Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Часть первая. Золотые волки 8 страница



Го-го-го-го, — заржал Игнатий и ушёл к плотам. Вернулся с банчком спирта и свёртком в руках. По-купечески щедро одарил детишек леденцами, хозяйка молча приняла набор разных ножей, Степану протянул мешочек патронов и пачки табака.

Луше досталась цыганская шаль с кистями. Пировали на разостланных шкурах около костра.

Эвенки расспрашивали Игнатия о новостях, живо работали челюстями, обжигаясь, лопали с азартом свежину, взблёскивая остриями чёрных глазёнок, с любопытством разглядывали смешных длинноносых люча с медвежьей шерстью на щеках.

Егору мясо показалось пресным, он сказал об этом Игнатию и услышал, что эвенки подсолили мясо для гостей, а сами привыкли исстари не употреблять соль вовсе.

Звёздное небо мерцало меж веток спящих лиственниц, собаки ворчали и грызлись за кости, беспутная Верка уже взяла команду над покорными кобелями, щёлкала зубами, отнимала лакомство.

Егор позёвывал от сытости, с улыбкой поглядывал, как льнула Лушка к Игнатию, теребила за рукав, прислоняла голову к его плечу, мешая разговору. Мать её сидела нахохлясь, неодобрительно поглядывая на своё чадо, покуривала трубку. Игнатий заговорил о деле.

— Сколько оленей дашь под вьюки, Стёпка?

— Однахо, дюжину олешек дам.

— Мало, ещё пару прибавь. Мне надо больше оленей, — торговался Игнатий, — для двоих много харча везти.

— Два по десять дам. Хватит?

— Уговорились.

— Лушка вас проводит, потом вернётся назад. Сам хотел с тобой кочевать, Лушка не хочет меня брать. Зачем поп ей дурной имя дал? Настоящее имя девки — Нэльки, весна — значит.

Живое имя... мох растёт, солнце светит. Лушка — плохо. Зови девку Нэльки. Большая радость от весны всем. Нэльки! Зачем отца аргишить не хочешь брать, — и лукаво засмеялся.

Детишки скоро угомонились, поснули кругом на шкурах. Мать отнесла их в чум и сама осталась там, туда же подался пьяненький Степан. Напоследок он сказал, что Егор — бояттинан, значит — хороший человек. Егор умостился на шкурах у огня и сквозь дремоту поймал обречённый вздох Игната:

— Ну чё мне с тобой делать, прямо беда... ясно дело, пойдём, Нэльки-Лушка, пойдём поглядим на реку, не убегла ли ишо вся.

Она отозвалась журчливым хохотком.

Егор приоткрыл глаза и увидел их спины, гаснущие в ночи. Внутри сосанула застарелая болячка, припомнилась который раз улыбчивая Марфутка, он натянул на себя шкуру и поплыл в видениях сна.

...Марфа раздевалась в какой-то избе при людях и шла к нему, бесстыдно потряхивая грудью, ему было совестно перед народом, он не знал, куда подевать глаза. А она уже мостилась у него под боком на нарах, толкалась и шевелилась, отдавая почему-то запахом псины.

Егор изнывал мыслями: «Господи, срамно-то как, ить люди кругом», — но не стерпел и тоже обнял её, напрягся и проснулся... Рядом лежала примостившаяся Верка, сладко позёвывая и взмахивая хвостом. Егор озлился:

— Тьфу! Ты, зараза, двигай отсель, — отпихнул собаку рукой и перевернулся на другой бок.

Сон пропал. От реки доплывали тихие голоса, басок Игнатия курчавился смехом. Где-то во тьме бродили олени, взвякивали колокольчики, шумела река на дальнем перекате.

Егор отыскивал в небе главенствующие звёзды, складывал их в причудливые узоры, голову туманили неясные вопросы к самому себе: «Зачем ты явился в этот мир? Как жить намерен? Что толкает тебя в горнило испытаний от спокойной и размеренной доли? Кто я есть?»

Никто не отвечал и не собирался это растолковывать. Нужно самому доходить своим умом. Только в одном он был уверен накрепко, что без этих светлых и трудных краёв, где почуял себя вольным и гордым, ему уже не быть.

12.

Ветер притащил из-за гор мохнатую шкуру тучи. Встряхнул её с громом и светом молний и умчался куда-то. Дождь накатился валом белёсой мглы, сразу поглощая всё вокруг, захлёстывая людей и навьюченных оленей.

Путники спешно снимали поклажу, укрывали брезентовым пологом. Олени схоронились под навес елей, вздрагивая от медвежьей ярости грома и голубых всполохов страшного огня. Игнатий наскоро придавил брезент палками и тоже сунулся под ель к Егору и Луше.

С его одежды журчала вода, но в глазах горела привычная шалинка буйного восторга.

— От, ввалил он нам так ввалил! Ёшкина мама! Кабы муку не сквасить. Ясно дело, старый дурак, ить видал, что натягивает тучка, думал, обнесёт стороной, — Лушка неморгающе и любовно глядела на него и тихо улыбалась. По её щекам медленно ползли капли дождя.

Крупные и сильные струи хлестали по молодой листве на берёзах, топотали по земле, осекая поросль травы. Озорно хихикнув, Нэльки прижалась мокрым зверёнышем к Игнатию, обняла руками за крепкую шею.

— Согрей меня, амикан. Лушка совсем мокрый, как рыба...

— Тю-ю, дуреха, нашла время... не терзай вон завидками парня. Отвяжись. Чую, доиграемся мы опять с тобой до приплоду. Гос-с-споди-и-и, прости грехи мои тяжкияа... З-забубённая г-головушка-а, до чево ж ты меня-а довела-а.

Егор, отвернувшись, дёргался от смеха.

Опустошённые тучи убрались насовсем за сопки, поморосили мелкие капли и стихли. Верка деловито отряхнулась, побежала куда-то по залитой водой звериной тропе.

Птицы разом взялись переругиваться с далёким и уже нестрашным громом, деревья, как живые, встряхивались от воды, качали освежёнными ветками.

Потревоженный муравейник закипел работой, а помолодевший приискатель удало обнимал свою мокрую княжну. Пронзительно и насмешливо заорала кедровка над их головами, атаман очнулся от своих дум и погрозил сварливой птахе кулаком.

— У-у-у, курва, расхлебанила глотку. Не пожалею на тебя для Веркиной услады патрона.

Кедровка ему не поверила, взобралась повыше на дерево и пуще заголосила, объявляя окрестной тайге о приходе людей. Солнце кочевало к ночёвью, и двигаться дальше не было смысла.

Затаборились, просушили одежду, подмокшие вьюки, Верка прихватила и нагнала под выстрел раззяву-глухаря, стремительно вывернулась из кустов, высоко вспрыгивая, ища глазами упавшую птицу, и радостно свесила набок язык, придавив её передними лапками.

Где-то ещё погромыхивало, а земля уже отогрелась от холодной влаги, туманила испарениями заходящее солнце. Игнатий барином сидел в пологе, вытянутыми губами дуя на обжигающий чай, поглядывал на Лушку, теребящую в издальке глухаря, и оправдывался тихим голосом перед Егором:

— Бедовая тунгуска, прямо страсть бедовая... и тут, брат, от бабья спасу нет. Нигде от них не схоронишься, изымут на свет божий. Хват девка... Гх-м... Ты уж прощевай старого дурака.

— А мне, что за дело, видать, у ней величие духа посильней твоего, — рассмеялся Егор.

— Эт точно сказанул... Охмурила меня на преклоне годов. Да ишо сына вон привела, не знаю, — радоваться иль в прорубь головой сунуться. А ить надо радоваться, как-никак, родная кровушка сыскалась. Теперь это — самый близкий мой человек.

— Как он там без матери будет, кормить же надо?

— Ежель в меня удался, на оленьем молоке не помрёт, оно шибко пользительное. Да уж вскорости доберёмся, отправлю деваху восвояси. С ней я и про золото забуду напрочь. Кстати, золото по-эвенкийски зовётся — могун. Грозное что-то в звуках этого слова и тревожное. Могун! Как колдун, слышится мне.

Луша проворно готовила ужин. Зардевшимся от пламени лицом изредка поворачивалась к фартовщикам и одаривала их кроткой улыбкой.

Егор отворачивался с видимым равнодушием, губы расплывались в ответной улыбке. Перед сном Игнатий спровадил его поглядеть оленей, не разбрелись ли... Когда Егор вернулся, они уже мирно спали в пологе.

Он покрутился возле костра, попил остывшего чая и, не рискнув спать на сырой земле, потеснил молодых. Лушка-Нэльки ворохнулась во сне и крепко прижалась к его спине. У парня тоскующе зашлось в груди, занемело, припомнилась Марфушка.

Она и позвала его в сказочные страны сновидений. Плясали там девки в ажурных чулках, гонялся за ним офицерик со шрамом во всю щёку и огромным маузером, а ноги ватно слабли и подступал ужас...

Полную неделю они кочевали в сторону закатов. Дни становились необъёмно большие, на ночь едва притемняло, и опять вылазило молодое, умытой росой солнце, оглядывая порядок в тайге.

Связки оленей то продирались через непролазную чащобу стлаников, то петляли по безымянным долинам ручьёв, вброд переходили речушки и взбирались на крутые сопки.

Егора всё больше ворожил этот необузданный простор безлюдной земли. Часами он мог глядеть с увалов на безграничную кипень лесов, хаос вздыбленного Станового хребта на горизонте, волнистую сглаженность сопок.

Где-то далеко горела тайга, когда ветер поворачивал в их сторону, наносило костровым дымком.

Игнатий уже не раз, останавливаясь на днёвку, проверял с лотком ручьи, бил небольшие езенки — пробные шурфики и, наткнувшись на мерзлоту, безнадёжно махал рукой. Куда вился караван оленей — было ведомо только ему.

Неожиданно похолодало и выпал снег по колено. Два дня квасили его ногами, потом в день потеплело и растаяло. Появились комары. Здоровенные слепни — пауты одолевали оленей.

Верку допекали они до истерического лая. Ландышным разливом отцвела брусника. Одним утром Егор привычно собрал оленей, начал их вьючить, но Игнатий позвал сонным голосом из полога:

— Не суетись, брат, пусть кормятся и отдыхают. Пришли мы на место, хотел я дальше по реке двинуть, да передумал. Если руки чешутся, иди наруби жердей для лабаза. А то медведи весь наш провиант сожрут.

Егор с радостью кинулся в тайгу, выбирая прогонистые лесины. К обеду натаскал целый воз жердей, набрал чайник воды и присел у костра. Игнатий вылез из полога, неторопливо обулся и уставился на огонь, выбирая из бороды сосновую хвою.

— Вот ить, ёшкина вошь, так привык к Лушке, что отправлять жалко, — он покачал распатланной головой и невесело улыбнулся

— Пускай остаётся.

— Не-е за столь вёрст переться ради бабы? Завтра — за дело, хватит прохлаждаться.

— В Харбин-то ходишь за чем? Тоже за этим.

— То — другое дело. Там роздых, широта натуры прёт, ясно дело. А эта же, вроде, как жена стала, да и малец без неё тоскует. Ить жалко ево; пущай едет с Богом. Лесу ты наворотил, нам и на землянку хватит.

Чай допивай, зачинаем иё копать вон он том сухом бугорке. Маленький ключик рядом с водой для чая, и скрыта будет от дурного глаза кустами.

— Неужели ещё может кто сюда забрести в такую даль?

— Х-хэх! А, как же... Для вольного старателя преграды нет, где хошь встретишь нашева брата. Сюда, конечно, не каждый сунется без вьючного тягла, но, что не бывает. Остерегаться надо... Верку бы не стерять, она дюже ушлая, не позволит врасплох сонными взять. Эй, Нэльки, вставай! Кормить мужиков пора. Эко разоспалась, ухайдакалась в путях-дорогах.

Из полога влезла заспанная Лушка, надела торбаза на ноги и скривила плаксиво губы.

— Тебе нато помогай могун искать. Отец ходи не ната.

— Тю-ю, девка, сдурела? — рассердился Игнатий. — Да мы счас, как начнём махать по разным сторонам, до осени не словишь... И ребёнок у тебя там. Завтра отправляйся. Как охота будет, летом прискачешь налегке. От морока, чё делать... хучь женись!

Лабаз рубили в глуби леса, саженях в двух от земли, на четырёх стоящих вразброд лиственницах. Первым делом Игнатий сладил лестницу, а уж потом взялся высекать зарубки на высоте и крепить в них жерди от дерева к дереву верёвками.

Крепкий настил обвязали жердяными стенами, а сверху соорудили крышу из корья и лапника. Кору с деревьев спустили до мезги, чтобы медведь не смог зацепиться когтями.

Проникнуть внутрь можно было только с помощью лестницы через квадратный лаз в центре пола. К вечеру стаскали и подняли харчи в новый терем. Игнатий насадил лопаты и кайла на берёзовые черенки, очертил по мху контуры будущей землянки. Вдвоём принялись копать яму.

— Видишь, угадали в талое место, мерзлота если пойдёт, пробьём кайлушками, а далее будет рыхлый наносник, — успокаивал Егора.

Лушка уже затемно позвала увлёкшихся строителей к ужину. Она не в меру суетилась у костра, стараясь угодить, видно, не хотела так скоро уезжать и ждала от Парфёнова снисхождения.

Лицо её было грустным и задумчивым. Игнат только вздыхал тяжко, отводил глаза и горько усмехался. Маялся, бедный, в потаённых думах.

На рассвете провожали её к отцу. Нэльки с длинным посохом в руке взобралась на ездового оленя, за спиной дряхлая берданочка с латаным прикладом. Игнатий подошёл, погладил Лушкину голову, обвязанную старенькой косынкой на затылке. Робко промолвил:

— Не убивайся шибко, ежели ишо прибегёшь, ожидай в землянке. Мы скоро вернёмся. Уходим вверх по реке.

Она вымученно улыбнулась и горячо зашептала.

— Приеду, Игнаска. Ванька привезу, буду с тобой аргиш делать. Варить мясо буду, могун тебе найду.

— Гх-м... Луне через две, не раньше. Ну, прощевай. Отцу, матери поклон от меня.

Лушка махнула рукой и ударила пятками учага в бока. Связки оленей с пустыми вьючными сёдлами-потками заспешили следом. Она ещё раз оглянулась за речкой и скрылась в густом подлеске. Игнатий и Егор продолжали копать землянку.

Стены обшили толстыми жердями, покрыли верх накатом кругляка потолще и засыпали землёй плотно её утоптав, чтобы не просачивалась вода. Парфёнов выбрал в реке плоских камней, замешал ил с песком и сложил в углу маленький камелёк.

Дым от него должен уходить через узкую нору, выложенную камнем, в стенке за жердями. Устье дымохода сладили над крышей из речных голышей. Егор заканчивал рубить нары, когда Игнатий затопил хитрую печку. Дым волной пополз в землянку, выгнал строителей наружу.

— Ничё-о, ничё-о, — мирно приговаривал перевымазанный в грязь печник, — счас подсохнет малость и загудит, ясно дело, ночь будем почивать в тёплых хоромах, вдоль реки старой травы нарви для нар, подушки из вьюков набьём.

Подвернётся какой сокжой или сохатый, поверх шкуру застелем, станем жировать инператорами.

Камелёк подсушил землянку и больше не дымил. Жарко горели в нём смолистые дрова, высвечивая через щели сидящих на нарах людей. В проёме двери висел кусок брезента, шевелившийся от тепла. Верка всунула в землянку нос, чихнула и убралась.

— Нечево тут делать, на улице не мороз. Охраняй хозяев, — забурчал Игнатий, — хучь выспимся седня от души. Это, брат, тебе не у костра, где одна сторона мёрзнет, а другая горит. Какое-никакое, а жильё.

Зимовать даже можно, ежель дверь связать. Завтра примёмся за работу, довольно лодырничать. Эту речушку я в прошлый сезон отыскал. Выходил к Тимптону уже с промысла, да не стерпел шурфик пробить. Есть в ней золото, только надо нащупать, из какого ключа вверху выносится россыпь.

— А твой ручей далеко, тот, что шибко Богатый?

— Неделю пешком грестись. Тута не возьмём, к осени сбегаем к нему. Там и шурфы не надо мучить, греби прямо из воды. Без добычи не вернёмся.

По этой речушке тоже постель-скала лежит неглубоко, не более двух сажен. Шибко маяться не придётся. С этова места по долине зачнём забирать вверх. Шурфики будем бить напротив впадающих ключей. Авось сыщется хорошая россыпушка.

— Речку-то как называют?

— Нюнняки, по-тунгусски это гусь. Значит — Гусиная река, в её верховьях есть на горе большое озеро, мне Степан говорил, что там, при перелётах, прорва гусей скапливается на кормёжке. Нюнняки... Мягонькое словцо, как гусиный пух.

Разницы нет от названий, было б золотьё. Муку приберегём, запас сухарей не извели. Дичина какая повернётся — не пропускай, навялим мяса. В реке хариуса полно, не пропадём с голодухи.

Потом лепёшки обучу тебя стряпать, хлеб печь, ягода вскорости поспеет, грибы расплодятся, их тут пропасть сколько, можно Китай прокормить, ежель все собрать и определить в дело.

Зря столько добра гниёт. Сокжои на них к осени отъедаются, как кабаны жирнющие. Патроны зазря не переводи, назад ведь пешочком топать, сгодятся они для добычи пропитания в путях. Не жалкуешь, что подался в бродяги?

— Не-а! Нравится мне тут. Охота, рыбалка... места, не тронутые человеком совсем. И золота за это не надо. На следующий год обязательно за тобой увяжусь.

— Не спеши загадывать... По осени могёшь сто раз передумать. Как буран прихватит иль голодуха, проклянёшь все охоты на белом свете. А может, и обойдётся, не всякий раз застигает беда.

Подбрось дровец в камелёк, — и спать... Заряженные ружья в головах покоятся, ножички в ножнах, ухо на взводе. беспокойная житуха, неприветливая. А ить, сладкая, зараза!

Егор набил печку, морщась от вырвавшегося дыма, заполз на нары. Игнатий уже посапывал, изредка взбрёхивала для острастки Верка, отпугивая ночные шорохи. Едва слышно ворковал колыбельную перекат реки...

Первый медведь учуял поживу и подошёл к белоногому лабазу, огромным гнездом неведомой птицы чернеющему высоко над землёй. Попрыгал, покарябал гладкие и липучие от смолы лиственницы, обозлёно хрюкнул и пошёл стороной от дыма из пугающей берлоги страшных пришельцев.

Верка учуяла зверя, мигом догнала и повисла у него на штанах. Медведь взревел от боли, яростно ломая кусты, попытался поймать вёрткую тварь, злую до остервенения и так больно грызущую зад.

Но, опахнуло зверя людским духом, он осатанело кинулся в тайгу, не обращая внимания на собаку.

Навьюченные котомками-сидорами из грубого брезента, лопатами и кайлами, путаной звериной тропой старатели подались вверх по реке. Вертя хвостом, впереди них носилась кустами чёрная собака, зубами щёлкая на лету надоедливых паутов.

Игнатий блудил глазами по открывающейся долине, заворачивал к устьям маленьких ручейков, оглядывался, прикидывал что-то и опять выходил на тропу.

К обеду немилосердно припекло солнце, выгоняя на лицо пот. Егор шёл сзади, поправляя на плече ремень винтовки, обмахивая рукавом мокроту со лба.

Парфёнов вдруг заспешил через болотистую низинку и, не останавливаясь, запрыгал по камням переката Нюнняки. Чуть выше по течению впадал широкий и гулкий ручей, бурунил по осклизлой гальке.

К устью подступил густой сосняк, по берегам ручья курчавился сплошной частокол кустового ерника. Парфенов снял со спины и прислонил к дереву винчестер, сбросил тяжёлую котомку, озабоченно вздохнул.

— Будем пробовать. Ключ вершиной гольцы подпирает, долина широкая, вон на том берегу выступает коренная скала, состоит она из золотосодержащей породы, так учёные люди мудрёно выражаются.

Под скалой — уловистое место для осадки золота и от реки, и от этова ключа. Завари-ка, брат, чаёк. Перекусим, а я пока покумекаю, где закладывать шурф, чтоб его водой не затопило.

Егор, отмахиваясь от комаров, собрал меж сосен сухих дровишек, запалил костёр на камнях и повесил чайник. Игнатий медведем трещал в ернике, бродил по долине. И поспел к заваренному чаю.

— Должно быть, «тинза ю». Чую нутром ево близость. Наперво копнём в этом ручье, второй шурф пробьём у той скалы за рекой. Издревле к ней прибой воды был, там и осесть должен — могун, ясно дело, — он торопливо глотал обжигающий чай, хрумкал сухарями и сушёным мясом.

Напоследок посмаковал пахучий ломтик копчёного тайменя и поднялся.

— Зачнём прямо тут. Этот сосняк вырос на давних наносах, будем пробиваться через них, — очертил лопатой на мху квадрат подальше от ручья и подозвал Егора: — Копай здеся, а я, чтоб тебе не помешать, пойду рыться под скалу. Так сподручней будет сразу в двух местах пытать судьбу.

Лопата с хрустом прошла через травянистый дёрн, оголяя проросшую корешками землю. Егор работал без остановки. Вскоре пошла смёрзшаяся галька, пришлось взяться за кайло.

Скрежещет лопата, выгребая скупо отбитое крошево, тюкает дятлом и звенит кайлушка, пауты безнаказанно грызут мокрую от пота спину начинающего — горбача, кобылки, хищника, копача, как не называют только подземных искателей счастья.

Игнатий зарылся под скалой уже до пояса, видно, попал на таликовое место. К вечеру Егор пробился кое-как до плеч, с непривычки измотался в тесноте шурфа.

С трудом обкайливал и выкидывал наверх тяжёлые валуны. Стиснув зубы, неистово долбил и долбил мерзлоту, не желая опростоволоситься перед старым приискателем.

На ночь разложили в шурфе костёр из толстых чурок — пожог должен отогреть забой. Парфёнов сокрушался по поводу своей зряшной работы: его шурф упёрся в большой гранитный валун, и пришлось рядом заложить новый.

Пожевав без аппетита, Егор провалился в сон. Не слышал, как Игнатий вставал и подкладывал дрова. Очнулся при свете солнца. Всё тело ныло от устали и боли, просило отдыха. Над устьем шурфа вился лёгкий дымок.

Игнатия уже не было видно — под скалой только мелькала лопата. Егор поднялся, хлебанул остывшего чайку и спрыгнул в яму. Сгрёб остаток углей, выкинул. От горячих стенок исходил едкий угар. Дно шурфа оттаяло на аршин, а потом опять зазвенела мерзлота.

Кончилась она внезапно податливым мелким галечником, пересыпанным красным песком. Егор сразу воспрянул духом и к обеду зарылся так, что стало неспособно выкидывать породу наверх. Пришёл на помощь Игнатий, спустив на верёвке к нему свой пустой сидор.

— Насыпай!

Дело пошло веселей. Егор крутился внизу, руками нагребал в сидор отбитую породу, шевелил кайлом слежавшийся галечник, поддевал его лопатой. К вечеру гальки стало меньше, рыхлый зелёный песок брался на полный штык.

Игнатий наверху радостно забалагурил, высыпая его отдельно в кучку у ручья. Затемно лопата уперлась в скалу. Шурфовщик зачистил дно, выбрался по верёвке наверх. Поколачивал озноб от холода и усталости. Парфёнов дружески похлопал по спине.

— Работать жадный, толк из тебя выйдет. Не терпится испробовать пески, но оставим до утра, счас не углядишь и смоешь шлих, — он загадочно подмигнул Егору и достал спирт. — По нашенскому закону первый зачин надо обмыть. — Слегка плеснул в шурф, — это духам местным на разговенье, — лихо опрокинул над раскрытым ртом банчок, — на, хлебни. Усталость, как рукой снимет.

В небе порошили снежинки звёзд. Большой костёр потрескивал и смаривал теплом гомонящих в пологе людей. Игнат рассказывал о своих похождениях, Егор с интересом слушал, изредка переспрашивал и сладко потягивался.

Подбодрённый его вниманием, бывалый скиталец всё больше увлекался, сам не замечая того, шибко прибрехивал, но так захватывающе говорил, что Егор зримо представлял, как Игнатий напоролся на тот сказочно-щедрый ручей, в прозрачных струях которого янтарной пшеницей светилось несметное богатство. Жадно торопил рассказчика.

— Дальше, дальше что? Когда хунхузы у фанзы засаду сделали?

Игнатий хлебнул чайку и прилёг.

— Когда при тебе, брат, тулун золота — становишься чутким зверем. Крадёшься неслышно напрямик, избегая дорог и людского жилья. Вот и я крался к той фанзочке, где мы с тобой Верку подобрали.

Умаялся в дороге, обносился, так мечталось раздуть камелёк и отоспаться. Да не суждено было... Тую фанзочку кругом в издальке обошёл, вроде тихо, нету никого.

Сунулся на лунную полянку, глядь, а над трубой марево дрожит от жарких углей в печке. Я прыжками назад! А тут они и вылетают из дверей, да с ружьями все, и ну палить вслед.

Видать, кто-то упредил, что я иду, намеренно караулили меня. Так во-от... заметался я меж сосен, ясно дело, заскачешь... огонь плотный, пульки рядом свистят, а я, как заяц на сенокосе прядаю на все стороны. Чудом не попали.

Когда в чащобу заскочил, одна зараза все же догнала, поцеловала в руку. А сзади топот... За дерево стал, жду... Ножик готовлю, пощады от их всё одно не будет, так хоть помереть собрался не задарма.

Не добегли чуток, поругались и несолоно хлебавши позавернулись. Я так и сел наземь. Рану кое-как тряпкой перетянул. И дай Бог ноги! Хунхузьё, брат, свирепый народец, лучше не попадаться.

Парфёнов обстоятельно завтракал, поглядывая на зелёную кучу песка у ручья. Рядом дожидался своего часа лоток.

Разгорался погожий денёк, обносило терпким смольём из соснового леса, над рекой таяли сугробы тумана. Егор нетерпеливо заглядывал в шурф, ковырялся в отвале породы, пропуская меж пальцев холодок земли. Игнатий подошёл, набрал полный лоток песка и утопил его в ручье.

— Стой и гляди, как надо брать пробу, — обернулся к Егору, опосля будешь сам промывать.

Он плавно качал лоток, смывая грязь и выбирая крупную гальку пальцами, глинистые комочки разминал руками. Отбегала вниз по течению густая муть.

На дне лотка оставалось совсем мало разноцветной отмытой породы. Игнатий работал уже осторожней и напоследок лихо крутанул, растрясая по ворсистому дереву мелкие зёрна шлиха.

— Пусто, ясно дело, даже знаков нету, — сокрушался промывальщик, — ясно дело, нет по этому ключу фарту.

— Как пусто?!

— А ты, чё ж думал, в каждом ручье золото водится, только копни и нагребай сидор? Не-е... брат, тут терпение требуется, величие духа.

— Дух духом, а работы дурной жалко.

— Ежели с первой неудачи киснуть зачнёшь, что ж дале будет? Ты это брось, парень. Теперь пойдём в мой шурф, ишо немного покопаемся, и должны пески выказаться.

Пробились к скале во втором шурфу. Игнатий промыл первую пробу и показал Егору в уголке лотка мелкие, как пшено, жёлтые соринки.

— Ну, вот, а ты в панику ударился. Есть золотишко, только маловато. Надо забирать подале вверх. Это мы куснули только хвост россыпи. Чем выше по реке, тем больше будет ево в пробах. Бери лоток, промывай, я буду глядеть.

Егор неуклюже крутил тяжёлый лоток в холодной воде. С первого взгляда — нехитрое дело, а выходило оно неладно. Смыл весь шлих в реку, не осталось на дне ни одного золотого значка.

Игнатий хитро прищурился, взялся обучать, показывая каждое движение, и к вечеру, закаменев от усталости спиной, парень, всё же, одолел верткую посудину. Заблестели реденькие искры золота и у него.

— Каждое утро хватай лоток и занимайся с им до упаду, — наставлял Парфенов, — нужно добиться, чтобы играючи всё получалось, вот так, — он набрал песку, крутанул в воде, качнул, тряхнул, слил муть и показал ошарашенному Егору готовую пробу.

— Вот это да-а... Ну-ка, ещё покажи.

— Гляди, вот так ево... раз, два, три и... готово!

— Фокусник...

— Ге-е... Эти, брат, фокусы своим горбом обретены, — он похлопал себя за плечом рукой, — потому и кличут нас горбачами, — довольный подался через реку к ночевью.

Егор набрал лоток, стараясь подражать движениям Игнатия резко его крутанул, дернул, растряс и... смысл всё подчистую.

— Тьфу! Пропастина. Ну, ничё-о... наловчусь. Ишо как наловчусь, ясно дело, — бережно промыл лоток, который зауважал с этого дня не менее, чем ружьё, собрал инструмент и пошёл на дымный столб разгорающегося костра.

Забирались по реке всё выше и выше, обследовали многие ключи. Золота стало в пробах больше, но было оно чешуйчатое, мелкое, не годилось для добычи. Шурфы били порознь. Егор уже втянулся, научился шерудить лотком не хуже Парфёнова.

Остервенело кайлил слежалую тысячелетьями гальку. Черенок лопаты обрезал накоротко, что позволяло стволы шурфов сузить до предела и быстрее учителя добираться к пескам. Чтобы не отрывать его от работы для подъёма породы с глубины, придумал нехитрое сооружение.

Недалеко от устья своего шурфа возвёл бревенчатые козлы, вкруговую через их вершину пропустил верёвку в шурф, привязал к ней сидор. Накидывал в него породы и тянул веревку. Груз тяжело выползал к свету, заходил на помост из жердей и опрокидывался.

Потом шурфовщик тянул за другой конец бечевы, опуская пустую тару назад. Парфёнов, когда увидел такое новшество, одобрительно крякнул и сделал у своего шурфа такую же тревогу. Работать стало легче.

Выше одного большого ручья в шурфах пропали даже знаки. Егор расстроился и плюнув на всё, ушёл развеяться на охоту. Без толку пролазил полдня, ничего не убил и припозднился, выспавшись в тенёчке под стлаником. Когда увидел весёлого Игнатия у костра, не сдержавшись спросил:

— Чему радуешься? Шурфы глухарями оказались, пустые. Удачи тут не будет, надо на твой ключ подаваться.

— Погодь, парниша, погодь, — он хитро улыбнулся и показал рукой на бревно у огня, — сядь, остынь чуток. То, что выше по течению реки нет даже знаков, о чём говорит?

— Шут его знает, — пожал плечами Егор.

— А говорит о том, что притащило всё золото в речушку из этова вот ручья с широкой долиной. По нему и надо идти, ясно дело. Скоро нащупаем россыпь, ясно дело, нащупаем. Могёт быть, и завтра.

Всё будет зависеть от глубины нанесённой породы. Я на сопку лазил и проглядывал ключ. Верстах в четырёх он раздваивается, вот там и заложим шурфики.

— Продукты на исходе, — засомневался Егор, да и разуверился в удаче. — Верка вон отощала, пойдём в землянку. Потом вернёмся и добьём шурфы.

— Не-е! Завтра. Если окажутся шурфы опять глухарями, двинем на мой ключик. Ежель сюда ворочаться, если не найдём золота.

— Ладно, согласный. Жрать охота, работёнка-то не из лёгких.

— Жрать, это мы счас сообразим. Я сегодня смолистого щепья припас целый ворох, будем зараз рыбалить. Чем думаешь, зря я из самой аж Манчжурии проволочную сетку волок, острожку прихватил. Люблю погонять харюзков. Днём-то некогда, надо работать, а вечерком можно побаловать.

Парфёнов насадил маленькую и острую острожку на тонкий черенок. Нагрёб в сетку с деревянной рукоятью кучу больших углей из костра, сверху положил смольё.

— Пошли, сымай штаны. Сумку прихватили для рыбы.

Он зашёл в воду чуть выше переката и медленно двинулся по тихой заводи, подсвечивая впереди себя горящим смольём. Отмытое дно было, как на ладони.

Егор с интересом топтался рядом и вдруг увидел стайку больших хариусов, вяло помахивающих хвостами и совсем не боящихся огня. Они стояли в затишке, сонные и безучастные ко всему. Игнатий выцелил одного и резким тычком проткнул его острогой.




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.