Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Часть первая. Золотые волки 9 страница



— В сумку его, голубчика, — азартно прошептал, освобождая зубья острожки.

Остальные хариусы немного отплыли, словно дожидаясь своей очереди. Через час рыбаки вернулись на бивак. Игнатий провздел выпотрошенной рыбе тонкие палочки через рты и воткнул их над жаром костра.

Хариусы зарумянились, дразня аппетитным запахом, крючками сгибались обгоревшие хвосты. Присаливая, наслаждались горячей едой, запивали крепким чаем.

— Ну, как рыбалка? — сытно зажмурился Парфенов.

— Как в лавку сходили, — довольно засмеялся Егор, — завтра сам попробую. Интересная штука. Только ноги мёрзнут от ледяной водицы.

— А ты говоришь, жрать охота. Грешно в тайге этой порой голодным быть. У меня в шапке крючки есть, волоса конского надрал из хвостов, скрутим лески, и хоть чувал можно нахлестать такого добра за день.

Ешь — не хочу. А Верка пущай в лесах пропитание берёт. На то она и собака. Эвенки своих лаек сроду не кормят. Ихние псы так наловчились мышковать, что иной раз от мяса нос воротят. Хариус — первейшая рыба, нежная и без костей.

Засолить бы иё, но мало соли взяли. Как вернёмся в землянку, я тебя малосольным харюзком угощу. Ведро можно зараз вдвоем слупить. Не кручинься, брат. Ежели лучить рыбку вздумаешь, дак не холоди ноги босой. Вон мои сагиры на сапоги надевай, они воды не пропустят.

Следующим днём ушли по притоку Гусиной реки к далёким горам. Шурфы заложили на слиянии ручьёв. Егор уже привычно разбирал наносный валунник и совсем не потел за работой, как это было в первые дни.

Тело обвыклось в напряжении, крошки камня уже не били в глаза. Брезентовые сидор совсем износился в работе, излохматился до рванья.

Опять молодой старатель ухитрился поперёд Игнатия взять пески и насыпать их в свой лоток. Сунул его в чистую воду ручья, плавно вращая и сливая муть. Взблеснули алые искры граната, чёрными крошками мерцали крупинки железной руды — магнетита.

Золота не было. В сердцах сплюнул и пошёл к напарнику на второй ключ. Парфёнов ещё ковырялся в мелком речнике, упорно углублял забой. Егор взялся помогать: вытаскивал за узловатую верёвку сидор с пустой породой, ссыпал её в кучу, мечтая скорее вернуться в землянку и отоспаться в тепле.

На четырёхаршинной глубине открылись красновато-серые пески, вперемешку с галечником и глинистой примазкой над постелью — коренной, рыхлой и трухлявой от разложения скалой.

Игнатий вылез из сырой ямы, сморенный усталостью, но не стал даже пить чай, взялся сразу за лоток. Первую пробу набрал из песков, вытащенных с самого дна. Егор нехотя подошёл к Парфенову, заглянул через плечо.

Промывальщик ловко и споро баюкал лоток в тихом плеске воды. Крутанул, смыл остатки мути и растряс шлих. Поражённый Егор не поверил своим глазам.

По шероховатому дну как будто кто рассыпал добрую щепоть золотистого табака: чешуйки, крупные зёрна, а в самом углу тлел с ноготь мизинца самородочек, краплёный чёрными точками.

— Игнатий! Ведь, это же золото?! — выдохнул он.

— А, как же, ясно дело, золото... Оно и есть, брат. И шибко богатое, не хуже, чем на моём запасном ручье. На глаз около золотника тут, без учёта самородка.

В самую россыпь угодили, — довольно ухмыльнулся Парфёнов, — говорил тебе, что чую я ево, проклятое. Сквозь землю чую! — радостно засуетился, ссыпал пробу в чистую холстинку. — Теперь, брат, пойдёт дело, только шевелись. — Егор схватил свой лоток и стал мыть. Осторожно, медленно довёл шлих и заорал на всю округу:

— Золото! Золото! Ты только глянь! У меня ещё больше. Неужели глаза не брешут?

— Чево им брехать. Завтра проходнушечку-американку сварганим — и пойдёт дело. Нет, запамятовал. Не станем проходнушкой заниматься, отправимся за харчами.

Потом поблизости земляночку выроем и, Бог даст, намоем золотишка... помнишь, говорил, когда Верка прибилась? Что не минуть нам фарта. Вот он и объявился...

Возбуждённые старатели перемыли лотками весь поднятый из шурфа песок, уже затемно Парфенов остановился, взвесил на руке добытое золото.

— Около четверти фунта потянет, лиха беда начало.

Ночью долго не мог угомониться. Опять ели жаренных на углях хариусов Верка хрумкала головы, — с голодухи приноровилась есть рыбу, а поначалу воротила нос.

Игнатий опять ушёл в воспоминания.

— Вот на таком же ключике, открытом мною, случилась в давние годы истинная беда, — он тяжко вздохнул и сел к костра, ссутулив плечи, загорюнившись, — по доброте своей в Зее хвалился дружкам удачей, и толпы копачей-хищников хлынули весной на мой ручей.

А следом Верхне-Амурская золотопромышленная компания послала горную разведку с заданием застолбить в свою пользу новую россыпь.

Угодила к нам эта разведка в самый разгар промывки и давай столбить ручей! Прогонять нас. Взбунтовались старатели, немедля повязали чиновников и вернули им россыпь — выпоротой.

— Как это, выпоротой, — поинтересовался Егор.

— По неписаным законам копачей, все захваченные на месте служащие золотопромышленной компании, имеющие намерение застолбить уже открытые хищниками богатые площади, получали по триста ударов палками, но зато, возвращались к своим хозяевам с добытыми сведениями о существовании золота.

Жалко мне досель тех пятерых услужливых бедолаг, но, что я мог один поделать супротив стихии старательской. Ить, промышленники из рук рвут прибыток, нагло обворовывают, дурят бумагами простых людей.

Конешным делом, малость переборщили дружки-ребятки, едва не отдали Богу душу после порки, отлежались малость и привели большой отряд стражников. Копачи было сунулись к ним, а стражники залпом из винтовок по людям... шестеро полегло насмерть, человек десять поранило...

Вот так-то, брат... Чую свою вину в этом... А компания всё же отбила россыпь, потом захватила весь район, а мы побрели дальше в тайгу: горе мыкать, шурфики бить, спасаться от предпринимателей и арендаторов дармового труда — истинных хищников и воров.

С той поры боюсь я указывать людям добытные места. Завсегда смерть рядышком с золотом бродит, в могилку за руку сводит... Эх-ха-ха-а... Вот нашли мы хорошую россыпь, — Игнатий прилёг в балагане и прикрыл ладонью глаза, — другой бы на моём месте дом купил, хозяйство завёл, а у меня этого в мыслях сроду не было...

Отпляшу зимой «камаринскую», погульбаню с девками, порадуюсь их щедростью, а потом опять сунусь через Фомин перекат. Оставь силой на год в Харбине — от скуки загнусь. Так думаю, что русский человек не может обходиться без лихости.

Всё ему надо испытать, везде лезет без спросу: в драку ли, в места неведомые, войну ли воевать — нету страху, и всё тут! Шибко неугомонный, любопытный и широкий душой народище. Без простору не могёт жить.

А в этом-то сила ево и слава. Поболе бы ему сплочённости против гавканья и кусанья мелкого хунхузья, помене пьянки и мору от неё, ясно дело, куда бы лучше жили. А так, всю дорогу с похмела, дети от спирту убогие родятся, это я на приисках давно примечал.

Так ить можно, со своей широтой души, вовсе на нет пропасть. Кто же будет работать и жить на этой земле? Негоже-е...

— Я уж думал совсем не пить, — откликнулся Егор, — ничего нету в этом хорошего. Голова болит, вялый, дохлый. Нет, я пить не стану. Без этого жить сладко...

Столбы лабаза были густо посечены медвежьими когтями, слезами накипела липкая смола. Не раз фыркали от досады пришлые звери, пытаясь достать припасы, вытоптали и взрыли под деревьями мох до земли. Наведался мишка и в землянку, легко выломав дверь из жердей.

— Вот хунхузьё! — выругался Игнатий. — Ить нарвётся на пулю, разбойная душа. Ты поглянь, от дури зубами нары погрыз. Ну, погоди, ясно дело!

Сшили новые сидоры из вьюков, нагрузились харчем и подались назад. На третий день копали землянку невдалеке от последних шурфов. Сделали её чуть просторней, дымоход от камелька завершили обрезком пустотелой двухаршинной лиственницы.

Тяга сразу стала отменной, дыму вовсе не было внутри жилья. Потом взялись ладить проходнушку. Ручей выше шурфа перекрыли плотинкой из брёвен и камней.

Из получившегося озерка по жёлобу неслась быстрая струя и падала, с разбегу, в проходнушку на плетёнки из ерника. Под ними уложили куски ворсистого полотна.

Связанная из тёсаных плах американка стояла под крутым наклоном. Для пробы вынули из стенки шурфа три сидора золотоносного песка, высыпали под струю воды. Она быстро скатила по коврикам из лозы мелкие камешки и лёгкий песок, тяжёлое золото просаживалось вниз и копилось у поперечных планок на полотне.

Над шурфом установили ворот для подъёма песков, деревянные рукоятки ворота насквозь врезали ласточкиными хвостами через толстое бревно, сплели две большие корзины. Заготовили штабель крепёжного леса.

Ствол шурфа обвязали срубом и заложили первую рассечку — горизонтальный ход от забоя ствола. Кайлили впересменку и таскали наверх тяжёлый песок.

Горка его вырастала у проходнушки, подхватывали лопатами и бросали песок в светлую струю журчащей воды; густая муть плыла вниз по ручью, забивая ямки вязким илом.

Вечером делали первую съёмку золота. Промывали лотками тёмный шлих с ковриков в искрах многих жёлтых крупинок. Бережно сушили их на тряпице.

— Ого-го! — взвесил Игнатий на руке добычу. — Три четверти фунта, а то и фунт! Хороший зачин, — ссыпал подсохшее и отдутое от мусора золото в кожаный тулунок.

Потекли однообразные дни. Егор свыкся с тяжёлой работой, добывал в забое пески, выкатывал студёные валуны, крепил за собой рассечку брёвнами. Из-за небольшой мощности золотоносного пласта горная выработка была низкой.

Стоять в ней приходилось на коленях, передвигаться к стволу шурфа — на четвереньках, волоча за собой на постромках деревянное корыто — потаск, нагруженный песками. Приучился работать впотьмах.

Жутко было ощущать себя заживо погребённым, кругом мрак, холодная сырость и капель воды. Когда Игнатий подменял, Егор вылетал из шурфа, как нечаянно оживший мертвец из могилы, неуёмно восторгаясь земной красотой.

Кожаный тулунок Игнатия медленно тяжелел, наливаясь добытым богатством. Егор нетерпеливо взвешивал его на руке, ковырялся внутри, разглядывал причудливые золотины.

После этого, забывалась усталость и начинающий старатель тешил себя мечтами, как заявится к Марфушке франтом на автомобиле или, в крайнем разе, на борзой тройке своих лошадей.

Изредка Парфёнов устраивал выходные, приискатели шили наколенники, сагиры из шкуры сохатого, убитого Егором на охоте, латали одежду, отсыпались и на следующий день опять лезли в мокрый забой.

Поначалу воду откачивали помпой, искусно сделанной Игнатием из ствола лиственницы. Внутри него ходил деревянный поршень с мудрёным клапаном, нехитрый механизм приводился в действие рычагом, вроде колодезного журавля.

Из-за жарких дней мерзлота стала быстро оттаивать, вода теперь проворно сочилась в шахту и поднялась до колен. Насос уже не справлялся, а однажды прососал лазейку целый ручей, хлынул внутрь, подмывая стойки. Игнатий едва успел ретироваться из затопляемого шурфа.

Созревшее лето осыпало пойму цветами, поспела морошка на болотных кочках и сладкая ягода жимолость. Верка, от скуки, лазила по тайге невесть в каких далях, иной раз пропадала по нескольку дней.

Ворочалась сытая, научилась, всё же, добывать пропитание. Люди в охотку ловили хариусов, во множестве населявших ручьи, ели их солёными, жареными, варёными, печёными и вялили впрок.

Егор навострился таскать рыбу на удочку, обмотав крючок шерстью собаки. Иногда попадались крупные ленки, но чаще сильные рыбины обрывали леску из конского волоса.

Старатели заложили ещё два шурфа подале от воды, перетащили вверх к ним проходнушку. К осени истрепались, устали, обросли дурным волосьём, но два тугих мешочка важили фунтов по десять каждый. Хранились они под старым выворотнем невдалеке от землянки.

Вскоре ударили первые заморозки. Опытный старатель сразу прекратил работы. Утащили в тайгу разобранную проходнушку, порушили плотинку, устья шурфов заложили крепёжным лесом, а сверху навалили валуньё.

Только опытный глаз мог теперь заметить укрытые дёрном отвалы эфелей — промытых песков. Вернулись к первой землянке и пустому лабазу. Сколько раз за лето Егор приходил сюда за харчами, нагружал тяжёлый сидор и топал обливаясь потом, вихлявой тропинкой вверх по реке.

Всё кругом стало привычным, тайга уже не страшила его даже ночами. Он многому научился за это лето. Рыбалка и охота, тяжёлый изнуряющий труд взрастили из юнца настоящего мужчину.

Сквозь обветшалые одежды выпирали налитые силой мускулы, курчавая русая бородёнка и усы делали Егора совсем взрослым. В движениях, характере и даже разговоре ощущались повадки матёрого Сохача, сам того не замечая, Егор подражал бывалому приискателю во многом.

Парфёнов решил отдохнуть пару дней, а потом уж выбираться с Гусиной речки. Идти обратно он надумал кружным путём, об чём и поведал Егору в самый последний момент.

— Пойдём, брат, на речку Джеконду. Это совсем недалеко отсель. Там рядом живёт якут Маркин, там же обещался Степан нас поджидать. К Джеконде дня три ходу. Закупим связку оленей, а ишо якутских лошадей под сёдлами.

Ноги бить до Тимотонских приисков — не велика радость. Надо спешить, — засобирался Игнатий, — коли застигнут холода, не выдюжим, одёжка не позволит. Там меховые парки закупим, торбаза. У Маркина всё всегда имеется.

— Так и не сходили на твой ручей, — посетовал Егор.

— Следующим разом сходим, это вовсе не далеко отсель. Место про запас надо всегда держать. Чё, мало тебе десяти фунтов?

— Хватит, хватит! Для первого раза, куда как много. С избытком. Не знаю толком, чё с ним делать стану.

— Я научу. Часть обменяешь на деньги, часть, до поры, зароешь в укромном месте, а немного в тулунке при себе держи. А потом утечёт оно — глазом не успеешь моргнуть.

То, что тебе досталось, иной артельке за сезон не взять. Это и есть фарт. Удачливый ты будешь в жизни, если на тропах не убьют, не сопьёшься или не пропадешь в тайге. Дюже удачливый...

Утром третьего дня выступили. Парфёнов вёл по одному ему ведомым приметам через сопки и долины.

Егор был не уверен, что отыскал бы самостоятельно золотой ручей в этой нехоженой тайге, доведясь вернуться. Свой путь отмечал затёсками на деревьях, чтобы не блудить, если занесёт нелёгкая опять в эти места.

Осталось идти совсем немного, по словам Игнатия, когда он оступился на крутой осыпи и полетел к речушке на острые камни.

Егор кинулся следом за приискателем и тоже загремел, судорожно цепляясь за кусты. Игнатий лежал у воды несуразной куклой и стонал.

— Всё, брат, отбегался. Ясно дело со мной. Ногу поломал. Погляди-ка, чё там стряслось с ей... Хрястнула, как сушина.

Егор снял с него драные ичиги, задрал штанину. Из ноги торчала кость. Рука подвернулась, и на глазах пухло плечо в суставе.

— Сломал правую ногу, плечо вывихнуто.

— Ой, брат, беда-а... Чуял я её, потому и сговорил тебя идти со мной. Выправляй плечо и накладывай лубки на ногу. Да бегом на Джеконду! Пущай Степан за мной на оленях едет.

— Я не знаю, как вправлять, — пробрал Егора жалостливый озноб.

— Вправляй живо! Я терпеливый, снесу.

Левая рука под долгий стон Игнатия хрустнула и стала на место. Как мог, вправил Егор липкую от крови кость, обмотал рану тряпицей и привязал к ноге две скрепляющие палки.

Игнатий потел от боли, вращал глазами и поучал, что надо делать при переломах. Егор перетащил своего учителя на сухое место под берег, натянул кусок полога, долго крушил сухостой, стаскивая дрова для костра. Парфёнов окликнул стонущим хрипом.

— Если Степана на Джеконде нету, дуй к Маркину и попроси, чтобы сам приехал за мой. Не бросай меня, Егор, Богом молю!

— Да ты что, спятил?! Как же я тебя брошу?

— Степан не должен подвести. Иди к слиянию этой речки с Джекондой, затески для памяти руби. Тут вёрст пять, не боле осталось. Дом Маркина ещё столько же вниз по реке. Коли меня потеряешь — стреляй, я отвечу из винчестера. Да Верку мне привяжи. Ох-х! Верка-а-а... наделал я делов. Однако, пропадать буду.

— Не помирай ране срока, — прикрикнул на него Егор. — Тулун с золотом свой тебе оставлю, чтобы не таскать тяжесть зазря.

— Оставь в камнях, никуда не денется. Схорони, тут у реки всякий народец бродит, наткнутся на меня — и всё, мой тулун совместно запрячь. Ох, Гос-споди-и! Болит-то как. И кровь не унимается. Скорей иди!

Егор бегом кинулся вдоль речушки, скользя на камнях и рискуя свернуть себе шею. Изредка делал затёски в приметных местах, чтобы не потерять Игнатия в путаном чертоломье сопок, лесов, рек и бессчётных ручьёв. К берегу Джеконды вылетел, хрипя и падая от усталости.

С полверсты ниже по течению реки мирно вился дымок из островерхого чума, паслись олени. Силы сразу покинули Егора: он тяжело брёл туда по звериной стежке, хватал из луж пригоршнями воду, охлаждая запаленное горло, путаясь в голубичнике.

Первой его увидела диковатая жена Степана. Крикнула что-то по-своему. Откинув шкуры, вылезла из чума Нэльки.

Она долго глядела на петляющего человека, не узнавая в грязном, изодранном и бородатом незнакомце с сумасшедшими глазами и разинутым ртом румяного и красивого напарника своего «Игнаски».

Он что-то хрипел на ходу, махал руками, как шаман, указывал назад. Предусмотрительная мать Лушки уже сняла с вешал бердану и дернула затвор.

— Игнаха-а... Игнаха-а-а там. Там!

Наконец они почуяли недоброе. Лушка подскочила к идущему, всмотрелась в его распухшее от комарья лицо и удивлённо спросила: — Игорка?

— Игорка, Игорка, — подтвердил он. — Игнаха ногу поломал, — чувствуя, что его не понимают. Егор поднял с земли палку, показал себе на ногу и переломил деревяшку.

От хруста обе женщины вздрогнули. Лушка уронила руки.

— Сколько аргишить к Игнаска?

— Верст пять... близко... вон у той сопки лежит. Рядом.

— Рятом... А-а-а! Рятом-рятом! — она бросилась с маутом за оленями.

Двух рогачей запрягли в нарты. На всякий случай Нэльки взяла ещё ездового учага. Довольная, взгромоздилась на него и радостно улыбнулась Егору.

— Ходи к Игнаска... Ногу ломал — хоро-о-осо-о! Будет чум с бабой зить. Кочевать будет. Собсем хоросо-о... Горот бегать не нато.

— Чего уж хорошего, — хмыкнул Егор, — он ить чуток не убился, а ты запела — хоро-о-осо-о.

— Как плохо? Баба есть, лечить мало-мало будет. Шаман прыгай шибко, духи Игнаска помогай... олешку резать будем, мясо много кушай. Всю зима кушай сладкий мяса. Как плохо? Шибко хоросо-о.

— Отец твой где?

— Маркин ходи, порох свинец покупай, чум приходи, вечером.

Пустые нарты бились о кусты. Егор шёл следом тяжело, едва поспевая за говорливой всадницей. Она умостилась почти на лопатках учага в красивой деревянной сиделке с лукой из рогов оленя, обшитой камусом — шкурой с ног сохатого.

На ногах у Нэльки расшитые бисером торбаза, чёрные волосы заплетены в косы. В правой руке — длинная палка, Нэльки изредка тычет ею в мох, удерживая равновесие. Парфёнов говорил, что шкура перекатывается по крупу оленя и новичку очень трудно усидеть на нём.

Личико Нэльки миловидное, несмотря на смуглость и скуластость, глаза весёлые и простодушно добрые. В зубах деревянная трубка из корня берёзы. Щекочет нос Егору запах крепкого табака.

Сам он ещё курить не пробовал, да и не было к этому тяги. Табачное зловонье в доме Якимовых, где курили сразу трое казаков, было до тошноты противно.

Впереди колыхался дымок костра. Игнатий безвольно лежал на спине, откинув перевязанную верёвкой ногу, и жалостливо смотрел на подошедших спасителей. Верка поскуливая сидела в стороне на привязи. Луша спрыгнула с оленя.

— Игнаска-а... Совсем сдох? Да? Луска увидал и лезишь, — кокетливо улыбнулась она.

— Я те пошуткую, девка, — хрипнул Парфёнов и утёр рукавом обильный пот со лба, — не время счас шутковать. Вези к матери, пущай ногу правит и как следует крепит в лубки. От беда-а... чё же делать теперя? Куда гожусь такой, ясно дело!

— Лушка вон говорит, — взялся успокаивать Егор, — что всю зиму оленятиной тебя станет кормить. Залечит к весне.

— Они сами впроголодь. Лишний едок в семье. Ну, брат, вот и влип. Ясно дело, зимовать надо тута.

— Не убивайся Садись-ка на нарту, счас мы тебя потихоньку везти будем, — поднял Егор отяжелевшего и сникшего приискателя, уложил на нарты. — Лушка, гони рысаков!

Нарты запрыгали по камням, болотным кочкам и лесинам. Сквозь зубы лежащего рвались матюки с молитвами-заклинаниями:

— Го-с-споди-и, за что же такое... боле сроду в тайгу энту ногой не ступлю. Будь оно проклято, всё золото. Ах! Ух-х! Лушка, ясно дело, потише! Моченьки нету терпеть. Егор, в сидорке моём для такого случая спирт остался, дай скорей хлебнуть, сдохну от боли.

Ох ты, собака... Как мозжит, чую, кости скребутся. Ить надо же так угодить. Птичка, ёшкина вошь, летать надумал! Ой, братцы, не могу! Остановите чуток дух перевести. Это же казнь смертная так тащить по кочкам. Изверги! Верхом на оленя посадите!

— Не сдюжит тебя олень, — отговаривал Егор, цепенея от криков, — на, хлебни ещё спирта.

К чуму добрались уже в сумерках. Мать Лушки захлопотала над больным, вправляя кость, накладывая тонкие дранки. Пьяненький Игнатий молол языком всякую чушь, орал от боли и ругался. Из его криков узнал Егор, что мать Нэльки зовется — Ландура.

В переводе на русский это означает — Ужасная Собака. Кто дал такое имя женщине и за какие грехи, он так и не разобрал. Ландура не обижалась, а наоборот довольно приосанилась.

Когда она всё закончила, Парфёнов быстро успокоился, тяжело вздыхая, попросил вдруг вынести из чума Ваньку. Малец, крепкий и шустрый, запустил ручонки в его бороду и вырвал изрядный клок.

— Ах ты, лешак! — вскрикнул от неожиданности Парфёнов. — Отца родного за бороду трепать! — а сам лыбился и тянул к нему свои узловатые лапищи.

Ванька уверенно расселся у него на груди, мусоля кусок пресной пышки, посверкивал быстрыми глазёнками, выискивая мать, махал ей руками. Лушка цвела...

Достала из котла мясо, свежие пышки лежали горкой. Младшая сестра и два братишки Нэльки озабоченно бродили вокруг чума, помогая старшим: то приберут на положенное место оленьи уздечки, то поднесут дровишек, то отгонят от жилья оленей, то смотают маут поровней.

Проявлялась в них хозяйская хватка кочевников, закалившихся в борьбе с дикой и суровой природой. Бренчали на мари колокольчики, монотонно и убаюкивающе клокотал перекат Джеконды. Егор засыпал.

В тусклом свете зыбкого рассвета к тунгусскому стойбищу осторожно вышли пятеро вооружённых людей. Верховодил ими крепкий усатый молодец. Виновато забрехали собаки, проспавшие ранних гостей.

Разбуженный их лаем, вскинулся от костра Егор. Хотел сунуться в чум и упредить Игнатия, но пришлые уже стояли рядом. Чего греха таить, струхнул Егор изрядно от их молчаливой уверенности и спокойствия. Коренастый вожак вскинул твёрдые глаза на парня и промолвил:

— Кто таков? Из чьих мест?

— Вольный старатель, — неожиданно для себя гордо ответил Егор, разглядывая круглолицего незнакомца с вертикальной морщиной через лоб, меж насупленных бровей.

— Один, что ли, тут? — не унимался свалившийся на голову человек, снисходительно улыбаясь от слов парня.

— Со товарищем на пару. Ногу обломал в курумнике. В чуме отлёживается.

— Рожин, поглядим, кто там, — крепыш открыл завешенный шкурой вход и скрылся в чуме.

К этому времени совсем развиднелось, знобкий утренник щедро посеребрил инеем обмершие травы. Вдруг из чума саданул вопль Парфёнова:

— Неужто ты, Вольдемар! Ясно дело! А ну, волоки меня со шкурой к свету.

Егор недоумённо выставился на выползших из тьмы жилья мужиков. Игнатий радостно повернулся к Егору:

— Ты поглянь, кого встрел! Это же спаситель мой, Бертин. Как тебя понесло в эти края, Вольдемар?

— Долгая история, — Бертин взбодрил костёр, подложил дровец, — а тебя-то, как угораздило ногу поломать?

— Промышляли с напарником... с осыпи кувыркнулся... Беда...

Люди рассаживались у огня, доставали из сидоров припасы и подвешивали над пылом свои котелки. Лушка ставила варить мясо, хлопотала вокруг мужиков, позванивая медяшками на вышитой бисером одежде и покуривая на ходу ганчу, маленькую оловянную трубочку с длинным деревянным чубуком.

Парфёнов с Бертиным расслабились в тихой беседе встретившихся нечаянно друзей, Егор подсел рядом, снедаемый любопытством, уж больно неожиданно явился человек, о котором с такой теплотой поминал Игнатий. Вольдемар попивал чаёк и неспешно рассказывал:

— Когда мы расстались после освобождения из тюрьмы, я воевал в партизанском отряде Иванова, а в апреле двадцатого года направился в экспедицию на правый берег Амура, где прокладывал телеграфную линию для связи Приморья с Советской Россией.

Один знакомый сообщил мне, что моя жена ушла пешком из Охотска в Якутск с двумя маленькими детьми. Да ты её, поди, помнишь, Игнатий? Жил ведь у нас одно время.

— Как не помнить, — вскинулся Парфёнов, — рисковая и добрая баба.

— Так вот... она неделю как родила и вдруг получила ложное известие о том, что меня расстреляли. Чуть не пропала от горя. А потом ей сон приблазнился. С мукой было плохо, а ей во сне старуха подаёт фунтов пять крупчатки. Она уверилась, проснувшись, что мука — это я ворочаюсь живой.

Жить как-то надо было. Японцы забрали всё золото и пушнину, вот она и снарядилась. Салазки из нарт сделала и весной за триста пятьдесят вёрст вдарилась с мальцами на руках. Так и тащилась по раскисшим снегам через бездорожную тайгу.

Старик-ламут ей маленько помог, путь указал. Как дошла в Якутск, весточку мне прислала, верила сну своему. Я отписал письмо, а после окончания работ в экспедиции стал пробираться к семье в Якутск. Ехал на оленьих нартах с эвенками.

Они мне рассказали в дороге, что в одном из притоков реки Алдан пришлые старатели мыли золото. Ещё раньше мне толковал об этом же один дружок на Амуре. Всё это запомнилось, ведь, я же старый горняк, хотелось найти россыпи.

В Якутск заявился в японской шинельке, в японской шапке и в коровьих торбазах. Худой и измученный донельзя. Жена-матушка сшила мне новое бельё, гимнастёрку, брюки. В губвоенкомате сразу получил назначение заведовать артскладом и оружейными мастерскими.

Набивал патроны пулями, исправлял пулемёты и винтовки, делал железные печурки. Кругом банды лютовали, хватало работы. Да тут ещё, опосля «эшелона смерти», шум в голове открылся страшенный, такие боли — света белого не видел.

Матушка меня компрессами отхаживала и порошками. Отлежусь да опять бегу на работу. В прошлом году встретил в Якутске Марьясова, он и рассказал мне, что золото по Тимптону пробовали мыть эвенки ещё в 1912 году.

Вести об этом дошли к Опарину. Золотопромышленник незадолго до германской войны отправил сюда экспедицию.

— Знаю, я был в этой экспедиции и Марьясова, как облупленного, знаю, — прервал рассказчика Игнатий, — дальше что?

— Ну, раз знаешь, — оживился Бертин, — то должен помнить, что нашла наша экспедиция признаки золотоносности и прекратила работы из-за начавшейся войны.

— Не совсем так, — загадочно ухмыльнулся Парфёнов, — кто нашёл признаки, а я нашёл россыпь да Опарину кукиш с маслом поднёс. Потом я сюда приходил ишо со Стёпкой Флусовым от Зеи. Ковшовым паромом мыли по Томмоту, тяжёлая работа, занудливая.

— А про экспедицию пятой армии слыхал? — сощурился Бертин.

— Как же... Марьясов довёл одну из партий, и самого чуток не кокнули...

— Так-так... Да я вижу, что ты осведомлён не хуже меня об этих краях. Эта банда Алексеева, по сведениям эвенка Гаврилы Лукина, по кличке Ганька Матакан, кружится где-то рядом.

— И Ганьку знаю, у Матакана нюх на тайгу звериный, как он дорогу находит и по каким приметам — диву давались все. Ну, а как же ты сюда угодил, Вольдемар, в вольный поиск ударился?

— После всех сведений о золоте Томмота, я решил, что им надо заняться серьёзно. Сейчас у нас страна бедная. Обратился к руководящим работникам «Якутсовнархоза» и предложил отрядить поисковую экспедицию в этот район.

Выступил с таким предложением на первой якутской партконференции и написал в газету статью. Потом организовал трудовую артель.

Отпустил нам продуктов и снаряжения на одиннадцать тысяч рублей под будущее золото Наркомторгпром. Условия такие — мы должны делать заявки о найденных россыпях в его пользу, а артели будет предоставлен лучший участок под разработку.

Собралось нас в артель и пошло сюда девятнадцать человек. Были старые копачи и уволенные в запас красноармейцы дивизиона ГПУ. От Наркомторгпрома приставили в артель, для контроля за расходом отпущенных средств, вон того человека.

Бертин кивнул головой на сидящего в издальке мужика.

— Из Якутска выбрались санным путём в марте. Поскольку тут ещё бродили шайки бандитов, нас хорошо вооружили винтовками, гранатами и револьверами. До Джеконды ехали на лошадях, а тут, с помощью Григория Маркина, заарендовали у эвенков семьдесят оленьих нарт.

Пробивались по снегам с ночными караулами и разведкой. На речке Орто-Сала нас пристигла распутица, олени вязли в раскисшем снегу. Глубоченный снег был в этом году, небывалый. Даже зверьё всё откочевало из этих мест от бескормицы.

— Орто-Сала?! — оживился Парфенов. — Был я на этой речушке. Там чуть грех на душу не взял, едва не придушил горного инженера Иванова в одной экспедиции. Это ишо вовсе в давние времена стряслось. Зверь был истовый. Дальше сказывай, чую, холодеет сердце в груди от предчувствия. Дальше?




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.