Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Часть первая. Золотые волки 6 страница



— Свои, Мартыныч...

— Сохач, ты, што ль?! Дьявол тебя носит по ночам, хунхузу на радость. А я тебе паром сготовил, ставь магарыч. Так не отдам.

— Будет магарыч, не трещи языком. Принимай лошадей. Вьюки в баньку стащи, собаки за ночь припас весь сожрут. Насилу добрался. Всю задницу об это седло умозолил, приехали, — он слез с коня и враскорячку пошёл к хозяину, — здорово, Соснин!

— Здорово, живой... Я уж грешным делом думал, что пропал ты совсем. Заходь в дом, я счас всё, как надо, приберу, там чаёк заварен, пышки-шанежки свежие. Я счас управлюсь...

Егор разглядел поближе говорившего. Крепкий, кривоногий мужичок, примерно одних лет с Игнатием. Волосы, как у попа, до плеч, глаза узкие, в руке длинная туземная трубка, говорит взахлёб, но без акцента.

Явно не якут и не тунгус, потому что огонёк трубки подсвечивал вислый нос на плоском лице. Человек неведомых рас, неведомого званья и назначения в этих продуваемых ледяных горах.

Когда вьюки были уложены в низенькую баньку, а с лошадей до осени сняты даже уздечки и задано им вволю отдающего прелью слежалого сена, совсем смерклось. Зашли в избу, пригибаясь в низких дверях.

В ноздри шибанул тяжёлый дух зимнего застоялого жилья. Жарко топилось подобие русской печи из дикого камня, на колченогом столе горела лампа с закопчённым стеклом, а рядом с ней быстро работала иголкой морщинистая женщина с растрёпанными по плечам патлами седых волос.

Наконец Егор понял, что воняло тут выделываемыми кожами. Хозяйка подняла голову, без всякого удивления поздоровалась. Наверное, знала Парфёнова давненько, и его приезд считался обычным делом, как наступление весны.

Старуха бросила рукоделье, взялась собирать на стол. Игнатий сходил за продуктами и спиртом. За едой они долго говорили о прошедшей зиме, былых временах, вспоминали и поминали приискателей, ушедших по этой тропе за фартом и сгинувших навеки неведомо где.

Мартыныч, от выпитого огрузнел, без конца сосал потухшую трубку, торопливо частил языком, глотая слова. Его баба неотрывно работала, махала хомутовой иглой, сшивая заготовки камусных унтов. За всё время она так и не промолвила ни слова, а может быть, была немая, Егор не знал.

Улеглись спать на полу, подстелив толстым слоем оленьи шкуры и укрывшись вытертой медвежьей полостью. В печи потрескивали дрова, а понизу тянуло от двери чистым сквознячком.

Пищали мыши, взбрёхивали собаки за бревенчатой стенкой, и гудел в трубе домовой, сосланный жить в неприветный Якутский край за какие-то грехи.

С утра вязали второй плот на широком ключе Якут. Мартыныч зимой волоком на конях натащил к берегу сухостойных лесин, затесал их с обоих концов, чтобы паром не упирался, а сигал через валуньё в реке.

За хороший паром для сплава приискатели давали крепкую цену. Поперёк основных семиаршинных брёвен в обхват толщиной вязался накат из кругляка потоньше, а сверху укладывались сухие лёгкие чурки.

На них сплавщики сидят при спокойном течении реки, пошевеливая рулевым веслом, а, в случае крушенья на порогах, чурка, привязанная к поясу верёвкой, оказывается вместе с человеком в стремнине, являясь спасательным средством.

Для надёжности, плот скреплён железными скобами, на носу сложена кольцами длинная чалка из ременных вожжей для привязи парома в ночевьях. Мартыныч был, до ужаса, говорлив от зимнего молчания или от какого-то скрытного беспокойства.

Его пошатывало от спирта, он всё силился что-то втолковать, но Игнатий, увлечённый делом, только отмахивался. В обед к зимовью Соснина не пошли, на солнечном пригревке в затишке от штабеля брёвен развели костёр, подвесили над огнём котелки.

Мартыныч запалил свою трубку и долго умащивался на лесине поближе к Парфёнову. Игнатий усмехнулся, развязал котомку, вынул банчок спирта.

— На, уж глотни, не терпится тебе магарыч испробовать.

— Давай, Сохатый, я ведь, не ребятёнок, чтобы выпрашивать и конючить сладость, а вот, ничё с собой поделать не могу. Опосля прошлого лета вовсе стал попивать. Едва не сгинул на реке Эрге. Мы ить осенью с тобой не свиделись, ты и не ведаешь, что сотворилось в тайге.

— Да после того, как нас с тобой тут в девятнадцатом годе хунзузы в расход водили, ничем не удивишь.

— Дай глотну, Сохач, не могу... Тут, Игнатка, пострашней того расстрелу дела вершились.

— Да ну-у?! Ясно дело... Это, как же я в них не угодил, завсегда в самых пеклах кручусь. А тут не подфартило, сказывай?

— Чё сказывать... Если б тут искони не жил, не привечал всех заезжих тунгусов и якутов, счас бы тут старой дружбе смерть отвели. А было так... Я тебе, Сохач, вроде попу, исповедуюсь, можа камень с души слезет.

Так вот, в прошлом годе весной, когда я тебя проводил нартами вниз по этой реке, вызывает меня заведующий факторией прииска Скобельцинский товарищ Васильев, так, мол, и так, управлением снабжения пятой армии решено отправить экспедицию для разведки золота на Толмоте, притоке реки Алдана.

В позапрошлом годе вернулась оттуда малая артелька, добыла паромным способом фунтов двадцать. Начальником этой экспедиции шёл инженер Емышев, за охрану отвечал краском Чикин. Емышев разделил всю экспедицию на три части, навербовал народ.

Каждой партии выделил поровну нарт, снаряжения и продуктов. Меня определили в третью партию проводником. Кто-то прознал, что на Алдан мы с тобой ходили ишо в экспедиции инженера Иванова, при старом режиме. Отказаться не дозволили.

В нашей партии было много наёмных китайцев и корейцев. Первую партию повёл Марьясов, ты ево знаешь, пошёл он туда всем табором, с женой и малыми детьми, у нево их пятеро настругано. Успели они дойти к самому Толмоту. Вторую партию вёл краском Чикин, а проводниками были зейские приискатели.

Их первых и пристигли на ручье Коряк недалече от реки Чульман. Только бедолаги устроились на ночевье — и откуда ни возьмись — банда. Врасплох застигли и выбили всех наших поголовно.

В конце апреля догнали нашу партию на реке Эрге, как раз с берега к ней спускались, и вдруг со всех сторон посыпались люди с ружьями, стрельба зачалась, паника.

Наших поперва убили человек пять, остальных разоружили и согнали к реке. Даже ножи позабирали, отделили китайцев и угнали куда-то. Потом меня угадали якуты из банды, стали упрашивать своего атамана, и он меня отправил к китайцам. А всех остальных кончили.

Легло более полусотни неповинных людей, а это — только в нашей партии. Главарь заставил меня рубить большое зимовье, а китайцы помогали. Их позже отпустили домой, а я выбрал момент и сбежал...

Счас дошёл слух, что и первую партию банда нашла. Оставили жить только Марьясова с семьёй, тоже выручили проводники — эвенки и якуты. Вот такие дела. Где эта лихая банда счас околачивается — неведомо.

В ней и русские, и якуты, и орочены, и китайцы. Я, как прибёг на Муравьевский прииск, так до сих пор не могу успокоиться. Спать в бараках боялся поперва, сколь же можна нас истреблять кому не лень?

Всю жизнь только и делов, что дрожишь за шкуру свою. Не ходи, Сохач, грохнут. В самое пекло лезешь. Не ходи, надо переждать.

— А, как же советская власть, неужто у ей словить некому эту банду? — хмыкнул Игнатий.

— Власть пока далеко, не может объять Якутские земли. Тут Постников, начальник Ларинского управления наезжал по всем приискам Тимптонским, агитировал золото добывать новой власти, продуктов завезли в факторию, винтовку каждому выдали и пятьдесят патронов к ней. А чё толку?

Напужанный народ до смерти. Днём работают, а ночью в тайге хоронятся. Будет ли дело — не знаю. Многие на Владимирский прииск подались да по Опаринскому тракту — на Зею. Там крепко власть стоит.

Ихний начальник ГПУ Балахин в героях ходит. Сколь он хунхузов приструнил, банд под корень извёл — молятся люди на ево дела. Позволяет спокойно работать и жить по-людски. Он и сюда в двадцать первом годе приходил. Ты никак Жучка знал по Зее, Игнат?

— Кто ево не знал, ясно дело — помню, — оторвался от своих дум Парфенов и протянул банчок Соснину, — уголовный каторжанец твой Жучок.

Видать, ты мне хошь рассказать ево историю про Тырканду? И ишо боле припугнуть? Дак я никому не сказывал, тебе даже прошлой весной не открылся. Был я в то время в Тырканде и все зверства Жучка своими глазами видал.

— Но?! — удивился, даже привстал с бревна Мартыныч. — Погодь, погодь... А как же ты живой тут сидишь?

— Хм... Твой легендарный Балахин и отпустил, даже тулун золота не стал отымать. Вон там, — Парфёнов махнул рукой на север, — в Верхнеалданской резиденции бывшего Сибирского товарищества я последний раз и видел каторжанца Жучкова, по кличке Жучок.

А попал в перехлёст с им, как всегда, негаданно. После партизанства и ослобождения меня из «эшелона смерти» вернулся на Зею и двинул на Золотую гору бить шахты.

— Ты что, Игнатий, воевал даже, — изумился Егор, — а чё ни разу об этом не сказывал?

— Не сбивай, о партизанстве моём — особая история. Так вот... На Золотой горе в ту пору хунхузы вовсе житья никому не давали. Пока безвластие творилось, они и пользовались моментом. Развелось ихних банд, как грибов осенью в тайге.

От их разору одна артелька собралась идти на неведомую Тырканду, и меня совратили. Припёрлись в Алданскую тайгу, а там уже китайцев и корейцев пропасть зашло, моют золото вовсю и никаких правительств не признают.

Тырканду открыл ишо в семнадцатом году якут Александров, в пай к нему вошёл его соплеменник Петров. Кроме них промышляло уже там китайское акционерное общество купца Че-Уна.

В общем, создали они нелегально своё государство на нашей земле, даже налогом обложили своих рабочих. Нас, русских, тронуть боялись.

У них была даже своя винная монополия, гонит заводик ханшин, на него скупают у якутов и эвенков продукты задёшево, пушнину в лабазы складывают. Обнаглели, ёшкина вошь! Опиумокурильни, харчевни китайские.

Но мы-то, без ружьев туда зашли, особо рыпаться не было резону. Все богатые места по реке Тырканде эта орда уже выхлестала, мы до самой зимы только на еду добывали. Продуктишки свои все извели, ясно дело, втридорога покупаем у Че-Уна.

В общем, пролетели наглухо в тот сезон. Тут и является ангел-спаситель, Жучок. Я знал, что он пробился на Зее в горную милицию при новой власти, а раньше бандой верховодил. На Тырканду заявился в ноябре.

Вокруг помощников куча вьётся, все при оружии, некоторых я знавал по Зее. Жучок послужил в горной милиции, ясно дело, наскучило ему и опять решил старым промыслом заняться. Потом уже узнали, что он творил по пути в Тырканду.

Сколько разорил стойбищ тунгусских, сколько пограбил и положил встречных и поперечных. Как пришёл к нам, то первым делом объявил, что он красный командир, ловит хунхузов и нужно народ весь описать поимённо.

Арестовал всех без разбору восточников, запер в большой барак. Привлечь хотел нас к разбою, но мы отреклись и продолжали с парома мыть золото.

Он вызывал старателей по одному, стращал и бил, пока не отнимал все богатства. Чтобы скрыть следы, расстрелял у корейского парома на устье Малой Тырканды более девяноста душ, спустил их под лёд.

В это время я и попался ему на глаза, припомнил он отца моего и как с братом моим в карты дулся — не тронул. Я как проведал про его дела — оторопь взяла... Ну, думаю, в Зее объявлюсь, соберу нужных людей из былых партизан и под землёй тебя сыщем.

Только там, в Зее, пораньше хватились, дошли слухи до них. Снарядили за Жучком командира Зейского гарнизона Идалевича. Отряд этот послали в Тырканду, а мы, тем временем, вышли оттуда домой. Нас Жучок вскоре догнал по следам и с собой повёл, не знаю для какой надобности. Нажился он крепко.

Семьдесят пять оленьих нарт везли связки мехов и около девяти пудов золота. Собирался он с таким богатством прямиком с Тимптона по Ларинскому тракту в Китай ушмыгнуть. На реке Сутам, — по-орченски это значит вечно голодный, или я проголодался, — встретили мы негаданно отряд Идалевича.

Ружья друг на друга навели, только стрельбы не случилось. Жучок миром отсыпал Идалевичу полпуда золота, отдал четыре нарты в придачу, и разъехались. Зейский вояка двинулся дограблять остатки приискателей в Тырканде, а мы тронулись дальше.

Жучок был шибко доволен таким оборотом дела. Так вот... И попадаем мы таким макаром на прииск Викторовский. Соснин-то знает, а ты скоро увидишь. На прииске Жучок вольно расположился для отдыха, тут и нагрянул с полусотней бойцов чекист Балахин.

Бандитов враз повязали, глазом моргнуть не успели. Жучка и двоих ево рьяных помощников увели за отвалы и шлёпнули тут же, а нас даже не тронули, только допросил всех сам Балахин.

Часть отряда ГПУ он услал в Тырканду ловить Идалевича, а сам с золотом и пушниной вернулся в Зею... Эй, Мартыныч? Спишь, што ль?

— Гм... — Соснин мотанул головой и открыл глаза... Заслухался тебя. Ну и удачливый же ты чёрт, Сохач! Пошто ранее не сказал о Балахине.

Ну и тяжёлый же ты на душу горбач, хрен разговоришь, — скосил глаза на отвлекшегося чаем молодого парня и равнодушно спросил: — Ты вот мне скажи, Игнатий... На Иджике есть снежные бараны, иль брешут люди?

— Бараны есть, да как их счесть, — вдруг складно и резво отозвался Парфёнов, оживился, покачал головой, — Егор, поди дровец сухих собери для костра, чёй-то я озяб совсем.

Когда Егор появился с дровами, то увидел, как Соснин что-то быстро толковал Игнатию, а тот молча кивал головой и напряжённо смотрел в огонь. Только бросил Егор сушины у костра, приискатели разом смолкли, а потом завели старинную бродяжью песню.

Сразу шумно и весело стало у реки. Верка отгреблась подальше от загулявших мужиков, зная из жизненного опыта, что люди, как волки, сначала воют, а потом дерутся, только шерсть клочьями летит. Осторожно выглянула из-за куста, но драки так и не дождалась.

Осоловевший от чая и благости весеннего солнышка Мартыныч всё гомонил и подпрыгивал на бревне токующим тетеревом:

— Прошлым летом наезжал ко мне Балахин с отрядом конных. Шибко интересовался блудным народом, особо приискателями с китайской стороны из бывших белоармейцев. Оттуда засылают банды, чтоб разбой чинить, отымать золото и мешать добывать ево новой власти.

Эти банды извели экспедицию пятой армии и до поры затаились в здешних местах. Глядите, мужики, кабы вам не напороться на них, пощады не будет.

Ведь, к ним приставлены горные инженеры, сами они ведут разведку на золото, составляют карты и добывают его тайным способом. Золото уходит контрабандой в Харбин для нужд белой контрреволюции. Хитро у них всё поставлено.

— Ладно, не стращай, — улыбнулся Парфенов, — чему быть — того не миновать, коль совсем прижмут, брошу старательство, а пока, можно побаловать.

— Судачил Балахин, — перебил его Соснин, — что крепко советская власть берётся за эти края. Вскорости накрепко прикроют границу, а добычу золота организует государство. Всё же, страшно за тебя, не нарвись осенью на хунхузов, опять во множестве они шарятся под Яблоновым хребтом.

— Не так легко взять Сохатого, — ощерился Парфенов, — поглядим, кто способней в тайге.

— Моё дело упредить. Ежель чужие в доме будут, вон на том бугру камень торчмя выставлю, близко к зимовью не суйся. Тайком лошадей перелови и отчаливай подобру. Продуктишки под камнем найдёшь, там и золотишко оставишь мне за труды, сколь не жалко будет.

— Ладно, условились. Давай грузиться. Накаркаешь беды, может быть, они следом идут, не успеем отплыть, как нагрянут.

— Грузись, — ответил померкший Соснин, — три мешка муки я тебе зимой припас, соль, сахар — всё, как положено. Забирай. Когда станете плыть мимо Колбочей и Дорожного, будьте опасливей, из винта срежут прямо на воде иль увяжутся догонять.

Лучше проплыть там на утренней зорьке. Егор, пошли со мной, счас лошадь запрягём в сани и притащим ваш бутор[6]. Под мхом сплошь лёд, сани пойдут легко.

— Пойдём...

Пока доставили вьюки и остальные припасы, Парфёнов закончил ладить второй плот. Всё имущество он разделил на две кучи поровну. Мешки с мукой облил водой, чтобы корочкой схватилось тесто под тканью и больше не пропускало влагу.

— Зачем ты всё делишь? — полюбопытствовал Егор.

— Вдруг один паром перевернётся на камнях, тогда с голоду помирать? Ясно дело, будем плыть друг от друга саженей на триста. Если где остались ледовые заторы иль прижим встретим, ты по моему сигналу чаль к берегу, пока не миную худое место. А потом я тебя снизу буду ловить, коль угодишь в беду. Не доводилось сплавляться? Егор? На горе бугор...

— Нет, хоть и вырос на Аргуни. Свыкнусь, не бойсь, буду за твоим путём следить.

— Ну, ладно, поглядим. Поглядим, какой ты храбрый.

Вьюки обернули в плотный просаленный брезент и накрепко привязали их к спущенным на воду плотам.

Глухо шумел вбегающий в речку ключ, над водой проносились табуны перелётных уток от перевала Яблонового хребта, садились и ныряли в тихих плёсах, добывая со дна корм и оживляя гомоном пустынные тундровые края.

Встревоженный рассказами Мартыныча, Игнатий не рискнул оставаться на вторую ночёвку у него, распрощался с хозяином заброшенного прииска и взял в руки выструганный добела длинный шест.

Компаньоны осторожно вывели плоты по широкому Якуту к реке. Парфёнов оглянулся и крикнул радостно:

— Ну, Егорка, с Богом! Верку на свой плот умости, привяжи для надёжности, чтоб не спрыгнула, — он стал на качнувшийся паром и отпихнулся от берега. Течение подхватило, стремительно поволокло вниз старательский ковчег.

Егор пустил отплывшего подалее и тронулся следом. Верка тревожно заскулила, оглядываясь на остановившегося Соснина и бегущих вдоль берега с громким брёхом собак.

Плот покачивало, в пазах меж брёвен вскипала пена, проносились обзеленённые тиной камни, тугой южный ветер дул в спину и рябил воду на тихих местах.

Шест пока был не нужен, сплавщик легко направлял скрипящий паром по струе лопатой длинного весла из цельной листвянки, привязанного на корме верёвками.

Кривуны реки петляли по долине, небольшие перекаты сменялись тихими и обширными плёсами, плот по ним шёл медленно, плохо слушаясь руля в стоялой воде.

Ночевать затаборились в устье Сухой протоки. На обрывистом яру похилилась дряхлая фанзочка безвестного хозяина. Плоты дремали, уткнувшись в травянистый берег тёмной и глубокой заводи. По ней сновали несчётные утки, крякали и гомонили до глубокой ночи в залитых полой водой ерниках.

Где-то недалеко трещал, бился глухариный ток. Глухари разбудили путников на заре. Егор не стерпел, отпросился у Игнатия сбегать на токовище.

Верку оставил привязанной к дереву, она рвалась следом, видя, что он уходит с ружьём, взлаивала и скребла землю передними лапами. Парфёнов взялся разводить костёр и готовить завтрак.

Егор обошёл лесное озеро, густо обросшее берёзами, выбрался на край гари. Со всех сторон наплывал галдёж тока, бродили меж кустов и тяжело перелетали с места на место серенькие капалухи, выбирали кавалеров.

Главный запевщик сидел на вершине сухостойной лиственницы, распушив веером хвост, крутился сказочным петушком в обливе розовой зари: «Тэк, тэк, тэк, тэк-тэк-тэк, тэк, тэк, тэк», — ритмическая плясовая музыка менялась на скрипучий припев, и опять лилась безостановочная дробь.

Охотник подобрался ближе, сел на валежину и, позабыв обо всём на свете, застыл, слушая таинственную песню. Два петуха дрались невдалеке, третий кидался на них, яростно шипел и хлопал большими крыльями с пятнами белых перьев по угольной черноте.

Дерущиеся разнялись, дружно накинулись с двух боков на него, да так, что только пух вскружился и полетел, а потом опять сцепились меж собой. Забияка обиженно поквокал и сманил от увлёкшихся женихов в густые кусты карликовой берёзки гарем капалух.

Драчуны хватились, бегом кинулись отбивать изменниц. Издали доплыл зов Парфёнова. Егор поднял заросевшую винтовку, выцелил ближайшего красавца. В токовика стрелять не смог — из-за его исступления в песне.

После выстрела ток взмолк, а когда охотник подходил с добычей к озеру, глухари робко пощёлкивали, но через некоторое время снова звонкая мелодия полилась над тайгой, над шумящей рекой, над отмякшей в тепле первых лучей солнца болотистой гарью.

Верка потрепала добычу, спокойно улеглась, фыркая, отирая лапой прилипший к носу пух. Завтракали сушёным мясом, отваренным в котелке с горстью муки. Глухаря порешили оставить на обед. С юга тянуло через перевал тучи, вскоре они запрудили небо и скрыли солнце.

Игнатий отвязал чалку, перекрестился, оттолкнулся от берега концом шеста и сел. Залопотала вода под ногами, о чём-то рассказывая и торопя куда-то мимо вымытых корней в обрывах берегов, широких, галечных кос и взыгравшей на ветру тайги.

На гранитных валунах вразброс таяли двухаршинной толщины льдины, выкинутые ледоходом и заторными разливами. По холодным, мерцающим плоскостям скакали кулики и трясогузки, пронзительно вереща непонятно о чем вслед проплывающим людям.

С юга догнал мелкий дождик. Старые прииски миновали благополучно, только над одной из построек вился дымок, да видели человека на лошади у закрайки далёкого леса.

К полудню морось выдохлась, тучи разметало за чистые сопки, и благодатная теплынь полилась на мокрых и продрогших скитальцев. Высадились на богатом наносным плавником острове посерёд реки и зажгли большой костёр. Подсушились, сварили и умяли целого глухаря с голодухи.

В это время открылась грозная панорама Станового хребта. Заснеженные гольцы ослепительно горели на солнце, пряча тени в морщинах ущелий.

Над прораном реки всё летели и летели табуны кочевой птицы, перекликались бессчётные станицы гусей и казары, серебряными бабьими платками шли косяки лебедей.

Не страшась людей, кормились на плёсе тяжёлые кряквы, с шелестом проносились над водой белоспинные и белокрылые гоголи, ныряли у переката крохали, чернети, грелись на камнях утки-касатки и широконоски, каменушки, орала взбалмошная квохта, и свистело на все голоса племя юрких чирков.

Игнатий блаженно внимал разливу жизни, наполняющей холодные горы и леса, следил, как бултыхались утки в реке, и вдруг сам взревел, захваченный общим счастьем весны.

Э-эх! Забубе-е-ен-ная га-аловушка-а-а,

До чево-о ж ты меня-я давяла-а-а...

В отчем кра-е не слыха-а-ать мне соловушка-а-а,

В сме-е-ертные края-я завела-а.

До мама-а-аньки отсе-е-ль не доска-а-ачешься-я.

Катаржа-а-анская доля гнетё-ё-ёт.

Слезуньки-и горькие катю-ются-я-а,

А могилку-у бура-ан замет-ё-ёт.

— добавил он тихо со вздохом и полустоном, — вот и судьба приискателя... Чисто про меня сложена. На этой реке много разного люда потонуло.

Это тут она смирная и приветливая, а как вберёт поболе ключей и речушек, как зажмёт иё Становик в каменные объятия, бешеной ведьмой взовьётся до небес, заревёт и застонет духами тунгусскими, запляшут по скалам шаманы ихние невиданные, стращая и направляя путь людской в смертные коловерти, страх!

Сколь раз зарекался боле не сплавляться тут, а вот, опять прусь. Тьфу! Ты особо слов моих не бойсь, кому суждено гореть, тот не потонет. А вот, Бога помянешь вскорости, как только плот зачнёт скакать с трёхаршинных порогов.

Вначале ужас одолеет до немоты, охолонешь прям, а потом придёт радость неописуемая... Видно, эта рисковая сладость и неволит меня, тянет опять на смертные испытания. Пройдё-ё-ом... Не впервой.

— Да я не боюсь, плаваю хорошо, выберусь.

— Ежель перекинет — сигай в сторону, угодишь под плот — хана! Заломает и меж валунов разотрёт. К поплаву привязывайся, он меня не раз выручал. Бог даст, пройдём. Но, после этова, ты станешь совсем другим человеком, ясно дело.

Всё ребячество омоет с тебя река испытаний, останешься с этова дня взрослым казаком... От дыхания смертушки окрепнешь духом, вера в себя воспрянет страшенная, хоть горы вороти — вера! Во, как... Опосля Тимптону, никакой чёрт не страшен будет, ясно дело, не страшен...

Если, конешно, не сломаешься и от этова бессилья не утопнешь. Дерись за живот свой, только борьба — истинно верная наука. Помню, впервой сплавлялись мы человек двадцать на большом карбасе по Олёкме-реке.

Ниже устья реки Нюкжа вёрст шестьдесят идут перкаты сплошняком. Мы в них, по незнанию, и впёрлись. Только щепочки от лодки полетели. Далее попрыгали на волнах, да нас троих выкинуло на косу чудом. Всех остальных сглотнула река.

Остались без огня, без едовы, без ружей, и даже ножа не оставила нам Олёкма, поглядывая, чё станем делать дальше. Хорошо лето было в разгаре, но для ягоды и грибов ишо не пришло время. А гнус! Кипит прямо над головой, в уши и глаза лезет, продыхнуть нельзя.

Не знаем, как быть, ворочаться сотни верст или прямить через нехоженую тайгу на Витим-реку.

Потом, всё ж, решили Олёкму не бросать, наловчились в заливчиках камнями рыбу отбивать и ловить, в ручьях палками хариусов кололи, мох жевали да водицу сырую пили от пуза, а сами всё идём вверх, где совсем недавно проплывали радостные и весёлые с надеждой отыскать золотые места, не тронутые никем.

Идём, силы покидают нас, кругом признаков нет людских. Гнус поедом ест, морды почернели, как головешки, и распухли до неузнаваемости, одежонка поползла, ободралась на кустах. Но двигаемся...

Где скоком, где ползком, как звери какие. Тунгусы, когда нас увидели — испугались до смерти, за чертей приняли... Ты вот, што... ружьё всё время держи накрест за спиной, патронташ с поясу не сымай. Гляди не утопи, без охоты не прокормимся. Ну, Верка, поехали. Ясно дело, с тобой мы не пропадём.

Тимптон... Своенравная и крутая река. Быстрится среди осыпей и гранитных валунов с добрый пятистенок. От берегов всё выше упираются в небо развалы гор. Гневно стонут кипящие перекаты, бешеная струя полноводной реки играет плотами, как щепочками.

Лопаются у Егора на ладонях кровяные мозоли от набрякшего сыростью шеста. Над головой — бирюзина неба, по бокам — круговерть угрюмых скал, поросших лиственничным лесом и стлаником.

Непуганые медведи подбирают на берегах вымытые корешки и задохнувшуюся в обмёрзших зимних ямах рыбу.

Верка стервенеет от лая, рвётся на привязи, а лохматые хозяева тайги беспечно копаются в трёх саженях от несущегося вниз плота, пялятся маленькими глазками, потешно садятся на зады, свесив на пузо когтистые лапы.

Бродят вокруг ночёвок, рявкают, желая вспугнуть пришельцев, и лезут в воду, чуя на плотах наживу. Одного, самого отъявленного наглеца, сразил из винчестера Игнатий, запаслись на лето лечебным салом и желчью. Ещё не взявшуюся линять шкуру забрали для подстилки на биваках.

Объедались утятиной и олениной. Для разнообразия, Егор переводил заряды на глухарей. Доплыв до начала многовёрстного каскада порогов, Игнатий остановился для суточного отдыха.

Крепко привязав плоты к тихой заводи, золотоискатели пошли вдоль скалистого прижима вниз выбрать основную струю для сплава.

Из-под ног сыпались камни, прибойный ветер сёк лицо и пробирал сырым ознобом. Река бесновалась внизу, прыгая с высоких уступов, а дальше, насколько хватал глаз, кипела меж камней и бурлила, поднимая туман водяного буса[7].

Показалось Егору, что ни одно живое существо не сможет преодолеть этого места. Он вглядывался в даль, примечая проходы, и, как ни храбрился, страх, всё же, одолевал, терзая душу.

В таком аду не поможет никакой поплавок, стенки ущелья отполированы водой за тысячелетия, негде даже зацепиться, на берег не вылезешь.

Откуда-то принесло выворотень толстой лиственницы, она забилась, заплясала на валунах, потом хрястнула и разваливалась на куски.

Игнатий молча смотрел на вакханалию, чинимую природой. Раздумчиво потрогал отрастающую бороду, повернулся и заспешил назад. Обходя на осыпи Егора, спокойно обронил:

— Айда, пока мы тут пялимся, медведи продукты решат. В этом году их вылезло на первый подкорм к реке, как никогда, много. Пошли, нечево себе лишний страх нагонять. Теперь отступаться поздно. Обойти по скалам это место с грузом нельзя, будем пытать судьбу. Ясно дело.

Отдыхали у костра рядом с чистым ручейком. Варилось мясо, потрескивали в огне дрова, громовой гул метался в ущелье, не найдя выхода, опадал вниз, забивая пробками глухоты уши.

Верка неугомонно облаивала рябчика на буреломном склоне, звала к себе. Игнатий вздохнул и заговорил. Егор подвинулся ближе.

— Лет восемь назад сгинули в этих порогах трое приискателей, три родных брата. Я их хорошо знал по Зее, считай, за девками вместе ухлёстывали, дрались и пили водочку совместно не раз. Они призадержались у Мартыныча, гульбанили напоследок. Уплыл я без них.

Прошёл эту страсть, остановился подсушиться и набраться сил. К вечеру прибило в заводь брёвнышки ихних паромов. А потом и самих пособрал, поплавки на отстойной яме указали утопленников. Завтра увидишь, где я их схоронил.

Видать, спьяну сунулись, а тут тверёзому дай Бог разума и силушки. За старшинку у них был Анисим Фомин — старший брат. Среднего величали, как тебя — Егоркой. Младшего — Иван. С тех пор зовут это место Фомин перекат.

Компанейские были мужики, добрячие. Ниже устья реки Чульман есть в Тимптоне три большущих валуна. Хоть и стоят они в самой струе, могут погубить, дал я им в память Фоминых имена трёх братьев. Да што это я тебя пугаю, не дело так. Ложись спать.

Егор долго лежал с открытыми глазами, слушая буйную гулянку в жилище злых колдунов. Тесные ворота в Нижний мир караулят угрюмые великаны из камня, ощетинив под небеса пики дремучих елей.

Мерещится в перехлёстах звуков петушиный крик, лай собак, заунывный стон голодных волчьих стай и страшный плач людской. Потом опять всё глохнет в орудийном рёве воды.




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.