да почему же он горе-то несёт... Прощай, мать! Ежели отец тронет, так и скажи: «Егор приедет и отплатит». Скажи-и... не бойся ты его. Я добра хотел — не вышло.

Тихо выправил через ворота и вскоре приметил в свете заспанной луны бредущую по дороге женскую фигурку. Хлестнул коня и полетел во весь опор прямо на неё, но в последний миг свернул и бешено крикнул через плечо:

— Помни моё слово, Марфа-а-а!

Оглянулся. Она чёрной птицей сидела в испуге на корточках. Не тронула жалость его омертвевшее сердце. Около якимовского хутора догнала всадника Верка.

Радостно взлаяла, крутясь впереди коня, видимо, решив свои собачьим умом, что хозяин без неё надумал податься на охоту. Верке отозвался низким рёвом Байкал, гремя постылой цепью. Он долго ещё не мог угомониться, и нёсся вслед убегающей подруге надсадный и жалостный зов.

Егор весь кипел, немыслимая боль полосовала сердце. Саднили разбитые в кровь костяшки пальцев на правой руке, горькой обидой мутилось сознание. Накатанная дорога взблёскивала под луной.

Ехал сам не зная куда и зачем. Чувствовал себя неприкаянным, брошенным на произвол судьбы. Гулкий полумрак окружал его пугающей безысходностью.

В Харбине нашёл знакомую фанзу. Приветливый китаец, ни о чём не спрашивая, повёл его в дом, купленный Игнатием Парфёновым. Отсыпав Ван Цзи золота, Егор велел закупить для лошади фураж, побольше разных харчей и керосину для лампы.

Расторопный помощник мигом всё исполнил, да ещё оказался таким поваром, что пальчики оближешь. Накатал и нарезал из муки-крупчатки длинной китайской лапши, развесил её по верёвкам сушить, как бельё.

Наготовил много пельменей с перчёным мясом, с капустой. Ван Цзи был простодушен в разговоре и весел. Русский язык знал слабовато, но запаса слов китайцу хватало для общения с Егором.

О себе Ван Цзи ничего не рассказывал, исполнял любое желание Егора и поражал умением всё делать. Возраст китайца было трудно определить, но за полста лет ему уже явно перевалило.

Быков часто отрешённо лежал на тёплом кане, под ним проходили дымовые трубы от печи и хорошо грели снизу просторную лежанку, укрытую соломенными циновками.

Ван Цзи тихо напевал какую-то грустную китайскую мелодию, хозяйствовал по дому, и эта его услужливость была противна Егору. Он осознавал себя чужим в этом городе, на этой маньчжурской земле, томился мечтой возвернуться поскорей в Россию.

Верка по-хозяйски обживала новый приют. Крадучись, охотилась за мышами, вылизывала свою густую шубу, беззаботно скалилась на хозяина. Для Егора она вдруг стала такой дорогой и близкой, что припомнились слова Игнатия: «Не дай Бог чё с ей случится — в огонь кинусь».

Верно, намаялся в долгом одиночестве старый приискатель, коль тоже увидел в собаке утеху для души. Егор баловал Верку мясом, лепёшками, которые стряпал китаец. Поддразнивал, вызывая на игру.

Верка прощала хозяину легкомыслие, вертелась под ногами, жмурила чистые глаза и ненароком прикусывала не больно руку. Нарочно порыкивала, дыбила шерсть и лаяла на весь дом, восторженно запрокинув сухую голову.

— Ах, ты-ы, дуре-е-еха, — ворковал довольный Егор, — ну погоди. Скоро поохотничаем. Лишь бы тебя тут корейцы не слопали. Шибко любители вашего мяса, с лучком как пережарят — чудеса! Догавкаешься, дура... ясно дело, слопают тебя, Верка? А ить нам плыть опять с тобой через Фомин перекат. Нутром чую — плыть. Скорей бы.

Одним утром разбудил его китаец и поволок в какуюто представительную контору, выполняя просьбу Егора. За три золотника в тот же день толстый чиновник выписал билет — паспорт, не спрашивая даже, откуда и зачем прибыл Егор в этот осколок Русской Империи.

Ван Цзи свёл старателя с надёжным перекупщиком золота. И к вечеру Егор стал обладателем перемётной сумы денег, ходящих в этих краях. Половину оставшегося золота зарыл в конюшне до лихих времён.

Наган Игнатия держал всё время при себе, не забывалась ещё ночная гоньба офицеров. Как появились деньги, тут и обуяло любопытство поглазеть на людей. В большом магазине Чурина расторопный приказчик сразу почуял надёжного покупателя и не отлип, пока не одел того с ног до головы: в костюм, рубашку, блестящие лаком сапоги, добротную суконную чуйку, барсучью шапку.

Сунул в руку, подарок от фирмы, модную трость и посоветовал сходить в парикмахерскую. Когда выбритый, подстриженный и надушенный Егор сел в пролётку извозчика — вряд ли бы кто из знакомых признал в молодом щёголе казака-хуторянина.

Он покатался по городу, а потом велел свезти его в русский кабак.

Каторжанина-генерала уже не было, вместо него принимал гостей красномордый толстяк с рыжими бакенбардами и заплывшими глазками. Егор уже без робости уселся за стол, велел быстрее сменить скатерть и нести ужин.

Музыканты и конферансье были прежними, добавился лишь хор из забайкальских казаков. Так же взбрыкивали девки, чем-то до омерзения смахивающие на Марфутку, лилось в глотки и на скатерти вино, стоял трескучий гам пьяного разгула.

Егор внимательно оглядывал сидящих и отметил, что ничего не переменилось здесь. За нарочитой весёлостью публики проглядывалась всё та же лютая безысходность заблудших в бездомье людей с опустошёнными душами, растерянными и уставшими.

В зал ресторана ворвался человек в полувоенном френче, с распатланной головой. Он выстрелил в потолок из револьвера. Взвизгнула какая-то женщина, думая, что это налётчик. Человек с испитым лицом и мешками под глазами ещё раз выстрелил и поднял руку, прося тишины. Его пьяно качнуло.




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.