Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Трансценденция и пресуществление чувственным (Versinnlichung)



Конечное существо может воспринимать сущее лишь в том случае, если это сущее является открытым как уже наличное. Но воспринятие для своего осуществления возможным требует нечто подобное обращению, и не случайного, но такого, которое предваряющим образом делало бы возможной встречу сущего. Однако для того, чтобы сущее смогло предложить себя как таковое, сам горизонт его возможного выявления должен иметь характер предложения (Angebotscharakter). Обращение в себе самом должно быть предвосхищающим установлением того, что может предложить себя.

Однако для того, чтобы горизонт «пред-оставления» мог функционировать как таковой, этот характер предложения нуждается в восприимчивости. Доступное восприятию (vernehmlich) — это принимаемое (hinnehmbar) непосредственно в созерцании. Поэтому горизонт как открытое восприятию предложение должен предварительно и постоянно предлагать себя как чистый вид (Anblick). Отсюда следует, что «пред-оставление» конечного рассудка должно предлагать в созерцании предметность как таковую, т. е. что чистый рассудок должен основываться в ведущем его и лежащем в его основе (tragenden) чистом созерцании.

Что же необходимо для открытия к восприятию горизонта предваряющего обращения? Так обращающееся конечное существо должно открывать себе для созерцания горизонт, т. е. само по себе «образовывать» вид предлагающего себя. Однако, если чистое созерцание (время), как показала трансцендентальная дедукция, находится в сущностной связи с чистым синтезом, то образовывание вида горизонта осуществляется чистой способностью воображения. Тогда она «образует» не только возможность созерцательного воспринятия горизонта благодаря тому, что, как свободное обращение, «творит» его, но, как образующая в этом смысле, является «образующей» и во втором значении: в том, что она делает вообще возможным «образ» как таковой.

Выражение «образ» следует понимать здесь в изначальном смысле, в соответствии с которым мы говорим, что ландшафт являет прекрасный «образ» (вид), или что собрание представляло собой печальный «образ» (вид). И Кант уже на втором пути дедукции, который исходит из внутренней связи времени с чистой способностью воображения, говорит о способности воображения («имагинации»), что она «должна... приводить в образ» <А 120 [105]>.

Лишь в свершении этого двойного образования (подачи вида) становится зримой основа возможности трансценденции и понятным — необходимо присущий ей характер вида (Anblickscharakter) ее предварительно представляющего и предлагающего существа. Но трансценденция как бы и есть сама конечность. Если она в пред-оставлении должна сделать зримым в нем образующийся горизонт, а конечное созерцание означает чувственность, то это предложение вида может быть лишь осуществлением горизонта чувственным (Sinnlichmachen). Горизонт трансценденции может образовываться лишь в пресуществлении чувственным (Versinnlichung).

Рассматриваемое со стороны чистого рассудка, пред-оставление есть представление единств как таковых, которые упорядочивают всякое единение (чистые понятия). Таким образом, трансценденция образуется в пресуществлении чувственными чистых понятий. И поскольку она является предварительным себя-обращением-к, то это пресуществление чувственным также должно быть чистым.

Чистое пресуществление чувственным свершается как «схематизм». Чистая способность воображения, как образующая схему, дает вид («образ») горизонта трансценденции. Однако то, что этого указания на подобное пресуществление чувственным недостаточно, не говоря уже о том, что оно фактически не может быть доказано, если с самого начала не известно это его сущностное качество, можно понять уже из самой идеи чистого пресуществления чувственным.

Для Канта чувственность — это конечное созерцание. Чистая чувственность должна быть таким созерцанием, которое изначально вос-принимает вообще созерцаемое — прежде любого эмпирического восприятия. Однако конечное созерцание как раз не может создать в процессе созерцания созерцаемое сущее. Поэтому чистое пресуществление чувственным должно быть воспринятием чего-то такого, что впервые образуется в самом этом вое-принятии, следовательно — такого вида, в котором не содержится ничего из сущего.

Какой же характер имеет созерцаемое чистой чувственности? Может ли оно иметь характер «образа»? И что такое образ? Как можно отличить «образующийся» в чистой способности воображения вид, чистую схему, от образа? В каком смысле схема, в конечном счете, все-таки может быть названа «образом»? Без предварительной интерпретации этих феноменов пресуществления чувственным схематизм как основа трансценденции останется сокрытым кромешной тьмой.

Образ и схема

Вообще пресуществление чувственным — это способ, которым конечное существо делает для себя нечто созерцаемым, т.е. может задавать себе вид (образ) чего-либо. В зависимости от того, что и как представляется видению, вид или образ обозначают различное.

Обычно мы называем образом вид определенного сущего, поскольку оно открыто как нечто наличное. Оно предлагает вид. Исходя из этого значения, «образ» также может значить: отображающий вид некоего наличного (отображение), или же вслед-образующий (воспроизводящий) вид некоего более не наличного, или же про-образующий (предвосхищающий) некоего только должного быть осуществленным сущего.

Кроме того, «образ» может иметь довольно широкое значение вида вообще, без определения того, становится ли созерцаемым в этом виде некое сущее или не-сущее.

Кант же употребляет выражение «образ» в трех значениях: непосредственный вид некоего сущего, наличный отображающий вид некоего сущего и вид чего-то вообще. При этом эти значения выражения «образ» особенно не отделяются друг от друга, так что вообще является сомнительным, достаточно ли перечисленных значений и типов образности для прояснения того, что разъясняется Кантом под названием «схематизм».

Наиболее известный способ произведения вида (подачи образа) — это эмпирическое созерцание того, что показывает себя. Себя-показывающее имеет в этом случае характер непосредственно усматриваемого единичного («вот-этого» («Dies-da»), что, конечно, не исключает того, что может созерцаться многообразие единичных, т.е. некое более богатое «вот-это», к примеру — это единичное целое имеющегося ландшафта. Он называется видом (образом), species, как если бы он сам нас видел (als blicke sie uns an). Итак, образ всегда является доступным для созерцания «вот-этим», и потому любое от-ображение, к примеру, фотография, есть лишь передача, копия, того, что непосредственно показывает себя как образ.

Выражение «образ» не менее часто используется и в значении отображения. Эта-вот вещь, эта имеющаяся фотография, непосредственно как эта вещь предлагает некий вид: образ в первом и широком смысле. Но когда он являет себя, он стремится показать именно им отображаемое. Доставлять себе «образ» в этом втором смысле, уже не значит непосредственно созерцать сущее, но, к примеру, покупать фотографию, или же ее делать.

С подобного отображения, к примеру, с маски смерти, опять-таки можно сделать копию (фотографию). Копия может непосредственно копировать отображение и так показывать сам «образ» (непосредственный вид) мертвого. Фотография маски смерти как копия отображения сама есть образ, но лишь потому, что она дает «образ» мертвого, показывает его, как он выглядит, т. е. выглядел. Тогда пресуществление чувственным в соответствии с выделенными значениями выражения «образ» значит, во-первых: способ непосредственного эмпирического созерцания, а кроме того: способ непосредственного рассмотрения отображения, в котором предлагает себя определенный вид некоего сущего.

Фотография, однако, может показывать и то, как вообще выглядит нечто такое, как маска смерти. Маска смерти, в свою очередь, может показывать, как вообще выглядит нечто такое, как лицо мертвого человека. Но это может показывать и сам мертвый человек. И сама маска также может показывать, как вообще выглядит маска смерти, подобно тому, как фотография имеет вид не только сфотографированного, но и фотографии вообще.

Так что же показывают «виды» (образы в самом широком смысле) этого мертвого, этой маски, этой фотографии и т.д.? Какие «виды» («эйдосы», «идеи») они предоставляют? Что пресуществляют чувственным? Они показывают, как нечто выглядит «в общем», в том едином, что значит для многого. Это единство для многого, однако, есть то, что представляет представление через понятие. Эти виды должны служить пресуществлению понятий чувственными.

Более нельзя довольствоваться тем значением «пресуществления чувственным», что определяет его как доставление непосредственного вида, созерцания, некоего понятия; ведь понятие, как общее представление, не представляется в repraesentatio singularis, каковым так или иначе является созерцание. Именно поэтому понятие по сути своей не является отобразимым.

Что же тогда вообще значит пресуществление понятия чувственным? Что свойственно этому? Как этому осуществлению созерцаемым является причастным вид эмпирически доступного наличного или воспроизведенного, т. е. его возможных отображениий?

Мы говорим: восприятие этого дома, к примеру, показывает, как вообще выглядит некий дом, но тем самым — и то, что мы представляем в понятии дом. Каким образом этот вид дома показывает определенное «как» (Wie) внешности дома вообще? Конечно, сам дом предоставляет этот определенный вид. Однако мы не должны погружаться в него, чтобы узнать, как выглядит именно этот дом. Скорее этот дом показывает себя именно как такой, который, чтобы быть домом, не должен выглядеть только так, как он выглядит. Он показывает нам «лишь» то-как... может выглядеть некий дом.

Это «как» той или иной эмпирической возможности внешнего облика есть то, что мы представляем перед лицом этого определенного дома. Дом вообще мог бы выглядеть так-то. Внешностью этого наличного дома внутри определенного множества возможностей внешнего облика осуществляется лишь одна определенная. Но результат этого выбора интересует нас столь же мало, как и результат других вариантов выбора, осуществляющихся в фактической внешности других домов. Искомое нами — это круг возможных вариантов внешнего облика как таковой, а точнее — то, что очерчивает этот круг, то, что предопределяет и дает правило тому, как вообще нечто должно выглядеть, чтобы соответствовать виду дома. Это предначертание правила не есть некая опись, просто перечисляющая «признаки», присущие некоторому дому, но «выделение» того целого, что имеется в виду, когда говорится о такой вещи как «дом».

Но это имеемое в виду вообще полагаемо лишь так, что оно представляется как нечто определяющее возможную принадлежность этой связи некому эмпирическому виду. Лишь через представление того способа, которым правило упорядочивает это вписывание в возможный вид, единство понятия вообще может быть представленным как единящее, значимое для многого. Если понятие вообще есть то, что служит правилу, тогда понятийное представление является предоставлением правила возможной подачи вида соответственно способу его упорядочивания. Подобное представливание структурно необходимо связано с возможным видом, и потому в себе оно является неким особенным способом пресуществления чувственным.

Оно не дает непосредственно созерцаемого вида понятия. То, что с необходимостью проявляется в нем от непосредственного вида, собственно тематически не имеется в виду, но представляется как возможное содержание (Darstellbares) наглядного предъявления, как его способ упорядочивания. Таким образом, в эмпирическом виде проявляется именно правило в способе его упорядочивания.

Однако это пресуществление чувственным не только не дает никакого непосредственного вида понятия как единства: само это единство даже вовсе не тематизируется как самостоятельное содержание представления. Понятийное единство является тем, чем оно как единящее должно и может быть, лишь как упорядочивающее. Единство [само по себе] не схватывается, но становится видным именно как то, что сущностным образом определяет упорядочивание, лишь тогда, когда взгляд переводится с него [как такового] на определение им правила. Этот перевод взгляда не теряет его полностью из вида, но как раз так и обретает перспективу восприятия единства как упорядочивающего, регулятивного.

Представление способа упорядочивания как такового является собственно понятийным представлением. То, что называлось так ранее, представление значимого для многого единства, было лишь выделенным элементом понятия, в котором оставалась скрытой как раз его функция правила описанного специфического пресуществления чувственным.

Однако, если в осуществлении чувственным тематически не представляется ни эмпирический вид, ни изолированное понятие, но предлагается «описание» правила доставления образа, то оно-то и нуждается в более точной характеристике. Правило представляется в «как» его упорядочивания, т.е. в том, как оно, упорядочивая предъявление, вписывает себя в предъявляемый вид. Представливание «как» упорядочивания является свободным, несвязанным определенным наличным сущим, «образовыванием» пресуществления чувственным как доставления образа в ранее описанном смысле.

Подобное пресуществление чувственным прежде всего происходит в способности воображения. «Это представление об общем приеме способности воображения, доставляющем понятию образ, я называю схемой этого понятия» <А 140, В 179 f. [128]>. Образование схемы в своем исполнении, как способ пресуществления понятия чувственным, называется схематизмом. Хотя схему и следует отличать от образа, но она все же имеет отношение к чему-то такому как образ, т. е. образный характер необходимо присущ схеме. Существо этого характера — особое. Он не есть ни простой вид («образ» в первом значении), ни отображение («образ» во втором значении). Поэтому мы будем называть его «схема-образ».

Схема и схема-образ

Более точная характеристика схемы-образа прояснит его отношение к схеме, а тем самым — и тип связи понятия с образом. Образование схемы — это пресуществление понятий чувственными. Как относится вид непосредственно представленного сущего к тому, что представляется о нем в понятии? В каком смысле этот вид является «образом» понятия? Этот вопрос следует прояснить на двух типах понятий: эмпирически чувственном (понятие собаки) и чисто чувственном, математическом (понятие треугольника или числа).

Кант подчеркивает, что «предмет опыта», т.е. доступный нам вид наличной вещи, «или ее образ», т.е. наличное отображение или вслед-образование, копия, никогда не «соответствует» его эмпирическому понятию <А 141,В 180 [128]>. На первый взгляд, это означает лишь невозможность «адекватного» наглядного предъявления [понятия]. Но это ни в коем случае нельзя интерпретировать в том смысле, что адекватного отображения понятия быть не может. Эмпирический вид сущего вообще не может выполнять функцию отображения в отношении к понятию такового. Эта несоразмерность скорее свойственна именно схеме-образу, которая в собственном смысле является образом понятия. Можно даже сказать, что эмпирический вид содержит все, если даже не больше того, что содержит и понятие. Но он содержит все это не так, как это представляет понятие, не как единое, значащее для многого. Скорее, содержание эмпирического вида подает себя как вот это, одно из неопределенно многих, т. е. как индивидуализированное (vereinzelt) в отношении к тому, что тематически представлено как таковое в данный момент. Единичное, устранив неопределенность, тем самым становится возможным примером <ср. Критика способности суждения (далее — КСС), §59> единого, упорядочивающего многообразие неопределенного как таковое. В этом упорядочивании всеобщему присуща специфически артикулированная определенность, так что в отношении того или иного индивидуализированного [сущего] оно не является неопределенно смутным «всем и каждым».

Представление правила — это схема. Как таковое оно необходимо остается связанной с возможными схемами-образами, из которых ни один не может претендовать на единственность. «Понятие собаки означает правило, в соответствии с которым моя способность воображения может в общем нарисовать фигуру четвероногого животного, не будучи принужденной ограничиваться единичной частной фигурой, которую предлагает мне опыт, или любым возможным образом, который я могу представить in concrete.» <КСС, §59>

То, что эмпирический вид не соответствует своему эмпирическому понятию, выражает позитивное структурное отношение схемы-образа к схеме, согласно которому первая является возможным предъявлением представляемого в схеме правила предъявления. Одновременно это значит, что понятие является не чем иным, как представлением этого таким способом упорядочивающего единства правила. То, что логика называет понятием, основывается на схеме. Понятие «всегда непосредственно связывается со схемой» <КСС, §59>.

Кант говорит об эмпирическом предмете, что он «гораздо меньше» соответствует своему понятию, чем «образ» чистого чувственного понятия. Являются ли поэтому схемы-образы математических понятий более адекватными своим понятиям? Впрочем, и здесь не следует думать об уподоблении в смысле отображения. Схема-образ математической конструкции обладает значимостью независимо от эмпирической точности или же приблизительности чертежа <Uber eine Entdeckung…, a.a.O.,S.8, Anm>.

Кант, очевидно, имеет в виду такого рода математические схемы-образы, когда, например, в случае начертания треугольника, таковой необходимо должен быть остро-, прямо- или тупоугольным. Этим, однако, множество возможностей уже исчерпывается, в то время как при изображении дома оно больше. Но, с другой стороны, вариативность возможного изображения остро- или прямоугольного треугольника весьма велика. Поэтому эта схема-образ со своим ограничением более близка единству понятия, с этой большей широтой — ближе всеобщности этого единства. Так или иначе, образ фиксирует вид единичного, в то время как схема имеет «целью» единство всеобщего правила многообразно возможных наглядных представлений (Darstellungen).

Только отсюда становится очевидным существенное схемы-образа: характер вида (Anblickcharakter) она получает не только, и не столько из своего непосредственного образно усматриваемого содержания, но из того, что (и как) она выделяется из представляемого в его деятельности упорядочивания возможного наглядного предъявления и через это как бы вводит правило в сферу созерцаемого. Только если выражение «образ» понимается в этом смысле, как схема-образ, пять друг за другом поставленных точек... можно назвать «образом числа пять» <А 140,В 179 [128]>. Само число не выглядит ни как пять точек, ни как знаки 5 или V. Хотя они, тем не менее, различными способами и являются видами этого числа. Изображенный в пространстве знак 5 вообще не имеет ничего общего с числом, в то время как вид пяти точек... может быть обсчитан с помощью числа пять. Конечно, точечный ряд показывает это число не потому, что он обозрим, и что из него мы как бы можем извлечь число, но потому что он соответствует представлению правила возможной наглядной предъявимости (Darstellbarkeit) этого числа.

Но, опять-таки, мы не схватываем число только на основе этого совпадения, но уже имеем каждое число в «представлении о методе представливания множества (допустим тысячи) в образе в соответствии с определенным понятием» <А 140, В 179 [128]>. Уже в представлении правила наглядного изображения образуется возможность образа. Эта возможность образа, а не изолированный вид множества точек, и является собственно истинным, структурно присущим схеме видом, схемой-образом. Качество и степень наглядности действительно изображенного, или лишь представленного, точечного ряда не имеют значения для «видения» схемы-образа. Потому математические понятия никогда не основываются на простых наглядных образах, но только на схемах. «На деле, в основе наших чувственных понятий лежат не образы (непосредственные виды) предметов, но схемы» <А 140 f., В 180 [128]>.

Уже анализ образного характера схемы-образа эмпирических и чистых чувственных понятий приводит нас к выводу: пресуществление понятий чувственными — это совершенно особого рода деятельность по доставлению (Beschaffen) своеобычных образов. Схемообразующее пресуществление чувственным в схематизме нельзя ни постигнуть по аналогии с обыденным «наглядным изображением», ни тем более свести к таковому. Последнее столь мало вероятно, что скорее наоборот, пресуществление чувственным в только что описанном смысле — непосредственного эмпирического восприятия (Anblicken) вещей и порождения их наличных отображений — может иметь место лишь на основе возможного пресуществления понятий чувственными, как это происходит в схематизме.

Любое понятийное представление по своей сущности является схематизмом. Но любое конечное познание, как мыслящее созерцание, необходимо является понятийным. Поэтому уже в непосредственном восприятии наличного, например — этого дома, необходимо имеется схематизирующее предвосхищающее видение (Vorblick) чего-то как дома вообще, лишь из пред-ставления которого встречающееся [нам] может показать себя как дом, предложить вид «наличного дома». Таким образом, схематизм необходимо свершается на основе нашего познания как конечного. Потому Кант и говорит: «Этот схематизм... является сокровенным в глубинах человеческой души искусством...» <А 141, В 180 [128]>. Если же схематизм присущ конечному познанию, а центр конечности — в трансценденции, то свершение трансценденции в своем внутреннем существе должно быть схематизмом. Поэтому Кант, желая разъяснить внутреннюю возможность трансценденции, необходимо приходит к проблеме «трансцендентального схематизма».




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.