Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Через стену и прямо в пасть 11 страница



– Нет! – спокойно возразил Эрагон. – Насчет моего мнения ты как раз совершенно не прав. Если бы я считал, что ты или кто-то еще стал бы лучшим правителем, тогда я так и сказал бы! Да, я клялся Насуаде в верности, но это ничуть не мешает мне говорить правду.

– Может, и так, но все же твоя верность ей не позволяет тебе судить объективно.

– Точно так же, как и твоя верность Сурде. Она тоже не позволяет тебе судить объективно, – заметил Орик.

Король Оррин нахмурился.

– Интересно, почему это вы всегда оказываетесь против меня? – спросил он, переводя взгляд с Эрагона на Арью и Орика. – Почему во время каждого обсуждения вы всегда на ее стороне? – Он взмахнул рукой, и вино плеснулось через край кубка. – Почему именно она вызывает у вас такое уважение? Неужели ни я, ни жители Сурды, столько сделавшие для поддержки варденов, вашего уважения не заслужили? Для вас Насуада с ее варденами всегда были на первом месте, а до нее – Аджихад. Вот если бы мой отец был еще жив…

– Если бы твой отец, король Ларкин, был еще жив, – тут же вставила Арья, – он бы не сидел в кресле, жалуясь на то, как неправильно его воспринимают другие. Он бы уже что-то сделал, чтобы его воспринимали иначе!

– Мир, – сказала Насуада, не давая Оррину сказать в ответ Арье очередную резкость. – Нет ни малейшей необходимости оскорблять друг друга. Оррин, многие твои соображения представляются мне вполне разумными – по сути, но не по форме. Ты прав. Жители Сурды внесли немалый вклад в нашу победу. И я готова признать: без вашей помощи мы действительно вряд ли решились бы начать эту войну. И конечно же, Сурда заслуживает компенсации за то, чем ей пришлось рискнуть, что пришлось утратить в течение этого тяжелого периода.

Король Оррин кивнул, явно довольный ее словами, и спросил:

– Значит, ты отступишься?

– Нет, – спокойно ответила Насуада. – Не отступлюсь. Но у меня есть контрпредложение. Возможно, оно удовлетворит вас всех. – Оррин что-то недовольно пробурчал, но прерывать ее не стал. – А заключается оно в следующем: значительная часть той территории, которую мы завоевали, отойдет к Сурде. Города Ароуз, Финстер и Мелиан – станут твоими, Оррин, как и южные острова. Но сперва еще нужно довести до их сведения, что власть в Алагейзии переменилась. Приняв мое предложение, Сурда практически вдвое увеличит свою территорию.

– А что ты потребуешь в обмен? – спросил король Оррин, приподнимая бровь.

– А в обмен ты принесешь присягу верности – прямо здесь, в Урубаене, – тому, кто отныне станет править Империей. Может быть, мне.

Губы Оррина искривились в усмешке.

– То есть ты хочешь править всеми этими землями, как верховная правительница?

– Эти две территории – Империя и Сурда – должны обрести единство, если мы хотим и в будущем избежать вражды. Сурда останется под твоим началом, и ты будешь править там, как сочтешь нужным, за исключением одного: маги и заклинатели обеих наших стран станут предметом определенных ограничений, относительно которых мы более подробно поговорим несколько позднее. Помимо соблюдения этих законов, Сурда также обязана будет вносить свою посильную долю в защиту нашей общей территории. В случае вражеского нападения каждый из нас обязан будет предоставить соседу помощь – и людьми, и оружием, и прочим обеспечением.

Король Оррин поставил кубок на колено вертикально, некоторое время смотрел на него, а потом вдруг воскликнул:

– И все-таки почему именно ты должна занять трон, а не я?! Моя семья правит Сурдой с тех пор, как леди Марельда победила в сражении при Китхри, вследствие чего и была основана сама Сурда, а также Дом Лангфельдов. Мы можем проследить свое происхождение до самого Тханебранда, Дарящего Кольцо! Мы успешно противостояли Империи, почти столетие сражаясь с нею. Наше золото, наше оружие и доспехи – вот что позволило варденам выжить! Да, именно выжить! Сурда поддерживала их годами. Без нашей поддержки и участия вы не смогли бы воевать с Гальбаториксом. Гномам не под силу было обеспечить вас всем необходимым. А эльфы находились слишком далеко от вас. А потому я снова и снова буду задавать один и тот же вопрос: почему главный приз должен достаться тебе, Насуада, а не мне?

– Потому, – отвечала Насуада, – что я, как мне кажется, больше подхожу для этой роли. Я думаю, что смогла бы стать действительно хорошей правительницей. А еще потому, что я всегда стараюсь найти то, что было бы лучше для всей Алагейзии, для всех населяющих ее народов.

– Что-то ты уж больно высокого мнения о себе!

– Скромность, тем более притворная, мне не по душе. Да она и не в почете среди тех, кто привык командовать другими. Разве я в полной мере не доказала, что способна руководить огромной армией? Если бы не я, вардены до сих пор прятались бы в Фартхен Дуре, ожидая неведомого знамения, которое позволило бы им двинуться на Гальбаторикса. Я пасла варденов на всем пути от Фартхен Дура до Сурды. Я превратила разрозненные группы воинов, зачастую враждебно настроенных друг к другу, в могущественную армию. С твоей помощью, согласна. И все-таки руководила ими, вела их именно я! Именно я обеспечила варденам помощь гномов, эльфов и ургалов. Смог бы ты этого добиться? Кто бы ни правил в Урубаене, ему придется поддерживать отношения со всеми народами, живущими на нашей земле, придется считаться с их мнением, а не только со своим собственным. Мне это, похоже, легче сделать, чем кому бы то ни было – ведь я не раз уже делала это. – Голос Насуады стал звучать мягче, хотя глаза смотрели по-прежнему твердо и решительно: – Ну, скажи, Оррин, почему ты так хочешь заполучить этот трон? Разве эта власть сделала бы тебя счастливее?

– Это вовсе не вопрос счастья! – прорычал он.

– Да нет, именно так. Неужели ты действительно хочешь править всей Империей, а не только Сурдой? Ты пойми: у того, кто окажется на этом троне, впереди чудовищно сложная задача. Ему придется восстанавливать и перестраивать всю страну, заключать новые договоры, отвоевывать некоторые города, ведь некоторые из них так просто нам не подчинятся, находить общий язык со знатью и магами. Нужна целая жизнь, чтобы лишь начать исправлять тот вред, который нанес Алагейзии Гальбаторикс! Хочешь ли ты взвалить все это на себя? Мне кажется, что ты всегда предпочитал несколько иные занятия, и та жизнь, которую ты вел прежде, гораздо больше нравилась тебе. – Взгляд Насуады упал на кубок в руке Оррина, потом она снова посмотрела ему в лицо. – Если ты примешь мое предложение, то спокойно сможешь вернуться в Аберон и приступить к своим опытам в области естественной истории и философии. Неужели тебе больше этого не хочется? Сурда стала бы гораздо больше и богаче, и ты получил бы полную свободу и возможность следовать своим интересам.

– Мы, короли, не всегда можем позволить себе следовать своим интересам! – строптиво заметил Оррин. – Порой иногда приходится делать то, что нужно, а не то, что хочется.

– Это верно, но…

– И потом, став королем в Урубаене, я точно так же смог бы следовать собственным интересам, как некогда в Абероне. – Насуада нахмурилась, но он не дал ей ничего сказать: – Ты не понимаешь… – Он тоже нахмурился и отхлебнул еще вина.

«Ну так объясни нам», – мысленно сказала ему Сапфира, явно теряя терпение.

На Оррина ее вмешательство подействовало неожиданно. Он фыркнул, осушил кубок до дна и с яростью швырнул eгo о дверь, ведущую на лестницу, так, что прекрасная золотая чаша погнулась, а несколько самоцветов выскочили из оправы и со звоном покатились по полу.

– Я не могу ничего вам объяснить, – прорычал он, – даже пытаться не желаю! – Он окинул зал гневным взором. – Никто из вас все равно ничего не поймет! Вы все слишком уверены в собственной важности и незаменимости, чтобы меня понять. Как можете вы меня понять, если никогда не испытывали того, что испытал я? – Он вскочил и тут же снова рухнул в кресло. Глаза его сверкали, как угли, из-под нависших бровей. Помолчав, он снова обратился к Насуаде: – Ты настроена решительно? Ты не откажешься от своих претензий? – Она молча покачала головой. – А если я вздумаю настаивать? Если я тоже не отступлюсь от своих претензий?

– Тогда между нами неизбежен конфликт.

– И вы, все трое, будете на ее стороне? – спросил Оррин, глядя на Арью, Орика и Гримрра.

– Если ты вздумаешь напасть на варденов, мы станем сражаться на их стороне, – сказал Орик.

– И мы тоже, – сказала Арья.

Король Оррин улыбнулся, однако улыбка эта более всего напоминала яростный хищный оскал.

– И все же вы не намерены подсказывать, кого мы, люди, должны выбрать своим следующим правителем?

– Конечно нет, – спокойно подтвердил Орик, и его белые и очень опасные зубы блеснули в густой бороде.

– Конечно нет! – насмешливо повторил Оррин и снова перевел взгляд на Насуаду. А потом вдруг сказал: –

Я хочу Белатону. А также все те города, которые ты уже перечислила.

Насуада немного подумала и возразила:

– Но ты и без того должен будешь получить два портовых города, а также Финстер и Ароуз. Даже целых три порта – если считать Иоум на острове Бирланд. Я могу отдать тебе еще Фюрност, и тогда в твоем распоряжении будет все озеро Тюдостен, а у меня – все озеро Леона.

– Леона – куда лучше, чем Тюдостен. Оно обеспечивает доступ к горам и северному побережью, – возразил Оррин.

– Да, это так, но и у тебя будет выход к озеру Леона из Даутха и из устья реки Джиет.

После этих слов король Оррин потупился и надолго умолк. А солнечный диск тем временем уже скользил за горизонт, и вскоре на небе осталось лишь несколько длинных, узких облаков, все еще светившихся ярким закатным светом. Небо начинало быстро темнеть, на нем уже появилось несколько первых звезд – еле заметных светящихся точек на лиловом бархате. Подул легкий ветерок, и в шелесте ветра по неровным, обветшавшим от времени стенам башни Эрагону послышалось шуршание колючих листьев крапивы.

Чем дольше они ждали, тем больше Эрагон был уверен, что Оррин отвергнет предложение Насуады. Да не будет же он всю ночь сидеть так и молчать?

И тут Оррин шевельнулся, уселся поудобнее и, подняв голову, тихо промолвил:

– Ну, хорошо. Если вы действительно обещаете мне свято соблюдать условия нашего договора, я не стану претендовать на трон Гальбаторикса… ваше величество!

У Эрагона мороз по коже прошел, каким тоном Оррин произнес эти последние слова.

Лицо Насуады вдруг стало необычайно суровым и торжественным. Она вышла в центр зала, и Орик, с силой стукнув об пол молотом Волундом, провозгласил:

– Король умер, да здравствует королева!

– Король умер, да здравствует королева! – закричали Эрагон, Арья, Датхедр и Гримрр, губы которого слегка раздвинулись в улыбке, обнажая острые клыки. Сапфира громко, победоносно протрубила, и эти звуки громким эхом разнеслись по всему окутанному сумерками Урубаену. От Элдунари также исходило явное одобрение.

Насуада стояла, гордо подняв голову, очень высокая, со сверкающими от слез глазами. Она всем говорила: «Спасибо, спасибо», – и подолгу смотрела на каждого, однако Эрагон чувствовал, что даже в эту торжественную и ответственную минуту ее мысли витают где-то далеко-далеко. Ему казалось, что другие просто не замечают той грусти, которой она с некоторых пор окутана.

И вскоре на Урубаен и все окрестные земли спустилась ночь, и лишь верхушка старинной башни по-прежнему светилась высоко над городом, точно яркий маяк.

 

Подходящая эпитафия

 

После победы и захвата Урубаена прошло несколько месяцев. Время пролетело для Эрагона невероятно быстро. Однако ему порой казалось, что оно, напротив, тянется слишком медленно. Дел у них с Сапфирой было много, и редко выдавался такой денек, когда к закату они не падали от усталости. Но Эрагон по-прежнему страдал от отсутствия в жизни какой-то конкретной цели, именно поэтому у него и возникало ощущение, будто время остановилось, и они просто качаются на спокойных волнах какого-то залива, дожидаясь чего-то неведомого – все равно чего, – что снова могло бы затащить их в водоворот.

Они с Сапфирой оставались в Урубаене еще четыре дня после того, как Насуаду избрали королевой, помогая ей установить власть варденов в соседних провинциях. Большую часть времени они вынуждены были общаться с жителями столицы – обычно весьма разгневанными какими-то действиями варденов, которых частенько называли «завоевателями». Также им приходилось охотиться на отдельные группы солдат. Многие бежавшие из Урубаена добывали себе пропитание, совершая налеты на путников и близлежащие поместья.

Кроме того, Эрагон и Сапфира приняли участие в восстановлении массивных ворот на главной городской дороге. Эрагон по просьбе Насуады даже применил несколько заклятий, чтобы воспрепятствовать проискам врагов. Эти заклятия он наложил только на тех, что находились в самом городе или в его окрестностях. Но уже этого было достаточно, чтобы в Урубаене вардены чувствовали себя в относительной безопасности.

Эрагон заметил, что вардены, гномы и даже эльфы стали относиться к нему и Сапфире несколько иначе, чем до гибели Гальбаторикса. Их стали больше уважать, особенно люди, а многие и вовсе воспринимали их с неким благоговейным страхом, как в итоге сумел определить это сам Эрагон. Сперва ему это даже нравилось – Сапфире, впрочем, все это было совершенно безразлично, – но вскоре начало надоедать. Он понял, что слишком многие гномы и люди до такой степени стремятся ему угодить, что готовы вовсю льстить и рассказывать только то, что он сам захочет слушать, а не то, что есть на самом деле. Это весьма встревожило Эрагона. Он чувствовал, что не в состоянии никому доверять, кроме Рорана, Арьи, Насуады, Орика, Хорста и, разумеется, Сапфиры.

С Арьей Эрагон встречался всего несколько раз, и она казалась очень замкнутой, отчужденной, так что он просто не знал, как к ней подступиться. Она по-прежнему переживала трагическую гибель Имиладрис, но возможности поговорить наедине у них не было ни разу. Единственное сочувствие, которое Эрагон сумел ей выразить, заключалось в кратких и довольно неуклюжих словах. Впрочем, ему показалось, что и за эти слова она была ему благодарна.

Что же касается Насуады, то она, похоже, вернула былую энергичность, напор и воодушевление, стоило ей лишь ночь хорошенько выспаться. Это весьма удивило Эрагона. Его мнение о ней стало еще выше после того, как он услышал рассказ о тех пытках, которым ее подвергли в зале Ясновидящей. Впрочем, после этих рассказов возросло и его мнение о Муртаге. Однако сама Насуада, рассказав о пребывании в цитадели Гальбаторикса, больше не говорила о Муртаге. Она очень высоко оценила то, как Эрагон руководил варденами во время ее отсутствия – хотя он принялся возражать, утверждая, что его самого почти все время на месте не было, – и выразила ему отдельную благодарность за то, что он вовремя спас ее, признавшись, что еще немного, и Гальбаториксу удалось бы ее сломить.

Через три дня Насуада была коронована на большой площади в центре города при огромном скоплении людей, гномов, эльфов, котов-оборотней и ургалов. Те взрывы, что сопутствовали гибели Гальбаторикса, уничтожили и древнюю корону Броддрингов. Из золота, найденного в столице, гномы выковали новую корону и украсили ее чудесными самоцветами, которые эльфы вынули из своих шлемов и рукоятей мечей.

Сама церемония была очень простой, но тем не менее произвела впечатление. Насуада пришла на площадь пешком со стороны разрушенной цитадели. На ней было поистине королевское платье – пурпурное, со шлейфом, – и рукава его были достаточно коротки, чтобы все могли видеть шрамы, покрывавшие ее руки до локтя. Шлейф, отороченный мехом, несла Эльва. Эрагон, следуя предупреждениям Муртага, настоял на том, чтобы девочка все время находилась при Насуаде.

Медленный бой барабанов возвестил первый шаг Насуады, когда она стала подниматься на возвышение, воздвигнутое посредине площади. На самом верху стояло резное кресло, призванное служить ей троном. Рядом с креслом разместились Эрагон и Сапфира, а напротив возвышения, на площади, выстроились король Оррин, Орик, Гримрр Полулапа, Арья, Датхедр и Нар Гарцвог.

Насуада поднялась на возвышение и опустилась на колени перед Эрагоном и Сапфирой. Гном из клана Орика подал Эрагону новую корону, которую тот и возложил Насуаде на голову. Затем Сапфира, изогнув шею, коснулась мордой лба Насуады, и они с Эрагоном сказали ей – она мысленно, а он вслух:

– Процветай же отныне, королева Насуада, дочь Аджихада и Надары!

Снова протрубили трубы, и собравшаяся толпа – до того соблюдавшая мертвую тишину – взорвалась радостными криками, точнее, некой жуткой какофонией, в которой рев ургалов смешивался с мелодичными голосами эльфов.

Затем Насуада села на трон, и король Оррин принес ей клятву верности. Следом за ним то же самое сделали Арья, король Орик, Гримрр Полулапа и Нар Гарцвог. Каждый обещал королеве дружбу и поддержку своего народа. Эти клятвы сильно подействовали на Эрагона. Он с трудом сдерживал слезы, видя, как по-королевски Насуада восседает на троне. Только во время ее коронации он наконец почувствовал, что призрак Гальбаторикса и его диктатуры начинает таять.

А потом начался великий пир, и вардены вместе со своими союзниками праздновали всю ночь и весь следующий день. Эрагон плохо помнил, что было во время этого праздника, только, пожалуй, танцы эльфов, гремящие барабаны гномов и четверых куллов, которые взобрались на башню на крепостной стене и стояли там, дуя в рога, которые вынули из черепов, принадлежавших их собственным отцам.

Городские жители тоже присоединились к празднованию, и Эрагон видел, с каким облегчением и радостью они воспринимают конец правления Гальбаторикса. Похоже, почти все присутствовавшие на этом празднике, хотя бы в глубине души понимали значимость этого события, чувствовали, что являются свидетелями конца одной эпохи и начала другой.

На пятый день, когда главные городские ворота были уже почти восстановлены и город был достаточно защищен, Насуада приказала Эрагону и Сапфире лететь в Драс-Леону, а затем в Белатону, Финстер и Ароуз. В каждом из этих городов, воспользовавшись истинным именем древнего языка, нужно было освободить тех, кто дал клятву верности Гальбаториксу. Она также попросила Эрагона связать бывших солдат Гальбаторикса и преданных ему представителей знати таким же заклятием, каким он связал жителей Урубаена, чтобы предотвратить любые попытки подорвать только что установившийся мир.

Однако в этой просьбе Эрагон ей отказал. Он был твердо убежден, что нельзя уподобляться Гальбаториксу. В Урубаене, правда, был очень велик риск появления тайных убийц и тому подобных предателей, так что там Эрагон все-таки применил ту магию, о которой его просила Насуада. Но больше нигде. Он испытал большое облегчение, когда после некоторых размышлений Насуада полностью согласилась с его доводами.

Они с Сапфирой по договоренности с Блёдхгармом и его заклинателями перенесли большую часть Элдунари, привезенных с Врёнгарда, в уединенный замок, находившийся в нескольких милях к северо-востоку от Урубаена. Остальные Элдунари остались в столице вместе с теми, которые удалось спасти из сокровищницы Гальбаторикса. Блёдхгарм считал, что в этом замке эльфам будет нетрудно защитить Элдунари от любого, кто захочет их похитить. Кроме того, там, вдали от людей, мысли безумных драконов не могли воздействовать больше ни на чьи души, кроме тех, кто о них заботился, а эльфы умели этому противостоять.

И только когда Эрагон и Сапфира удостоверились, что Элдунари теперь в полной безопасности, они решились улететь из столицы.

Прибыв в Драс-Леону, Эрагон был потрясен количеством разнообразных чар, которыми был оплетен и весь город, и темная махина Хелгринда. Многие из этих чар были невероятно древними, полузабытыми. Они были созданы чуть ли не в самом начале времен. Он оставил те, что казались ему относительно безвредными, и удалил остальные. Хотя порой было трудно определить, к какой «категории» их отнести. Разумеется, сам он не решался трогать те чары, смысла которых не понимал. Большую помощь оказали Элдунари. Иногда они даже вспоминали, кто именно наложил то или иное заклятие и зачем, а то и просто угадывали его смысл по каким-то непонятным, совершенно ничего не значившим для самого Эрагона признакам.

Когда же дело дошло до Хелгринда и его жрецов, которые укрылись в своих подземельях, едва узнав о падении Гальбаторикса, Эрагон не стал даже пытаться определять, какие из тамошних чар опасны, а какие нет. Он удалил их все, воспользовавшись именем всех имен. С помощью этого Слова он попытался отыскать среди руин главного храма пояс Белотха Мудрого, но безуспешно.

В Драс-Леоне они с Сапфирой пробыли три дня, а затем направились в Белатону. Там Эрагон также удалил чары, наложенные на город Гальбаториксом. То же самое он сделал и в Финстере, и в Ароузе. В Финстере, правда, ему попытались подсунуть отравленное питье, но магические стражи защитили его. Этот случай привел в ярость Сапфиру, и она прорычала:

«Если мне когда-нибудь удастся загнать в угол ту трусливую крысу, которая это сделала, я съем ее живьем вместе с башмаками!»

На обратном пути Эрагон предложил Сапфире слегка изменить маршрут, и она согласилась, развернувшись так круто, что линия горизонта словно встала дыбом, разделив мир на две половины – темно-синюю и буро-зеленую.

Полдня они потратили на поиски. Сапфира первой увидела сверху знакомое скопление холмов из песчаника и среди них один особенный – высокий, с пологими склонами из красного песчаника, с огромной пещерой и алмазной гробницей, сверкающей на вершине. Холм был точно таким же, как помнилось Эрагону. Но он все смотрел на него, не в силах преодолеть болезненное стеснение в груди.

Сапфира опустилась рядом с гробницей, кроша когтями мягкий песчаник. Эрагон медленно отстегнул крепежные ремни и соскользнул на землю. У него даже голова закружилась, когда он почувствовал знакомый запах теплого камня. На мгновение ему показалось, что он вернулся в прошлое…

Затем он заставил себя встряхнуться и, когда мысли его несколько прояснились, подошел к гробнице, заглянул в ее прозрачные глубины и увидел Брома.

Он увидел своего отца.

Внешне Бром ничуть не переменился. Алмазный покров надежно защищал его от воздействия времени, и его плоть не выказывала ни малейших признаков разложения. Кожа на таком знакомом, покрытом глубокими морщинами лице была по-прежнему упругой, даже, пожалуй, слегка розоватой, словно под нею все еще пульсировала живая кровь. Казалось, в любой момент Бром может открыть глаза и встать на ноги, готовый продолжать их незавершенное путешествие. В какой-то степени он действительно стал бессмертным, ибо не старел и оставался прежним, навечно отданный во власть вечного, лишенного сновидений сна.

Меч лежал у него на груди, как и его длинная седая борода, и руки были сложены как бы на рукояти меча в точности так, как когда-то уложил их Эрагон. Рядом лежал его узловатый посох, покрытый резьбой, в которой Эрагон теперь узнавал иероглифы древнего языка.

Слезы потекли у Эрагона по щекам. Упав на колени, он некоторое время просто тихо плакал, чувствуя, что Сапфира, придвинувшись к нему, горюет с ним вместе.

Наконец Эрагон встал и снова стал вглядываться в черты Брома. Теперь он знал, что нужно искать в этом лице. Теперь он замечал, как сильно похож на отца, хотя лицо Брома и было куда старше и куда сильней подверглось воздействию времени, да и борода мешала как следует разглядеть его черты. Однако сходство их не подлежало сомнению. Те же выступающие скулы, впадинка между бровями, изгиб верхней губы – все это Эрагон теперь узнавал с какой-то горькой радостью. Он, правда, не унаследовал крючковатого носа Брома, похоже, нос он получил от матери.

Эрагон все смотрел и смотрел на отца полными слез глазами, а потом тихо промолвил:

– Все кончено, отец. Я это сделал… Мы это сделали! Гальбаторикс мертв, на троне теперь Насуада, а мы с Сапфирой целы и невредимы. Тебе ведь приятно узнать об этом, правда, старый лис? – Он улыбнулся и вытер мокрые глаза тыльной стороной ладони. – Мало того, на острове Врёнгард мы нашли много драконьих яиц! Представляешь? Драконы теперь не вымрут! И мы с Сапфирой поможем их растить и воспитывать. О таком ты даже и мечтать не мог, верно? – Эрагон снова улыбнулся. Он отчего-то чувствовал себя глупым восторженным мальчишкой, но одновременно горе утраты давило ему на душу. – Хотелось бы мне знать, что ты обо всем этом думаешь… Ты выглядишь точно так же, как и тогда, а вот мы с Сапфирой сильно изменились. Интересно, узнал бы ты нас?

«Конечно, узнал бы, – сказала Сапфира. – Ты же его сын. – Она нежно коснулась Эрагона мордой. – И потом, лицо у тебя не так уж сильно изменилось с тех пор. Он не смог бы принять тебя за кого-то другого, хотя, конечно, запах у тебя стал совсем иным».

«Вот как?»

«Конечно. Теперь ты пахнешь почти как эльф… Но, так или иначе, а Бром вряд ли принял бы меня за Шрюкна или Глаэдра, это уж точно!»

«Да уж!»

Эрагон чихнул и на минутку отошел от гробницы. Бром казался таким живым внутри этого алмазного саркофага… Это вызывало у Эрагона дикие, невозможные мечты – которые он, впрочем, почти отвергал разумом, и все же чувства не позволяли ему с ними расстаться, – о том, что Умаротху и другим Элдунари, возможно, с помощью своих общих знаний и умений смогли бы сделать то, о чем он боялся даже говорить. Ведь смогли же они воплотить в жизнь то, что он только пытался сделать с помощью своего заклятия во дворце Гальбаторикса! И искорка отчаянной надежды вновь затеплилась в его сердце.

И Эрагон, обращаясь одновременно к Сапфире и Умаротху, сказал:

«Как только Бром умер, мы с Сапфирой сразу его похоронили, а потом Сапфира превратила простой песчаник в алмаз. Это, правда, произошло только на следующий день, но в каменную гробницу, подальше от воздуха, мы спрятали его сразу, еще ночью. Умаротх, может быть, твоя сила и сила других Элдунари в сочетании с вашими знаниями смогли бы… смогли бы исцелить его? – Эрагон весь задрожал, как в лихорадке, и прибавил: – Я ведь тогда еще не умел исцелять такие тяжкие раны. Хотя теперь… теперь, мне кажется, я мог бы исцелить их и спасти его».

«Это было бы куда труднее, чем тебе кажется», – сказал Умаротх.

«Да, я понимаю, но уж ты-то наверняка смог бы это сделать! – воскликнул Эрагон. – Я же видел, как вы с Сапфирой делали с помощью магии поистине удивительные вещи. Конечно же, это в твоих силах!»

«Ты же прекрасно знаешь, что мы не можем использовать магию по желанию, даже своему собственному», – с упреком сказала Сапфира.

«И даже если б нам удалось оживить Брома, – сказал Умаротх, – то, скорее всего, мы не смогли бы восстановить его разум. Разум и душа – слишком сложные вещи; если мы это сделаем, он вполне может оказаться умственно неполноценным или же совершенно перемениться как личность. И что тогда? Ты бы хотел, чтобы он жил таким? А он бы этого хотел? Нет, Эрагон, лучше оставить все как есть. Ты будешь чтить его в своих мыслях и поступках, как делал это до сих пор. Я понимаю, ты хотел бы, чтобы все было иначе. Как и все мы, потерявшие того, кого любили более всего на свете. Однако таков порядок вещей. Бром живет в твоих воспоминаниях. И тебе следует с этим смириться».

«Но я…»

Договорить ему не дал самый старший из Элдунари, Валдр. Он удивил Эрагона тем, что заговорил с ним не с помощью образов и чувств, а с помощью слов древнего языка, хоть и выговаривал их с огромным трудом и напряжением, словно чужие. Он сказал:

«Оставь мертвых земле. Они существуют не для нас». И больше он ничего не прибавил, но Эрагон почувствовал исходящие от него сочувствие и огромную печаль.

Тяжело вздохнув, Эрагон на мгновение закрыл глаза. А затем позволил своему сердцу отпустить на волю эту заблудшую надежду и вновь принять тот факт, что Брома больше нет.

«Ах, – сказал он Сапфире, – я и не думал, что это будет так трудно».

«Было бы странно, если бы это было легко».

Почувствовав ее теплое дыхание у себя на макушке, он слабо улыбнулся и, собрав все свое мужество, снова посмотрел на Брома.

– Отец, – сказал он ему. И это слово имело у него во рту какой-то странный вкус, у него никогда еще не было повода назвать так кого-то другого. Затем Эрагон перевел взгляд на те руны, которые высек на шпиле гробницы. Там было написано:

 

ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ БРОМ.

Он был Всадником.

А мне он был как отец.

Пусть вечно славится его имя.

 

Он горько улыбнулся, понимая, как близко от истины тогда оказался. А затем заговорил на древнем языке, и алмазная поверхность затрепетала, задрожала, как вода, и на ней стали появляться новые руны. Когда же Эрагон умолк, на гробнице возникла новая надпись:

 

ЗДЕСЬ ЛЕЖИТ БРОМ.

Он был Всадником, нерушимо связанным с драконом Сапфирой.

Он был сыном Холкомба и Нельды и возлюбленным Селены.

Он был отцом Эрагона Губителя Шейдов и основателем ордена варденов.

И он был вечным врагом Проклятых.

Пусть же вечно славится его имя.

Стидья унин мор'ранр (что означает: «Покойся с миром»).

 

Эта эпитафия носила не столь личный характер, однако Эрагону она казалась более подходящей. Затем он произнес несколько заклинаний, чтобы уберечь алмазную гробницу от воров и вандалов.

Эрагон все продолжал стоять у могилы, не в силах повернуться и уйти. Он чувствовал, что должно произойти что-то еще– событие, чувство, понимание чего-то, – какой-то знак, позволяющий ему сказать своему отцу «прощай» и уйти.




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.