Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

УМСТВЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ



При первых проблесках цивилизации роль умственных способностей была немного выше, чем роль ручного труда. С развитием наук и промышленности эта роль взяла такой перевес, что значение ее нельзя не признать первостепенным. Труд темного чернорабочего приносит пользу почти только ему одному, между тем как плоды умственных способностей обогащают все человечество. В речи, произнесенной в палате депутатов, один социалист утверждал, что «нет людей, которые могли бы при реальных данных человеческого существования быть человечески равносильными ста тысячам людей». Напротив, очевидно, что такие люди есть: менее чем за одно столетие можно назвать, начиная со Стивенсона и кончая Пастером, целый ряд замечательных изобретателей, стоящих каждый в отдельности гораздо более ста тысяч людей и не только в силу теоретического значения изобретений, созревших в их умах, но также ввиду богатств, которые эти изобретения распространили по всему миру, и благодеяний, которые извлекли из них все трудящиеся. Если в день Страшного Суда дела будут взвешиваться по их действительной стоимости, то какой громадный вес будут иметь творения этих могучих гениев? Их открытиям обязана своим происхождением большая часть существующего в мире капитала. Английский экономист Маллок оценивает часть, которая должна быть отнесена на счет способностей небольшого числа выдающихся людей, в одну треть современных доходов Англии. Это небольшое число избранных одно производит гораздо больше, чем все остальное народонаселение. Историю цивилизации в действительности составляет только история великих людей, следовавших друг за другом в течение веков. Народы, не обладавшие такими людьми, не имели ни цивилизации, ни истории.

Даже не касаясь великих изобретений вроде паровоза и др., можно было бы назвать сотни изобретений, принесших пользу всем трудящимся. Некоторые изобретения, например, выплавка стали из чугуна по способу Бессемера, произвели переворот в промышленности и дали работу миллионам рабочих. До того цена одной тонны стали составляла 1.500 фр. и потребление ее не превышало 50.000 тонн. После упомянутого изобретения цена ее упала до 150 фр. и потребление увеличилось в двадцать раз. Сталь заменила дерево при постройке кораблей и камень при возведении больших зданий. Можно предвидеть, какие препятствия встретили бы аналогичные изобретения при социалистическом режиме, имея в виду оппозицию, которую они иногда вызывают со стороны организованных в корпорации ученых. Когда Бессемер познакомил со своим открытием в 1856 году Британскую ассоциацию преуспеяния в науках, оно было признано настолько неинтересным, что изобретателю отказали поместить записки о нем в отчетах Ассоциации.

Социалисты всех оттенков отказываются признать всю важность умственного превосходства. Маркс подразумевает под работой лишь ручной труд и отодвигает на второй план значение изобретательности, способностей, умение управлять делом, которые, однако, преобразовали мир.

Эта ненависть социалистов к умственным способностям довольно основательна, так как именно эти способности будут вечным препятствием, о которое будут разбиваться идеи социалистов о всеобщем равенстве. Предположим, что мерой, аналогичной отмене Нантского эдикта, которой социалисты, будь они у власти, очень скоро воспользовались бы, все выдающиеся умы Европы — ученые, артисты, промышленники, изобретатели, цвет рабочих и т. д. были бы изгнаны из цивилизованных стран и принуждены искать убежища на каком-нибудь необитаемом острове. Допустим еще, что они ушли бы туда без гроша. И все-таки, вне сомнения, этот остров, каким бы бедным мы его себе ни представляли, скоро сделался бы первой страной в мире по культуре и богатству. Богатство это вскоре позволило бы его владельцам содержать сильную наемную армию и вполне обеспечить свою безопасность.

КАПИТАЛ

Капитал обнимает собой все предметы, представляющие известную продажную ценность: товары, орудия производства, дома, земли и т. п. Деньги — только заменяющие их знаки, торговая единица, помогающая оценке и обмену различных предметов.

Для социалистов труд является единственным источником и мерилом ценности. Капитал — лишь часть неоплаченного труда, украденная у рабочего.

Было бы бесполезно терять время на споры по поводу таких воззрений, столько раз опровергнутых. Капитал представляет собой накопившуюся сумму физического и, в особенности, умственного труда. Именно капитал вывел человека из рабства древних времен и в особенности из порабощения его природой, и составляет теперь основной оплот всякой цивилизации. Облавы и преследования заставили бы капитал бежать или скрываться и тем самым убили бы промышленность, которую он перестал бы поддерживать, а затем, как неизбежное последствие, уничтожился бы и всякий заработок. Это прописные истины, не требующие никаких доказательств.

Польза капитала в крупной промышленности до того очевидна, что, хотя все социалисты и высказываются за уничтожение капиталистов, они почти не говорят уже об уничтожении самого капитала. Крупный капиталист оказывает громадные услуги публике понижением фабричных и рыночных цен предметов. Крупный промышленник, крупный представитель ввоза, большой магазин могут довольствоваться 5–6% дохода и продавать, следовательно, продукты гораздо дешевле мелкого промышленника и мелкого торговца, принужденных увеличивать цену своих товаров на 40–50%, чтобы покрыть свои расходы и просуществовать.

Такие повышения цен бывают иногда еще значительнее. Из одного документа, помещенного в нескольких газетах, можно понять, что стоимость предметов первой необходимости иногда учетверяется посредниками. Ограничимся одним примером: огородник, посылающий в Париж партию салата в 150 кг, получает неполных 10 фр. из 45 фр., составляющих приблизительно продажную цену публике на рынке. «Можно сказать, — замечает автор статьи, — что при покупке на парижских рынках съестных припасов местные потребители платят 5 фр. за продукты, которые производители департамента продают по 1 фр.». Легко понять, какую выгону получила бы публика, если бы крупные капиталисты могли захватить в свои руки торговлю съестными припасами, как они это сделали с торговлей готовым платьем.

В настоящее время прирост богатства и число участников в обладании им значительно увеличились. Можно судить об этом по следующим цифрам, взятым из одного труда, доложенного Статистическому Обществу и опубликованного в правительственной газете 27 июня 1896 года. Они дают очень интересные и, по-видимому, точные сведения, по крайней мере в общих чертах, как большинство цифр, приводимых статистиками.

Номинальный капитал французских рент, составлявший в 1800 году 713 миллионов, достиг в 1830 г. 4.426 миллионов, в 1852 г. — 5.516 миллионов и в 1896 г. — 26 миллиардов фр.

Число подписчиков на ренты, составлявшее в 1830 г. 195.000 человек, составило в 1895 г. 5 миллионов. Стало быть, сравнительно с 1814 годом, число лиц, живущих доходами, увеличилось в 25 раз.

Не следует, однако, забывать, что эти цифры лишены безусловного значения, так как одно и то же лицо может иметь и даже, по необходимости, имеет несколько листов процентных бумаг. Согласно выписке, которую я получил из министерства финансов, число подписок именных и на предъявителя составляло в конце 1896 г. 4.522.449, а не 5.000.000, как заявлено в докладе, про который я только что говорил. Конечно, несмотря на выводы упомянутого статистика, неизвестно, между сколькими лицами эти листы были распределены.

Число участников промышленных предприятий также все увеличивается. Акции поземельного кредита, принадлежавшие в 1888 г. 22.000 лиц, в настоящее время принадлежат 40.000 лиц.

Такое же раздробление усматривается и по отношению к акциям и облигациям железнодорожных обществ: они распределены между двумя миллионами лиц.

Мы скоро увидим, что то же явление наблюдается по отношению к недвижимому имуществу. Почти две трети Франции — в руках 6 миллионов владельцев. Леруа-Болье приходит к такому окончательному заключению: «Три четверти накопленного богатства и, по всей вероятности, около четырех пятых национального дохода — в руках рабочих, крестьян, мелких буржуа и мелких капиталистов». Зато крупные состояния встречаются все реже. Статистики определяют самое большее двумя процентами число семей, имеющих 7.500 фр. дохода. Из 500.000 ежегодных наследств только 2.600 превышают капитал в 20.000 фр.

Таким образом, капитал все более и более стремится к раздроблению между значительным числом лиц, и это потому, что он постоянно растет. Экономические законы хотя и действуют в данном случае согласно мечтам социалистов, но способы раздробления капитала очень отличаются от тех, какие восхваляются ими, так как наблюдаемое явление происходит не от уничтожения капиталов, а от изобилия их.

Можно, однако, спросить, что произошло бы при равномерном распределении между всеми всего существующего богатства известной страны и что выиграли бы от этого трудящиеся классы? На этот вопрос легко ответить.

Предположим, что по желанию некоторых социалистов, разделили бы 220 миллиардов, составляющих все состояние Франции, между 38-ю миллионами ее жителей. Допустим также, что представилось бы возможным реализовать это состояние в денежных знаках (что невозможно, так как существует всего лишь 7–8 миллиардов золота или серебра[113]), остальная же часть заключается в домах, заводах, землях и всевозможных предметах. Допустим еще, что при объявлении о предстоящем разделе цена движимого имущества не упадет до нуля в продолжение суток. При допущении всех этих несообразностей, каждый субъект получил бы капитал приблизительно в 5.500 фр., приносящий 165 фр. дохода. Нужно плохо знать человеческую природу, чтобы не быть уверенным в том, что неспособность и мотовство с одной стороны и бережливость, энергия и способности — с другой не сделают быстро свое дело и не восстановят неравенства состояний. Если вместо общего раздела ограничились бы разделом только крупных состояний и, например, конфисковали бы все доходы свыше 25.000 фр., чтобы распределить их между прочими категориями граждан, то доход этих последних увеличился бы лишь на 4,5%. Лицо, получающее теперь 1.000 фр. вознаграждения за годовой труд, имело бы тогда 1.045 фр. Из-за такой незначительной прибавки торговля и многие отрасли промышленности, которые дают возможность существовать миллионам лиц, были бы совершенно уничтожены. Разорение трудящихся стало бы, следовательно, общим, и судьба их была бы гораздо хуже, чем теперь.

Правда, в этом заключается одна только материальная сторона вопроса. Он имеет еще психологическую сторону, которой не следует пренебрегать. Вот чем возмущают и вызывают столько жалоб слишком крупные состояния: во-первых, их происхождение, зачастую основанное на настоящих финансовых грабежах, во-вторых, громадное могущество, которое они предоставляют своим владельцам, позволяя им покупать решительно все, до звания членов самих ученых академий включительно, и в-третьих, скандальный образ жизни, который ведут наследники созидателей этих состояний.

Очевидно, что промышленник, обогатившийся продажей по дешевой цене продуктов, стоивших до него дорого, или создавший новую отрасль промышленности (например, превращение чугуна в сталь), нового способа отопления и т. п., обогащаясь, оказывает и услугу обществу. Дело обстоит совершенно иначе, когда финансисты получают огромные комиссионные, создавая свое состояние единственно посредством размещения в публике целой серии займов неблагонадежных государств или акций недобросовестных обществ. Их колоссальные состояния являются лишь суммой безнаказанных краж, и все страны должны найти когда-нибудь способ (будь то огромные пошлины на наследство или специальные налоги) воспрепятствования созданию государства в государстве. Эта необходимость заботила уже многих великих мыслителей. Вот как высказывается по этому поводу Джон Стюарт Милль: «Право завещания — одна из привилегий собственности, которая может быть выгодно урегулирована в интересах общественной пользы; лучший способ помешать сосредоточению больших состояний в руках лиц, не добывших их своим трудом, состоит в установлении предела для приобретений по завещанию или по праву наследства».

Одновременно с раздроблением капиталов, что должно бы вызывать восторженное одобрение всех искренних социалистов, наблюдается еще сокращение доходов с капиталов, вложенных во все промышленные предприятия, между тем как заработок рабочих, напротив, постоянно повышается.

Арзэ, инспектор рудников в Бельгии, выяснил, что в течение тридцати лет при незначительном изменении расходов на эксплуатацию, составлявших около 38%, прибыли акционеров постепенно уменьшились более чем на половину, между тем как доходы рабочих значительно увеличились.

Исчислено, что в случае предоставления рабочим некоторых предприятий всех прибылей, каждый из них получил бы в среднем лишних 86 фр. в год. Впрочем, это продолжалось бы недолго. При таком предположении предприятие, предоставленное неминуемо управлению самих рабочих, скоро оказалось бы в затруднительном положении, и в конце концов рабочие стали бы наживать гораздо меньше, чем при нынешнем положении дел.

То же явление, т. е. увеличение заработной платы за счет процентов с капитала, наблюдается всюду. По словам Даниэля Золя[114], земледельческая плата поднялась на 11% в то время, как поземельный капитал понизился на 25%. В Англии, согласно заявлению Лаволлэ (Lavollйe), за тридцать лет доход рабочих классов увеличился на 59%, а доходы зажиточных классов упали на 30%.

Заработная плата рабочего, несомненно, будет все повышаться, пока не останется в наличности только необходимый минимум для вознаграждения не капитала, затраченного на предприятие, а просто администрации, необходимой для управления им. Таков, по крайней мере, закон в настоящий момент, но он не может остаться в силе в будущем. Затраченные в прежних предприятиях капиталы не могут избежать грозящего им исчезновения; но в будущем капиталы сумеют лучше защищаться. При рассмотрении синдикатов промышленного производства мы увидим, как они теперь организуют свою защиту.

Современный работник находится в фазе, которая не повторится, когда он может диктовать свои законы и безнаказанно истощать источник доходов. Во всех старых акционерных предприятиях: тран­спортирования кладей, трамвайных, железнодорожных, фабричных, рудокопных и др. рабочие синдикаты уверены, что постепенно дойдут до требования всех прибылей и остановятся лишь в тот определенный момент, когда дивиденд акционера сведется к нулю и когда от прибылей останется как раз столько, сколько нужно уплачивать дирекции и администрации предприятия. Известно из множества примеров, с какой изумительной безропотностью переносит акционер со стороны государства или частных компаний сначала сокращение, а затем и полное исчезновение своих доходов. Бараны не подставляют с большей кротостью свою шею мяснику.

Упомянутое явление постепенного уменьшения дохода акционеров, клонящегося к совершенному его исчезновению, замечается теперь в большом размере у латинских народов. Вследствие безучастного равнодушия и позорной слабости администраторов разных обществ все требования лиц, соединенных в синдикаты, немедленно удовлетворяются. Конечно, все это может осуществляться лишь за счет прибылей акционеров. Естественно, требования членов этих союзов вскоре возобновляются, и те же трусливые администраторы, ничего лично не теряющие, продолжают уступать, от чего происходит новое сокращение дивиденда, а значит и уменьшение стоимости акций. Такой ряд операций может продолжаться до тех пор, пока акции, потерявшие дивиденд, уже не будут представлять никакой ценности. Благодаря этому остроумному способу обирания, многие из наших промышленных предприятий приносят все менее и менее дохода и через несколько лет не будут приносить ровно ничего. Действительные владельцы предприятия будут постепенно и совершенно исключены, что и составляет мечту коллективизма. Трудно сказать, каким образом можно будет тогда привлекать акционеров к основанию новых предприятий. Уже теперь замечается вполне справедливое недоверие и стремление переводить капиталы в другие страны, где они менее подвержены опасности. Бегство капиталов, а также способных людей, было бы первым последствием полного торжества социалистов.

Оба явления, отмеченные нами относительно движимого имущества — постепенно возрастающее раздробление капитала и сокращение его доходности вследствие прогрессивного увеличения доли, приходящейся на рабочих, — равным образом усматриваются и в отношении недвижимого имущества. По докладу Е. Тиссерана, перепись за последнее десятилетие показывает, что во Франции эксплуатируется под земледелие 49,5 миллионов гектаров. Они распадаются на 5.672.000 хозяйств; только 2,5% из них заняты крупным земледелием, т. е. обладают площадью, превышающей 40 гектаров. Но эти 2,5% хозяйств заключают в себе 45% всей земли. Поэтому если мелкие хозяйства и получили очень большой численный перевес, то одновременно замечается, что около половины всей земли принадлежит только упомянутым 2,5% общего числа хозяйств.

Таким образом, крупные владения все-таки еще представляют во Франции около половины всей территории; но ясно, что они не смогут долго продержаться именно в силу постоянно сокращающейся доли, оставляемой капиталу во всех предприятиях. Причины предстоящего исчезновения крупных владений легко объясняются.

Земледелием занимается около 8,5 миллионов людей[115], из коих более половины являются собственниками обрабатываемой земли, а остальные существуют заработками. Если же сравнить земледельческую статистику с 1856 по 1886 г. (последняя опубликована с некоторыми подробностями), то окажется, что число земледельцев немного уменьшилось, а число собственников, занимающихся земледелием, напротив, увеличилось. Кажущаяся убыль земледельцев, которая так волнует некоторых писателей, — не более как простой результат возрастающего распространения мелкого землевладения.

Это увеличение числа земельных собственников составляет явление совершенно параллельное увеличению числа владельцев движимых ценностей.

Если число собственников, занимающихся собственноручно земледелием, возрастает, то ясно, что число фермеров, арендаторов и наемных работников должно сократиться. Оно должно тем более уменьшиться, особенно по отношению к последним, что дорогой ручной труд все более и более вытесняется земледельческими машинами. Также способствовало этому и развитие культуры кормовых трав, увеличившейся с 1862 г. на одну четверть и требующей гораздо меньшего числа работников. Следовательно, если деревня несколько опустела, то это лишь потому, что ей требуется меньше рабочих рук. Но недостатка в них никогда не было. Рабочих рук слишком достаточно. Вот в головах иногда действительно ощущается маленький недостаток.

Очевидно, мелкое землевладение не может быть очень производительным, однако оно кормит тех, кто им занимается. Они, конечно, получают меньше, работая на себя, чем если бы они работали на других; но большая разница — работать на себя или на хозяина.

Положение крупных помещиков делается, как во Франции, так и в Англии, все ненадежнее, и вот почему, как я говорил выше, они должны исчезнуть. Их земли обречены на раздробление в ближайшем будущем. Будучи неспособными лично обрабатывать свои земли, и видя, что они приносят все меньше дохода вследствие конкуренции иностранного зерна и увеличивающихся требований работников, они принуждены постепенно отказываться от обработки, требующей иногда гораздо больших издержек, чем получаемые от нее доходы[116]. В конце концов им придется продать свои земли частями мелким собственникам, лично занимающимся хозяйством. Эти последние, не несущие никаких издержек и затрачивающие незначительную сумму на погашение капитала, будут, ввиду дешевизны приобретения имений, жить в довольстве доходом от земли, на которой крупным владельцам жилось очень плохо. Большие поместья будут скоро предметом бесполезной роскоши. Они — еще признак, но отнюдь не источник богатства.

Явления, только что указанные мною, наблюдаются повсюду и особенно в странах, изобилующих крупными владениями, например, в Англии. Они происходят, как я уже сказал, от возрастающих требований рабочего населения, совпадающих с уменьшением цен на продукты почвы вследствие иностранной конкуренции, вызванной народами, у которых земля не ценится, как в Америке, или у которых не ценится ручной труд, как в Индии. Именно эта конкуренция в течение немногих лет понизила цену нашего хлеба на 25%, несмотря на покровительственные пошлины, падающие, конечно, на всех потребителей хлеба.

В Англии, стране свободы, где нет законов, которые охраняли бы от иностранной конкуренции, кризис свирепствует во всей своей силе. Английские порты завалены иностранным зерном, а также привозным мясом. Корабли-ледники постоянно поддерживают сношения между Сиднеем, Мельбурном и Лондоном. Они доставляют баранов и быков, разрезанных на части, по цене в 10 или 15 сант. за фунт, не говоря уже о масле, привозимом некоторыми из этих кораблей по 600.000 кг за один рейс. Хотя местные помещики сбавили арендную плату более чем на 30%, они почти ничего не наживают. В замечательном исследовании де Манда-Грансэ упоминается, что он рассматривал отчетные книги помещиков, земли которых приносили несколько лет тому назад от 500 до 800 тыс. фр. дохода, а теперь приносят лишь от 10 до 12 тыс. фр., вследствие неплатежа за аренду. Отстранять неисправных арендаторов нет смысла по той простой причине, что нельзя найти согласных платить. Арендаторы хотя и не платят, но все-таки приносят пользу, поддерживая почву и не давая ей заглохнуть. Таким образом, английские помещики будут принуждены, как и французские, о которых я говорил выше, раздробить свои земли и продать их за бесценок мелким земледельцам. Последние будут тогда получать от земли пользу, так как они будут ее сами возделывать, а покупная цена земли будет незначительна.

Мне кажется, не следует очень сожалеть о том, что крупные помещики скоро будут всюду жертвами развития экономических законов. Для будущего общества большой интерес в том, чтобы собственность раздробилась до такой степени, чтобы каждый владел лишь тем, что он может сам обрабатывать. Результатом такого положения вещей явилась бы очень прочная политическая устойчивость. В таком обществе социализм не имел бы никакой надежды на успех.

Все сказанное нами по поводу распределения капитала подтверждается также и в отношении распределения земли. Действием экономических законов крупные земельные владения обречены на гибель. Прежде, чем социалисты окончат свои споры о них, сам предмет этих споров исчезнет в силу ничем непоколебимого действия естественных законов, действующих то согласно с нашими учениями, то совершенно наперекор им, но всегда нисколько не заботясь о них.

ТРУД

Приведенные нами цифры показали возрастающую прогрессию прибылей труда и не менее возрастающую убыль доходности капитала. В силу своей несомненной необходимости, капитал мог в течение долгого времени производительно навязывать трудящимся свои условия, но теперь роли в значительной степени переменились. Отношения капитала к труду, бывшие прежде отношениями хозяина и слуг, клонятся теперь к обратному. Успех гуманитарных идей, увеличивающееся равнодушие управляющих предприятиями к интересам акционеров, им незнакомым, и в особенности громадное распространение синдикатов мало помалу низвели капитал к такой второстепенной роли.

Несмотря на громкие протесты социалистов, совершенно очевидно, что положение рабочих никогда еще не было таким цветущим, как в настоящее время. Принимая во внимание экономические законы, управляющие миром, представляется весьма вероятным, что трудящиеся переживают золотой век, которого они больше не увидят. Никогда еще предъявляемые ими требования не уважались так, как теперь, никогда еще капитал не оказывал так мало притеснений и не выказывал такой малой требовательности.

Как справедливо замечает английский экономист Маллок, доход современных рабочих классов значительно превышает доходы, какими пользовались остальные классы 60 лет тому назад. Они в действительности располагают гораздо большими средствами, чем располагали бы, если бы тогда перешло в их руки, согласно мечтам некоторых социалистов, все общественное состояние.

Согласно заключению де Фовиля, во Франции вознаграждения рабочих с 1813 года более чем удвоились, между тем как деньги потеряли лишь треть своей ценности.

В Париже около 60% рабочих имеют ежедневный заработок от 5 до 8 фр., и согласно цифрам, опубликованным в «l’Office du tra­vail», вознаграждение, получаемое лучшими рабочими, еще гораздо выше. Ежедневный заработок монтеров колеблется между 7 фр. 50 сант. и 9 фр. 50 сант., токарей — между 9–10 фр. Гранильщики драгоценных камней получают до 15 фр. в день; рабочие электрических станций — от 6 до 10 фр., медно-литейщики — от 8 фр. 50 сант. до 12 фр. 50 сант., железопрокатчики — от 9 фр. до 10 фр. 75 сант.; обыкновенные подмастерья получают 10 фр. в день, а более способные — до 800 фр. в месяц. Это такие вознаграждения, каких достигают офицеры, судьи, инженеры, чиновники часто только после долгих лет службы. Можно, значит, повторить вместе с «Леруа-Болье: «Занимающийся ручным трудом получает больше всего выгод от нашей современной цивилизации. Вокруг него все положения ухудшаются, его же собственное повышается».

 

При чтении речей, произнесенных в парламенте, можно подумать, что только рабочий класс достоин внимания общества. И действительно, им занимаются больше всего. Крестьяне, которые гораздо многочисленнее, я полагаю, настолько же должны были бы интересовать общество, пользуются весьма мало его вниманием. Для рабочих учреждены пенсионные кассы, общества помощи и страхования от несчастных случаев, дешевые квартиры, кооперативные общества, уменьшены налоги и т. д. Общественные и частные власти без конца извиняются в том, что не все еще сделали в этом направлении. Управляющие промышленными предприятиями тоже следуют этому движению и рабочего окружают теперь самыми разнообразными заботами.

§ 4. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ КАПИТАЛОМ И ТРУДОМ.
ХОЗЯЕВА И РАБОЧИЕ

Несмотря на такое удовлетворительное положение современного работника, можно сказать, что никогда еще отношения между хозяевами и рабочими, т. е. между капиталом и трудом, не были более натянуты. Рабочий по мере удовлетворения его желаний становится все более и более требовательным. Враждебность его к хозяину растет по мере роста получаемых преимуществ. Он приобретает привычку видеть в лице хозяина только врага; понятно, что и хозяин, со своей стороны, склонен считать своих сотрудников лишь противниками, которых он должен остерегаться, и отвращение к которым он в конце концов не может более скрывать.

Признавая вполне чрезмерную требовательность и несомненную неправоту рабочих, не следует, однако, отрицать и ошибок хозяев. Управление рабочим людом — дело щекотливой и утонченной психологии, требующее внимательного изучения человека. Современный хозяин, ведя дело издали с безымянной толпой, почти совсем ее не знает. Обладая некоторым искусством, можно было бы часто восстанавливать согласие, что доказывает процветание некоторых заводов, где хозяева и рабочие составляют в полном смысле слова одну семью.

Не видя даже своих рабочих, современный хозяин обыкновенно руководит ими при посредстве управляющих, вообще малоискусных. Поэтому он и встречает со стороны рабочих лишь вражду и отвращение, несмотря на все устраиваемые для них общества помощи, пенсионные кассы и т. п., а также на увеличение заработной платы.

97% горнопромышленных обществ выдают пенсии своим рабочим и, как указывает Леруа-Болье, более половины прибылей этих обществ расходуется на учреждения для помощи рудокопам. Все директора промышленных компаний пошли по этому же пути, что им, конечно, крайне легко, так как все расходы от такой филантропии падают на акционеров — людей, которых, как всем известно, можно стричь и безнаказанно обирать. Железнодорожная компания Париж-Лион тратит ежегодно 12 млн. фр. на разного рода благотворительные учреждения; компания восточных железных дорог раздает ежегодно своим служащим 11 млн. фр. (57% дивиденда акционеров) независимо, конечно, от 55 млн. фр. жалованья, распределяемого между его 36.000 служащих. Все железнодорожные общества поступают точно так же, другими словами, проявляют одинаковую щедрость за счет своих акционеров.

Оковы анонимной и, по необходимости, строгой дисциплины заменили прежнюю личную связь. Хозяин иногда заставляет бояться себя, но уже не умеет заслужить любовь и уважение и лишен престижа. Не доверяя своим рабочим, он не предоставляет им никакой инициативы и хочет всегда вмешиваться в их дела (я, разумеется, говорю о народах латинской расы). Он учредит кассы вспомоществования, кооперативные общества и т. п., но никогда не позволит самим рабочим управлять ими. Последние поэтому считают такие учреждения средствами порабощения, спекуляцией и, в лучшем случае, презрительной благотворительностью, Они находят, что их эксплуатируют или унижают, и поэтому раздражены. Нужно иметь очень слабое представление о психологии толпы, чтобы ожидать благодарности за коллективные благодеяния. Чаще всего они порождают лишь неблагодарность и презрение к слабости того, кто так легко уступает всяким требованиям. Тут как раз можно сказать, что способ давать имеет больше значения, чем то, что дают. Синдикаты рабочих, которые, благодаря своей анонимности, могут проявлять и действительно проявляют тиранию гораздо более жестокую, чем тирания самого неумолимого хозяина, благоговейно почитаются. Они обладают престижем, и рабочий всегда им повинуется даже тогда, когда это повиновение сопряжено для него с лишением заработка.

Любопытно, как этот факт подтвердился во время знаменитой забастовки в Кармо. Директор завода испытал на себе, во что обходятся неразумная филантропия и слабость. Он платил своим рабочим больше других и завел экономические лапки, где рабочие могли приобретать необходимые продукты продовольствия в розницу по оптовым ценам. Достигнутые результаты ясно выражены в следующей выдержке из одной беседы с упомянутым директором, помещенной в газете «Journal» от 13 августа 1895 г.: «Рабочие получали в Кармо всегда больше, чем во всех других местах. Устанавливая более высокую плату, я надеялся, что могу быть уверенными спокойствии. Таким образом, я им выдавал ежегодно на 100.000 фр. больше, чем они получили бы на другом стекольном заводе. И к чему привела эта громадная жертва? Она создала мне те неприятности, каких я хотел во что бы то ни стало избежать». Если бы директор обладал менее элементарной психологией, он предвидел бы, что такие уступки должны были неизбежно вызвать новые требования. В первобытном состоянии все существа всегда презирали доброту и слабость, чувства очень друг к другу близкие, и которые у них не пользовались никаким престижем.

Хозяин современного большого промышленного предприятия все более и более склоняется превратиться в подчиненного на жаловании какой-нибудь компании и, следовательно, не имеет никакого повода к тому, чтобы интересоваться личным составам служащих и рабочих. Он, впрочем, не умеет с ними и говорить. Хозяин маленького дела, который сам был рабочим, часто бывает гораздо строже, но он отлично знает, как нужно обращаться со своими рабочими и умеет щадить их самолюбие. Заведующие современными заводами — в большинстве случаев молодые инженеры, только что выпущенные из какого-нибудь нашего высшего учебного заведения, с большим багажом теоретических знаний, но вовсе не знающие жизни и людей. Совершенно не знакомые, насколько это возможно себе представить, с делом, которое они ведут, они, между тем, не допускают, чтобы какая-нибудь практика людей и вещей могла бы быть выше их отвлеченной науки. Они тем более не будут на высоте своей задачи, что питают глубокое пренебрежение к тому классу людей, из среды которого они довольно часто происходят[117]. Никто так не презирает крестьянина, как сын крестьянина, и рабочего — как сын рабочего, когда им удалось возвыситься над своим сословием. Это одна из психологических истин, в которых неприятно сознаваться, как, впрочем, в большинстве психологических истин, но которую все-таки нужно засвидетельствовать.

Гораздо более образованный, чем действительно умный, молодой инженер совсем не в состоянии представить себе (да, впрочем, он этого никогда и не пытается делать) образ мышления и взгляды людей, управлять которыми он призван. Сверх того, он не заботится о том, какие способы воздействия на них наиболее правильны. Всему этому не обучают в школе, и потому все это для него не существует. Вся его психология ограничивается двумя-тремя готовыми понятиями, неоднократно слышанными от окружающих о грубости рабочего, его нетрезвой жизни, необходимости держать его в строгости и т. д. Взгляды и мысли рабочего представляются ему лишь в искаженной отрывочной форме; он всегда будет ошибочно и бестолково касаться столь чувствительного механизма человеческой машины. В зависимости от темперамента он будет слабым или деспотичным, но всегда будет лишен действительного авторитета и престижа.

Представление, которое буржуа составляет себе о рабочем, также не отличается верностью. Рабочий, по его мнению, грубое существо и пьяница. Неспособный на сбережения, он без счета тратит в винной лавке свой заработок, вместо того, чтобы благоразумно проводить вечера дома. Разве он не должен быть доволен своей судьбой и не зарабатывает гораздо больше, чем заслуживает? Ему устраивают библиотеки и беседы, возводят дома с дешевыми квартирами. Чего же ему еще нужно? Разве он способен вести собственные дела? Его надо сдерживать железной рукой, и если устраивать что-нибудь для него, то это нужно делать помимо него, и обращаться с ним следует, как с догом, которому времени от времени бросают кость, если он слишком много ворчит. Можно ли рассчитывать усовершенствовать существо, столь мало способное к совершенствованию? К тому же, разве не принял мир уже давно свою окончательную форму в области политической экономии, морали и даже религии, и что значат все эти стремления к переменам? Ничто, очевидно, не может быть проще такой психологии.

Именно ничем не устранимое взаимное непонимание, существующее между хозяевами и рабочими, делает ныне отношения между ними столь натянутыми. Бессильные, как тот, так и другой, усвоить себе мысли, нужды и наклонности противной стороны, они истолковывают то, чего не знают, согласно со своим собственным складом ума.

Представление, которое составил себе пролетарий о буржуа, т. е. о субъекте, не работающем своими руками, так же неправильно, как и понятие хозяина о рабочем, на которое я только что указал. Для рабочего хозяин — существо жестокое и жадное, заставляющее работать людей только для собственной наживы, сытое, пьяное и предающееся всяким оргиям. Его роскошь, как бы скромно она ни выражалась и хотя бы заключалась лишь в более чистой одежде и в более благоустроенной обстановке, представляется чудовищной и ненужной. Его кабинетные труды — только чистейшие глупости, праздные затеи. У буржуа столько денег, что он не знает, что с ними делать, между тем как рабочий их не имеет. Ничто не могло бы так легко прекратить эту несправедливость, как обнародование нескольких хороших указов, чтобы общество было преобразовано сразу. Заставить богатых вернуть народу его собственность было бы лишь простым исправлением вопиющих несправедливостей.

Если бы пролетарий мог усомниться в правильности своей слабой логики, то не оказалось бы недостатка в краснобаях, более подобострастных к нему, чем придворные к восточным деспотам, и готовых напоминать ему без конца об его воображаемых правах. Должно быть, наследственность очень прочно укрепила известные понятия в бессознательных областях народной души, если социалисты, работая с давних пор, еще не успели восторжествовать.

Хозяева и пролетарии образуют теперь, по крайней мере у латинских народов, два враждебных лагеря, и так как обе стороны чувствуют себя неспособными преодолеть собственными средствами затруднения, возникающие при их ежедневных сношениях, то они неизменно взывают к вмешательству правительства, показывая таким образом лишний раз неискоренимую потребность нашей расы быть под руководством и свою неспособность понимать общество иначе, как в виде кастовой иерархии под могущественным. контролем одного лица. Свободная конкуренция, добровольные товарищества, личная инициатива — понятия, недоступные для нашего национального ума. Постоянный его идеал — получение жалованья под защитой начальства. Этот идеал, без сомнения, низводит пользу, приносимую личностью, к минимуму, но зато он и требует минимума характера и деятельности. И, таким образом, мы снова возвращаемся все к тому же основному положению, что судьбой народа управляет его характер, а не его учреждения.

ГЛАВА ВТОРАЯ




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.