Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Фаллический культ, аскетизм и понятие греха



 

С того момента, как отцовская власть стала фактом существования, религия никогда не оставляла своим вниманием отношения между полами. Это, конечно, следовало ожидать, поскольку религия занимается как вещами таинственными, так и весьма важными. Урожай зерновых культур, поголовье скота, плодовитость женщин – это вопросы первостепенной важности, волновавшие людей в земледельческую и пастушескую эпохи: земля не всегда дает богатый урожай, и половой акт не всегда заканчивается беременностью. Поэтому люди прибегали к религии и магии, чтобы получить желаемый результат. Согласно обычным взглядам на магию, подобное порождает подобное. Поэтому люди считали: чем будет многочисленнее потомство, тем будет плодороднее почва, богаче урожай. Да и многочисленность потомства в большинстве первобытных общин была необходимым фактором выживания и поощрялась различными религиозными и магическими обрядами. Например, в Древнем Египте, где земледельческая цивилизация сформировалась в конце эпохи матриархата, сексуальный момент в религии выражался не в культе фаллоса, а в культе женских гениталий: считалось, что морская ракушка каури , похожая на женские гениталии, обладает магическими свойствами; эта ракушка использовалась также как денежная единица. Однако в более позднюю эпоху и в Древнем Египте, как и в большинстве древних цивилизаций, сексуальный момент в религии принял форму фаллического культа. В этой связи может быть полезен прекрасный, хотя и короткий очерк Робера Бриффо (Robert Briffault) в книге «Половые отношения и цивилизация»[3]. Вот что мы там находим.

 

Земледельческие праздники, в особенности те, что были связаны с периодом сева или жатвы, могут служить в любом регионе земли и в любую эпоху впечатляющим примером половой распущенности… Например, в Алжире население аграрных районов протестует против любых ограничений, направленных против половой распущенности женщин, на том основании, что введение строгих моральных норм в области отношений между полами вызвало бы крах любой земледельческой активности. В древних Афинах Thesmophoria, праздник сева, сохранил, хотя и в ослабленной форме, первоначальный характер магического культа плодородия. Во время праздничной церемонии женщины несли фаллические эмблемы, выкрикивая непристойности. Праздник сатурналий в Древнем Риме был также праздником сева. В южной Европе его сменил праздник карнавала, отличительной чертой которого были до недавнего времени фаллические символы, мало чем отличающиеся от тех, что мы находим у племени сиу или в Дагомее[4].

 

Во многих частях света было распространено суеверие, будто луна (это слово рассматривалось как существительное мужского рода) является истинным отцом детей[5]. Это представление, безусловно, связано с культом луны. Хотя это не имеет никакого отношения к предмету нашего обсуждения, остановимся на любопытном факте конфликта между лунным и солнечным культами и разницы между лунным и солнечным календарями. Во все времена вопросы, связанные с календарем, относились к компетенции религии. Великобритания вплоть до XVIII столетия и Россия до марта 1918 г. жили по юлианскому неточному календарю на том основании, что они считали более точный григорианский календарь папистским. Точно также лунный календарь повсюду находил поддержку у жрецов лунного культа, что мешало принятию солнечного календаря. В Древнем Египте этот конфликт стал причиной гражданской войны1.

Можно было бы предположить, что этот конфликт является просто спором о грамматическом роде слова «луна», которое принадлежит, например, к мужскому роду в современном немецком языке. Интересно, что культ солнца и культ луны оставили свой след и в христианстве: рождение Христа приходится на зимнее солнцестояние, тогда как его Воскресение – на Пасху, праздник, связанный с фазами луны. Хотя было бы абсурдным видеть хоть какие-то признаки рациональности в примитивных обществах, нельзя не прийти к заключению, что сторонники солнечного культа одержали победу благодаря тому, что именно солнце, а не луна, оказывает определяющее влияние на развитие растений. Именно поэтому сатурналии были весенним праздником2.

Поскольку фаллические культы были широко распространены во всех языческих религиях, это вызвало ожесточенную борьбу с ними отцов церкви. Однако этот культ сохранялся еще в средние века, и только протестантам удалось уничтожить все его следы.

 

Так, например, во Фландрии и во Франции не так уж редко можно было найти святых, связанных с фаллическим культом. Это были св. Жиль в Бретани, св. Рене в Анжу, св. Грелюшон в Бурге, св. Реньо и св. Арно. В южной Франции большой популярностью пользовался св. Футен, который был первым епископом в Лионе. Когда рака с его мощами в Энбруне была разрушена гугенотами во время религиозных войн, среди руин нашли феноменальный фаллос святого, ставший красным от обильных возлияний прихожан, которые искали у него верное средство против бесплодия и импотенции[6].

 

Храмовая проституция была другим обычаем, широко распространенным в древних обществах. В некоторых местах скромные и уважаемые женщины посещали храм, чтобы отдаться там жрецу или случайному незнакомцу. При храмах были также жрицы, которые являлись храмовыми блудницами. Вероятно, этот обычай появился потому, что женщины искали в храмах благосклонность богов как средство от бесплодия, или же потому, что этот обычай был магическим обрядом плодородия.

Рассмотрев просексуальные моменты в религии, перейдем теперь к антисексуальным, которые с давних пор существовали наряду с первыми и которые, в конце концов, – как это было с появлением христианства и буддизма – одержали победу над своим противником. Вестермарк в своей книге[7]дает много примеров того, как проявляла себя «любопытная идея, что в браке есть что– то нечистое и греховное, равно как и в половых отношениях вообще». В самых разных частях света, куда не проникало влияние ни христианства, ни буддизма, существовали общины жрецов и жриц, принявших обет целомудрия. У евреев существовала секта ессеев3, которая считала половые сношения нечистыми. Эта точка зрения была, по-видимому, распространена в кругах, враждебных христианству. Действительно, мы видим в Римской империи тенденцию к принятию идеи аскетизма. Эта тенденция выразилась в том, что эпикурейство совершенно исчезло среди образованных греков и римлян и его сменил стоицизм. Точно так же здоровая мужская потенция древних книг Ветхого Завета сменилась почти монашеским отношением к женщинам в апокрифах; сторонники неоплатонизма были почти такими же аскетами, как и христиане.

Учение о том, что материя есть зло, пришло на Запад из Древнего Ирана4 и принесло с собой веру в то, что в половых отношениях есть нечто нечистое. Такова же и точка зрения церкви – конечно, не в такой резкой форме, – но мы рассмотрим ее в следующей главе. Совершенно очевидно, что у людей при определенных обстоятельствах непроизвольно возникает чувство ужаса при мысли о половых отношениях и что это чувство так же естественно, как и обычное чувство полового притяжения. Необходимо иметь все это в виду и понять психологию этих чувств, чтобы прийти к выводу, какая система норм отношений между полами наиболее соответствует человеческой природе.

Следовало бы сказать с самого начала, что бесполезно искать источник такого рода отношений в убеждениях людей. Убеждения такого рода должны стимулироваться в первую очередь настроением; в то же время верно и то, что если они есть, то они могут поддерживать определенное настроение или же быть, по крайней мере, в согласии с ним. Однако маловероятно, что убеждения являются первопричиной антисексуальной ориентации.

Я считаю, что двумя главными причинами такой ориентации являются ревность и половое истощение. Всякий раз, когда у нас возникает чувство ревности – даже если оно почти не осознается нами, – мы испытываем отвращение при мысли о половом акте и половая страсть кажется нам ненавистной. Если бы мужчина подчинялся только своим инстинктам и мог делать, что хочет, он имел бы всех женщин и считал бы, что он любит их всех и что все они любят его; но всякий раз, как он видел, что женщина испытывает чувство любви к другому мужчине, его прежнее чувство легко сменялось бы чувством морального негодования; и это было бы особенно характерно, если бы женщина была его женой.

У Шекспира, например, мы можем прочесть, что мужчины не желают, чтобы их жены были страстными женщинами. И еще мы узнаем у него, что идеальная женщина отдается своему мужу из чувства долга и ей не приходит в голову мысль завести себе любовника; все это только потому, что ей неприятны половые отношения и она терпит их из-за чувства моральной ответственности. Чувственный мужчина, обнаруживший, что его жена изменила ему, испытывает чувство отвращения и к ней и к ее любовнику и готов поверить, что в отношениях между мужчиной и женщиной нет ничего, кроме животной страсти. Такие чувства появляются особенно в том случае, если мужчина стал импотентом из-за излишеств или вследствие старости. Поскольку мужчины пожилого возраста имеют в обществе гораздо больший вес, чем молодые люди, их взгляды на половой вопрос считаются, вполне естественно, общепринятыми и справедливыми.

Половое истощение – это явление, которое наблюдается только в цивилизованном обществе; оно совершенно неизвестно у животных и весьма редко встречается у примитивных народов. В моногамных браках его появление маловероятно, за редким исключением, конечно, поскольку для большинства мужчин требуется стимул новизны, который и приводит к физиологическим излишествам; его появление также маловероятно и в том случае, когда женщина вправе отказать в своей благосклонности, поскольку для нее, как и для самок животных, перед совершением полового акта необходима процедура ухаживания, и она не проявит своей благосклонности до тех пор, пока не почувствует, что чувственность мужчины стимулирована в достаточной степени.

С развитием цивилизации чувственность и связанное с ней поведение становились все более редкими явлениями5. Причиной этого явился экономический фактор: замужние женщины и проститутки – как те, так и другие – живут за счет сексуального обольщения и, следовательно, не могут отдаваться только тогда, когда им это подсказывает чувство. В результате в отношениях между мужчиной и женщиной почти исчез момент ухаживания, который природа даровала нам в качестве надежного средства против полового истощения. Мужчины, не сдерживаемые более строгими этическими нормами, начинают предаваться излишествам, что приводит, в конце концов, к появлению чувства усталости и отвращения и затем, вполне естественно, к аскетизму.

Там, где ревность и половое истощение становятся союзниками, как это часто бывает, влияние антисексуального момента особенно велико. Мне кажется, именно это было главной причиной усиления аскетизма в обществе, где царила половая распущенность.

Однако такое историческое явление, как целибат, имеет другое происхождение. Жрецы и жрицы, посвятившие свою жизнь служению божествам, рассматривались как те, кто вступил в брачные отношения с этими божествами и, следовательно, обязан воздерживаться от половых сношений со смертными людьми. Естественно, что их считали святыми, и именно отсюда идет связь между святостью и целомудрием. Ведь еще и в наши дни в католической церкви монахинь называют Христовыми невестами. Безусловно, именно поэтому для них считается позором половая связь с кем-либо из простых смертных.

У меня есть подозрение, что были и другие причины, хотя и более скрытые, чем те, что были нами рассмотрены, которые усиливали влияние аскетизма в античной цивилизации в ее последние дни. Бывают времена, когда жизнь улыбается нам, мужчины обладают силой и потенцией, когда наше банальное существование полно радости и приносит нам чувство совершенного удовлетворения. Но бывает и по-другому: когда мужчины чувствуют себя усталыми, когда все радости мира не приносят удовлетворения и когда люди ищут утешение в поисках духовности и путей к будущей жизни, чтобы возместить чувство пустоты при взгляде на этот подлунный мир. Сравните «Песнь песней» с «Экклизиастом»: в первой древний мир еще в расцвете сил, во втором он уже идет к своему краху. Я не берусь судить, в чем причины этого различия. Быть может, это какая-то очень простая и даже физиологическая причина вроде той, что сидячая городская жизнь пришла на смену активной жизни на свежем воздухе; возможно, что стоики были замкнутыми и угрюмыми людьми и что автору «Экклезиаста» пришла в голову мысль «все есть суета сует» потому, что он не занимался физическими упражнениями.

 

Как бы там ни было, несомненно, что подобные настроения легко могли побудить людей к проклятию половых отношений. Вероятно, все те причины, о которых мы уже говорили, и множество других вызвали у людей, живших в последние века античности, чувство усталости и прострации, и аскетизм – всего лишь одна из характерных черт этого общего настроения. К несчастью, именно в этот мрачный период упадка были сформулированы принципы христианской этики. Мужественным людям более позднего времени потребовалось приложить много усилий, чтобы преодолеть тот взгляд на жизнь, который принадлежал больным, уставшим от жизни и разочаровавшимся в ней людям, утратившим всякий смысл своего биологического существования и необходимость продолжения жизни. Но этот вопрос уже относится к предмету обсуждения, который вы найдете в следующей главе.

 

Глава V

Христианская этика

 

«Корни брака, – пишет Вестермарк1 – надо искать в семье, а не считать семью следствием брака». В дохристианскую эпоху такой вывод выглядел бы тривиально, но с появлением христианства он стал суждением, важность которого необходимо подчеркивать. Дело в том, что у христианства, в особенности у св. Павла, была совершенно другая точка зрения на брак: брак необходим не для того, чтобы рождались дети, а для того, чтобы исключить грех прелюбодеяния.

Точка зрения св. Павла на брак сформулирована предельно ясно в «Первом послании к Коринфянам», которые составляли христианскую общину. В этой общине появился любопытный обычай жить со своей мачехой, и апостол Павел считал своим долгом предостеречь членов общины. Его точка зрения сводится к следующему[8]:

 

А о чем вы писали ко мне, то хорошо человеку не касаться женщины. Но, во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа. Муж оказывай жене должное благорасположение; подобно и жена – мужу. Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена. Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим. Впрочем, это сказано мною как позволение, а не как повеление. Ибо желаю, чтобы все люди были, как и я; но каждый имеет свое дарование от Бога, один так, другой иначе. Безбрачным же и вдовам говорю: хорошо им оставаться, как я. Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться.

 

Из этого можно сделать вывод, что св. Павел совершенно не упоминает о детях: биологическая суть брака была для него совершенно невозможной вещью. И это вполне естественно, поскольку он считал, что грядет Второе Пришествие и этот мир скоро придет к своему концу: тогда люди будут разделены на овец и козлищ, и единственное, что важно, это оказаться среди первых, а не среди вторых. Св. Павел утверждал, что половые сношения, даже в браке являются препятствием, мешающим достичь спасения[9]. Тем не менее состоящие в браке будут спасены; но поскольку прелюбодеяние есть смертный грех, то прелюбодеи будут непременно среди козлищ. Помню, я спросил у доктора совета, как бросить курить, и он сказал, что мне надо положить в рот кисленький леденец и сосать его всякий раз, как придет желание закурить. Именно в таком духе рекомендует апостол Павел брак – как средство против греха прелюбодеяния.

Он не предполагает, что брак может доставлять удовольствие так же, как и прелюбодеяние; он просто думает, что в браке его слабым братьям будет легче не поддаться искушению совершить грех. Ему не приходит в голову, что брак очень хорошая вещь, а жена может быть прекрасной и желанной подругой, – в центре всех его мыслей прелюбодеяние, и вся этика отношений между полами строится с учетом этого греха. Здесь есть нечто похожее на то, как если бы кто-нибудь утверждал, будто хлеб выпекают только для того, чтобы помешать людям воровать пирожные.

Апостол Павел не снизошел до того, чтобы объяснить нам, почему он считает прелюбодеяние грехом. Остается только предположить, что он, отбросив закон Моисея и, следовательно, имея теперь возможность есть свинину, желает показать, что он так же строго следует нормам морали, как и ортодоксальный еврей. Вероятно, за те долгие века, когда свинина была для евреев запретным блюдом, она стала казаться им столь же желанной, что и прелюбодеяние, и именно это побудило апостола Павла ввести элементы аскетизма в свое учение.

Вынесение проклятия всем внебрачным связям было нововведением христианской религии. Ветхий Завет, как и большинство сводов законов древних цивилизаций, действительно запрещает внебрачные связи, но имеет в виду половые сношения с замужней женщиной. Это очевидно всякому, кто внимательно прочтет Ветхий Завет. Когда Авраам со своей женой Сарой приходит в Египет, он утверждает, что Сара его сестра, и фараон, веря этому, берет ее в свой гарем; когда же он узнает, что она жена Авраама, фараон возмущен тем, что Авраам скрыл от него правду, – ведь из-за этого он непреднамеренно совершил грех. Именно таков был кодекс древнего общества. Согласно ему женщина, имеющая половую связь вне брака, предавалась проклятию, но это не распространялось на мужчин, за исключением того случая, когда у мужчины была связь с замужней женщиной, – ведь в этом случае мужчина был виновен в нарушении прав собственности.

С точки зрения христианской этики все внебрачные половые связи безнравственны, и эта точка зрения, как мы видим из послания апостола Павла, основана на убеждении, что всякая половая связь – в браке или вне брака – достойна сожаления. Но подобная точка зрения противоречит биологическим законам и может рассматриваться всеми здоровыми людьми как ужасное заблуждение. То, что она стала одним из принципов христианской этики, сделало христианство в течение всей его многовековой истории силой, толкающей людей к психическим заболеваниям и нездоровому образу жизни.

В период раннего христианства точка зрения апостола Павла настолько овладела умами людей, что они стали считать безбрачие признаком святости и искать монашеского уединения в пустыне, где они боролись с Сатаной, который вызывал в их воображении похотливые видения.

В то время для церковников стала ненавистной привычка принимать ванну на том основании, что после нее тело – как считали они – стремится к греху. Иметь неприлично грязный вид стало похвально, и запах святости начал проникать повсюду. «Чистота тела и чистота одежды, – говорил св. Павел, – означает нечистоту души»[10]. Именно тогда вшей стали называть жемчугом Господа, и покрытый ими человек был святым вне всякого сомнения.

 

Св. Авраам, отшельник, проживший пятьдесят лет после своего обращения, совершенно отказался с этого момента умывать лицо или мыть ноги. Говорят, что он был необыкновенно красивый человек и – как утверждает его биограф – «его лицо отражало чистоту его души». Св. Аммоний никогда не раздевался. Известная девственница по имени Сильвия, достигнув возраста шестидесяти лет и страдая от тяжелого заболевания, ставшего следствием образа жизни, тем не менее наотрез отказалась, по религиозным соображениям, мыться и лишь споласкивала в воде пальцы рук. Св. Евпраксия ушла в монастырь, где было сто тридцать монахинь, которые не только отказались от ванны, но даже не мыли своих ног. Один отшельник решил, что его искушает дьявол, когда увидел, что по пустыне движется какая-то черная – от грязи, – нагая фигура с развевающимися по ветру седыми волосами. То была св. Мария Египетская, в прошлом одна из прекрасных женщин, которая в течение сорока семи лет искупала свои грехи.

Бывали, правда, случаи, когда монахи вспоминали о приличиях, но это неизменно вызывало упреки. «Наши отцы, – писал настоятель монастыря о. Александр, явно опечаленный новыми веяниями, – никогда не умывали своего лица, зато мы часто принимаем ванну». Рассказывают, что в одном из находящихся в пустыне монастырей братия очень страдала от недостатка питьевой воды; благодаря молитвам настоятеля о. Феодосия из-под земли забил источник. Вскоре монахи, видя такое обилие воды, упросили настоятеля построить баню, что и было сделано. Однако монахи всего лишь раз смогли воспользоваться ею – вода бесследно исчезла. Молитвы, слезы, посты – все было напрасно. После этого прошел год. Наконец настоятель решил сломать баню, считая ее объектом, вызвавшим гнев Божий, – и приток воды возобновился[11]2.

 

Совершенно очевидно, что благодаря таким взглядам, ставшим к тому же общепринятыми, в отношениях между полами появились черты грубости и жестокости. Это отдаленно напоминает период запрета спиртных напитков в Соединенных Штатах. В те времена люди забыли об искусстве любви, и вместо нежности в брачных отношениях появилась жестокость.

 

Благодаря христианским аскетам в умах людей глубоко укоренилась идея, как важно оставаться целомудренным. Однако серьезным противовесом стало дурное влияние на людей их взглядов на брак. Хотя в многочисленных писаниях отцов церкви можно найти два или три прекрасных отрывка в защиту брака, они не стеснялись громить институт брака в самых грубых и отвратительных выражениях. Этот институт, созданный самой природой для восполнения урона, наносимого смертью и, как показал еще Линней, существующий и в мире цветов, был для них следствием поведения Адама и не заслуживал ничего, кроме презрительного отношения. Им казались чуждыми и нежная любовь, и святыня, и чудо домашнего очага, которые были прямым следствием брака. Главным было привлечь внимание людей к целомудренной жизни, и потому было необходимо создать впечатление, будто в браке есть что-то низменное. Разумеется, они не могли не признавать, что этот институт необходим для продолжения рода и для того, чтобы освободить людей от большего зла, и потому они оправдывали его существование, но они все-таки считали брак состоянием деградации, избавиться от которого всем, кто стремится к достижению святости, можно было только бегством. Как энергично выразился св. Иероним, надо «срубить топором девственности древо брака», чтобы стать святым; и если он однажды отозвался о браке с похвалой, то только потому, что без брака не было бы ни девственников, ни девственниц.

Интересно, что страстное стремление к подвигам аскетизма могло разорвать уже существующие брачные узы. Мы уже писали о том, как это стремление могло отравить семейное счастье; но для брака было десятикратно опаснее стремление стать святым. Если эта религиозная страсть овладевала мужем или женой, их счастливому браку приходил конец. Тогда он или она становились аскетами, и даже если брак по видимости сохранялся, они находились в странном состоянии отчуждения друг от друга.

Всякий, кто знаком с литературой патристики и легендами о святых церкви, найдет в них бесчисленное множество примеров такого рода. Приведем хотя бы несколько. Св. Нил счастливо жил со своей женой, у них было двое детей; но им вдруг овладело страстное желание стать аскетом, и ему удалось убедить жену – после долгих уговоров и слез – жить раздельно. Св. Аммоний обратился в брачную ночь к своей невесте со страстной речью о нечистоте брака, и она согласилась жить раздельно. Св. Мелания долго и упорно убеждала мужа не разделять больше вместе с ней постель, и он в конце концов согласился. Св. Авраам бежал от жены в первую брачную ночь. Св. Алексий, согласно одной легенде, поступил точно так же; спустя много лет он вернулся из Иерусалима в дом отца, где продолжала жить его жена, непрерывно скорбя о нем. Просил принять его и жил здесь, никем не узнаваемый, до самой смерти[12].

 

В противоположность апостолу Павлу и отшельникам Фиваиды католическая церковь не оставила без внимания биологические основы брака. Легко догадаться, что апостол Павел рассматривал брак как более или менее законное средство избавиться от похоти. Однако из его слов нельзя заключить, чтобы у него были какие-либо возражения против контроля над рождаемостью; напротив, можно предположить, что он считал весьма опасным следующие друг за другом периоды беременности. У церкви было другое мнение.

Согласно ортодоксальному учению католической церкви брак преследует две цели: 1) ту, что проповедовал апостол Павел, и 2) ту, которая требует от состоящих в браке рождения детей. С учетом второй цели моральные нормы отношений между полами делаются еще более затруднительными, чем они были во времена апостола Павла. Отсюда следовало не только то, что половые отношения легитимны лишь в рамках брака, но также и то, что они есть грех, если не заканчиваются беременностью. С точки зрения католической церкви половые отношения могут быть оправданы лишь рождением законных отпрысков.

Так, в отношениях между женой и мужем появились черты жестокости: если женщина возражает против полового сношения, если очередная беременность может закончиться ее смертью, если в результате может родиться больной или психически ненормальный ребенок, если семья живет в страшной нищете и не в состоянии прокормить родившегося ребенка – все равно муж вправе требовать от жены выполнения своих супружеских обязанностей, потому что он хочет зачать ребенка.

Учение католической церкви в этом вопросе основывается на двух постулатах: во-первых, на постулате аскетизма, который мы находим уже у апостола Павла; во– вторых, на постулате – чем больше будет рождаться младенцев, тем больше будет душ, достигших спасения. При этом непонятно, почему не принимается во внимание тот факт, что души могут получить и проклятие. Интересно, что католическая церковь использует свое политическое влияние, чтобы оказывать давление на протестантов, которые пользуются противозачаточными средствами. Однако если бы протестанты отказались от этой практики, то их родившиеся дети были бы как еретики преданы вечному проклятию в будущей жизни. Такого рода влияние нельзя назвать благотворным, но, по-видимому, здесь сокрыта какая-то тайна, непонятная непосвященным.

И все-таки утверждение, что брак обязательно требует рождения детей, является в учении католической церкви всего лишь побочным. Дальше того, что половые отношения без рождения детей являются грехом, церковь не пошла и не признала возможность расторжения брака, если он оказался бездетным. Как бы ни хотел один из супругов рождения ребенка, это невозможно, если другой бесплоден, и христианская этика ничем ему не может помочь. Получается, что рождение детей в браке – не основное с точки зрения церкви, а главная цель – как и для апостола Павла – это предупреждение греха прелюбодеяния. Именно оно находится в центре внимания церкви, а брак всего лишь не слишком благовидная возможность избежать этого греха.

Чтобы скрыть свою низкую точку зрения на брак, католическая церковь объявила его священным. Практическим выводом из этого постулата является то, что узы брака нерасторжимы. Вне зависимости от того, какие поступки совершены одним из супругов, является ли кто– либо из них психически ненормальным, сифилитиком или закоренелым алкоголиком, живет ли он (она) с другим человеком, – узы, связывающие супругов, нерасторжимы, потому что священны. Правда, при определенных обстоятельствах возможно раздельное проживание супругов, но разрешение на развод и повторный брак никогда не дается. Конечно, это является причиной многих несчастий, но поскольку такова Божья воля, эти несчастья следует переносить безропотно.

Но наряду с этими очень строгими взглядами в католической церкви всегда существовала определенная доля терпимости по отношению к греху. Для церковников было совершенно ясно, что обыкновенному человеку в силу его природы не свойственно жить в согласии с учением церкви, и они были готовы дать отпущение греха при условии, что грешник исповедался в нем и принес епитимию. Этот практический подход увеличивал власть духовенства, поскольку только от него исходило отпущение греха – и греха прелюбодеяния тоже, – без которого душу ожидало вечное проклятие.

Точка зрения протестантизма, хотя и несколько отличалась, была в теории менее суровой, но на практике – гораздо более жесткой. На Лютера произвели глубокое впечатление слова «лучше жить в браке, чем разжигаться», и он полюбил монахиню. Хотя он и давал обет целомудрия, он решил жениться на монахине и даже считал это своим долгом, поскольку иначе – из-за слишком большого чувства – он совершил бы смертный грех.

В результате протестантизм отказался от возвеличивания обета целомудрия – как это было в католической церкви – и заодно со свойственной ему энергией отбросил идею священности брака, разрешив развод при определенных обстоятельствах. Однако у протестантов грех прелюбодеяния вызывал гораздо большее негодование, чем у католиков, и гораздо большее моральное осуждение. Если католическая церковь с пониманием относилась к грешникам и приняла по отношению к ним соответствующие меры, то протестанты, отказавшись от исповеди и отпущения грехов, поставили грешников в гораздо более безнадежное положение. Эта ситуация хорошо прослеживается сейчас в Соединенных Штатах, где получить развод чрезвычайно легко, но где адюльтер безжалостно осуждается, не в пример католическим странам.

Ясно, что вся система христианской этики – и в католицизме и в протестантизме – требует пересмотра и, насколько это возможно, отказа от предвзятых идей, с помощью которых и благодаря христианскому воспитанию оказывается влияние на большинство из нас. С детства непрерывно повторяемые, эмоционально заразительные утверждения создают в умах большинства людей убеждения, настолько прочные, что они становятся подсознательными. И хотя многие воображают, что совершенно свободны от ортодоксальных взглядов, они на самом деле подсознательно все еще руководствуются учением церкви.

Давайте со всей искренностью спросим себя, что побудило церковь проклинать прелюбодеяние? Считаем ли мы, что для этого у нее были справедливые основания? Если же мы так не считаем, имеются ли другие основания, которые могли бы заставить нас прийти к тому же самому заключению?

Уже в первые века существования христианской церкви в половом акте видели что-то весьма нечистое, хотя и находили для него извинения в том случае, если были соблюдены определенные требования. Подобное отношение должно рассматриваться как чистое заблуждение, которое, вероятно, утвердилось вследствие тех причин, о которых уже говорилось в предыдущей главе и где подчеркивалось, что презрительное отношение к сексу обязано своим происхождением влиянию людей, страдающих от телесных или душевных заболеваний, либо и от того и от другого.

Тот факт, что подобное отношение – хотя оно и в высшей степени нелепо – стало широко распространенным явлением, еще ничего не доказывает, поскольку общепринятые мнения по большей части глупы, вследствие глупости основной массы людей. Так, например, туземцы, обитающие на острове Пелью, убеждены, что ношение кольца в носу обеспечивает им вечное блаженство[13]. А вот европейцы считают, что тот же самый результат гораздо лучше достигается, если побрызгать на голову водой и произнести при этом определенные слова. Вера туземцев – суеверие, вера европейцев – одна из истин священной религии.

Иеремия Бентам3 составил таблицу источников побуждений людей, в которой желание включалось в три параллельные столбца в соответствии с тем, восхваляли ли его люди, осуждали ли они его или же относились к нему безразлично. Так, например, мы найдем в одном столбце обжорство , а рядом с ним, в другом столбце, – любить поесть и получать удовольствие за общим столом. Или вот еще в столбце, где даются хвалебные имена разным побуждениям, мы находим дух общественности, зато в следующем столбце написано: злоба.

Я советую каждому, кто хочет получить ясное представление об этических вопросах, последовав этому примеру, приучить себя к тому, что каждое слово, несущее осуждение чего-либо, имеет антоним, который восхваляет тот же самый предмет, и приобрести привычку пользоваться словами, не несущими в себе ни восхваления, ни осуждения. Так, например, слова адюльтер и прелюбодеяние уже несут в себе такое строгое моральное осуждение, что, пользуясь ими, трудно получить ясное представление о предмете, к которому они относятся. Но есть и другие слова, которые любят употреблять авторы, стремящиеся разрушить наши моральные принципы; вместо слов осуждения они говорят о любовной интриге, о любви, не скованной холодными узами закона. И те и другие слова рассчитаны на то, чтобы вызвать предубеждение. Если мы хотим обдумать вопрос беспристрастно, нам следует избегать как первого подхода, так и второго. К несчастью, нам при этом придется расстаться с таким привычным для нас стилем изложения. И слова хулы, и слова хвалы эмоционально окрашены и рассчитаны на интерес читателя, так что благодаря этому автору не нужно прилагать слишком большие усилия, чтобы увлечь читателя за собой в любом желаемом направлении.

Однако если мы желаем обратиться к разуму, нам надо употреблять такие серые, нейтральные фразы, как, например, внебрачные половые отношения. Впрочем, такое требование, по-видимому, является слишком суровым – ведь мы имеем дело с вопросами, затрагивающими в очень сильной степени эмоции людей, и если мы полностью устраним эмоциональный аспект в наших писаниях, мы рискуем упустить возможность изложить суть предмета. Во всем, что касается отношений между полами, существуют полярно противоположные точки зрения тех, кто является непосредственным участником, и тех, кто, сжигаемы и ревностью, наблюдает за событиями. Для одних это любовная интрига, для других – прелюбодеяние. Нам, очевидно, не нужно забывать об эмоционально окрашенных словах, но пользоваться ими со всей осторожностью, а в основном ограничиться нейтральной и строго научной фразеологией.

Христианская этика, делая акцент на целомудрии, неизбежно привела к приниженному положению женщин в обществе. Поскольку в качестве законодателей морали выступали мужчины, женщины стали соблазнительницами; но если бы законодателями были женщины, в этой роли выступали бы мужчины. Но благодаря тому факту, что на долю женщины выпала роль соблазнительницы, было желательно существенно ограничить ее возможности совращения мужчин; вследствие этого достойные уважения женщины загонялись во все более и более строгие рамки ограничений, в то время как женщины недостойные подвергались самому сильному общественному презрению. И только в настоящее время женщины обрели в какой-то мере свободу, которой они пользовались во времена Римской империи. Как мы уже знаем, в патриархальном обществе, еще до появления христианства, было очень много сделано для того, чтобы поработить женщин. Но во времена Константина4 свобода женщин была вновь ограничена под предлогом защиты от совершения греха. Труды отцов церкви полны обвинениями в адрес женщин.

 

Женщина есть преддверие ада точно так же, как она есть мать всех несчастий людей. Она должна испытывать чувство стыда при одной мысли, что она родилась женщиной. Она должна жить в состоянии непрерывного покаяния за то, что благодаря ей в мир пришло зло. Она должна стыдиться своего платья, поскольку оно должно напоминать ей о ее падении. В особенности же она должна стыдиться своей красоты, ибо красота есть мощное средство в руках дьявола.

Физическая красота была постоянным предметом нападок со стороны служителей церкви; впрочем, одно исключение все-таки было сделано: например, во времена средневековья изображения епископов на могилах старались сделать красивыми, Однако постоянно подчеркивалось подчиненное положение женщин. Например, в VI в. один из провинциальных советов церкви запретил женщинам брать во время обряда причащения облатку голой рукой вследствие их нечистоты[14].

 

В том же смысле были изменены по отношению к женщинам законы о собственности и наследстве. И только благодаря свободомыслящим деятелям Великой Французской революции дочери обрели право наследства.

 

Глава VI

Романтическая любовь

 

Победа христианства и последовавшие за тем века варварства привели к тому, что в отношениях между мужчинами и женщинами появились мрачные черты жестокости, неизвестные в античном мире в течение многих веков, – античный мир был порочен, но он не был жесток1.

В эпоху «темных веков» религия и наследие варварства совместными усилиями вызвали деградацию сексуальной стороны жизни: связав себя узами брака, женщина становилась бесправной; в то же время для нецивилизованных особ мужского пола не было никаких преград в совершении самых диких, зверских поступков. Распутное поведение в эпоху средних веков было широко распространенным и отвратительным явлением: епископы совершенно открыто жили со своими дочерьми, архиепископы продвигали своих любовников на освободившиеся церковные должности[15]. Официально широко пропагандировалось целомудрие духовенства, но на деле никто не следовал этим правилам. Папа Григорий VII2 прилагал огромные усилия, чтобы убедить священников расстаться с наложницами; Абеляр3, например, считал для себя возможным – хоть это и было скандально – просить руки Элоизы. Лишь к концу XIII в. требование целомудрия духовенства стало официальным. Конечно, духовенство осталось глухо к этому требованию и продолжало поддерживать незаконные связи с женщинами, хотя прекрасно понимало, что эти связи аморальны и нечисты, потому что их нельзя оправдать ни законами Божескими, ни человеческими. Вот почему не церкви с ее узкими, аскетическими взглядами на отношения иолов, а простым мирянам выпала роль обожествления понятия плотской любви.

 

Нет ничего удивительного в том, что, нарушив принятый на себя обет целомудрия и начав, сознавая это, жить в плотском грехе, духовенство опустилось в моральном отношении гораздо ниже мирян. Чтобы подтвердить это, достаточно привести хотя бы несколько примеров развращенности служителей церкви. Так, например, папа Иоанн XXIII обвинялся, кроме прелюбодеяния и множества других преступлений, еще и в инцесте; аббат церкви св. Августина в Кентербери в 1171 г. был обвинен после проведенного расследования в том, что он имеет семнадцать незаконных детей; в Испании в 1130 г. было установлено, что аббат церкви св. Пелайо имеет более семидесяти наложниц; льежский епископ Генрих III в 1274 г был лишен сана за то, что имел шестьдесят пять незаконных детей. У нас нет никакой возможности привести здесь длинный список постановлений церковных соборов и свидетельств церковных авторов, у которых можно найти примеры не только конкубинажа, но и гораздо более тяжких проступков. Уже тогда было замечено, что если священники жили с женщинами как со своими женами, то сознание греховности этой связи толкало их дальше, так что смена сожительниц или жизнь с несколькими женщинами были частым явлением. У авторов того времени часто можно прочитать, что женские монастыри – это бордели, где постоянно убивают родившихся младенцев, что инцест – частое явление среди духовенства, что церковные советы постоянно требовали от священников прекратить жить со своими матерями или сестрами. Мы уже не говорим о противоестественной любви, которую христианство ставило своей целью полностью искоренить и которая тем не менее процветала в мужских монастырях. Замечательно, что незадолго до Реформации, все чаще и чаще стали раздаваться жалобы на то, что исповедь используется как средство совращения[16].

 

В эпоху средних веков мы видим существование двух традиций – грекоримской церковной и рыцарской аристократической.

Каждая внесла свой вклад в средневековую культуру, но совершенно различно. Первая способствовала развитию образования, философии, церковного права, единой теологии христианства – все это так или иначе связано с традициями средиземноморской цивилизации. Вторая дала нормы обычного права, принципы светского управления, законы рыцарства, поэзию и рыцарский роман. С последним связано то, что мы называем романтической любовью.

Сказать, что романтическая любовь была неизвестна до эпохи средневековья, было бы неправильно, но только в эту эпоху она стала общепризнанной формой любовной страсти. Сущность романтической любви состоит в том, что влюбленный рассматривает предмет своей страсти как бесценный и дорогой и в то же время практически недоступный. Требуются громадные усилия, чтобы любовь стала взаимной; эти усилия связаны с созданием песен и поэтических произведений, с победами над соперниками в рыцарских поединках и со всем тем, что необходимо для завоевания сердца прекрасной дамы. То, что дама была прекрасна, создавало дополнительную психологическую трудность для ее рыцаря. Мне иногда кажется, что овладеть женщиной нетрудно, если в вашем сердце нет и следа романтической любви. Дело в том, что в ту эпоху это чувство никак не было связано с фактом законного или незаконного обладания женщиной; объектом этого чувства была женщина, отделенная от влюбленного непреодолимыми барьерами общественного положения и нормами морали.

Напомним, что точка зрения церкви на половые отношения как изначально нечистые настолько внедрилась в умы людей, что поэтическое, возвышенное чувство к женщине могло возникнуть лишь тогда, когда она была недоступной. Именно поэтому любовь к прекрасной даме могла быть только платонической. Современному человеку очень трудно понять психологию влюбленного поэта средневековья: ведь он в своих стихах проповедовал страстную любовь без всякой надежды на взаимность – это кажется нам настолько странным, что мы видим в этих стихах одну поэтическую условность. Несомненно, что в некоторых случаях все так и было; несомненно также и то, что такой условности требовал поэтический стиль эпохи. Однако любовь Данте к Беатриче, как она описана им в Vita Nuova – безусловно, искреннее чувство, лишенное какой бы то ни было условности; более того, я убежден, что это чувство было таким сильным, как ни у кого из наших современников.

Благородные умы той эпохи не слишком дорожили земной жизнью; обычные желания и стремления людей были для них следствием порока и первородного греха; они ненавидели тело, источник похоти, и чистая радость была возможна для них лишь во время экстатических медитаций, к которым не могло примешиваться ничего сексуального. Поэтому их точка зрения на любовное чувство не могла не быть такой, какую мы находим у Данте. Для мужчины, глубоко любящего и уважающего женщину, была невозможна сама мысль о половом акте, поскольку она оскверняла его чувство вследствие нечистоты полового акта; поэтому его любовь находила свое выражение в поэзии, которая естественно носила символический характер. Такое настроение умов было в высшей степени благотворно для литературы и поэзии, первые ростки которых мы находим при дворе императора Фридриха II4 и которые достигли своего расцвета уже в эпоху Возрождения.

Одним из лучших, известных мне эссе, посвященных теме любви в эпоху средневековья, я считаю то, которое помещено в книге Хойзинги5 «Осень Средневековья» (1919). Вот отрывок из нее.

 

Когда в XII веке трубадуры из Прованса сделали центром поэтической концепции любви неудовлетворенное желание, произошел важнейший поворот в истории культуры. Конечно, античная поэзия тоже воспевала страдания любви, но они рассматривались как препятствие на пути к счастью или же как достойное глубокого сожаления несчастье. Таковы сентиментальные истории о Пираме и Фисбе, о Кефале и Прокриде, в которых трагический конец выглядит душераздирающим потому, что ему предшествовало счастье влюбленных. Напротив, куртуазная поэзия делает своим основным мотивом желание, и тем самым создается такая концепция любви, в которой есть момент отрицания. Новый идеал поэтического творчества, не разрывая своей связи с концепцией чувственной любви, оказывается в состоянии охватить все виды этических стремлений. Любовь становится тем полем, на котором расцветает моральное и художественное совершенство. Именно потому, что он влюблен, куртуазный любовник чист и целомудрен. Влияние духовности становится все более доминирующим, и вот в конце XIII века появляется dolce stil nuovo (сладкий новый стиль Данте и его друзей), в котором в поэзию приходят, кроме любовного чувства, еще и благочестие и высокое духовное прозрение. Поэзия достигла здесь высшей точки своего развития, и затем итальянская поэзия постепенно скатывалась вниз, пытаясь совместить эротику с высокими устремлениями. У Петрарки мы находим как идею высокоодухотворенной любви, так и естественное очарование античных настроений. Вскоре вся искусственная система идей куртуазной любви была оставлена, и тонкое разделение – как у Петрарки – уже более никем не возобновлялось до тех пор, пока платонизм мыслителей эпохи Возрождения, уже неявно содержащийся в куртуазной концепции любви, не дал начало новым формам поэзии, в которой эротика и духовность стали неразделимы.

 

Однако во Франции и Бургундии развитие шло не тем же порядком, что в Италии, поскольку для французской аристократии концепция любви определялась «Романом о Розе»6, в котором воспевалась рыцарская любовь, но без намека на неудовлетворенное желание. Фактически это был неявный протест против учения церкви и возвращение к языческим корням жизни и любви. Вот еще один отрывок из книги Хойзинги.

 

Существование верхнего класса, интеллектуальные и моральные принципы которого включают в себя также и ars amandi (искусство любви), является исключительной особенностью западной истории. Ни в какую другую эпоху культурный идеал не был до такой степени пронизан концепцией любви. Как схоластика представляет собой великую попытку средневековой мысли объединить философию вокруг одного центра, точно так же концепция куртуазной любви – не паря так высоко, как схоластика, – стремится охватить все, что имеет отношение к жизни, полной благородства. «Роман о Розе» не разрушает систему идей средневековья, в нем лишь смягчаются тенденции того времени и обогащается его идейное содержание.

 

Век, в который был создан «Роман о Розе», был чрезвычайно грубым и жестоким, и хотя защищаемая в романе концепция любви не была целомудренной с церковной точки зрения, она была все-таки утонченной, галантной и благородной. Идеи такого рода могли принадлежать только аристократам, живущим в свое удовольствие и в определенной степени свободным от тирании духовенства. Оно с презрением смотрело на рыцарские турниры, в которых любовный мотив был хорошо заметен, но оно так же было бессильно запретить их, как и распространение идей рыцарской любви. В наш демократический век мы уже готовы забыть, чем наш мир обязан влиянию аристократии в разные эпохи. Безусловно, концепция любви, завоевавшая умы в эпоху Возрождения, не добилась бы такого успеха, если бы ей не расчистили дорогу рыцарские романы с их идеальной любовью.

В эпоху Возрождения, после долгих веков ненавистного отношения к язычеству, любовь перестала быть платонической и стала темой поэзии. Как люди эпохи Возрождения относились к средневековой концепции любви, хорошо видно на примере Дон Кихота, влюбленного в Дульсинею. И все-таки средневековые традиции не полностью исчезли: они видны в поэме Сиднея «Астрофел и Стелла», их влияние заметно в сонетах Шекспира, посвященных мистеру W.H. Однако в целом для любовной поэзии эпохи Возрождения характерны жизнерадостность и искренность. Как писал один поэт елизаветинского времени:

 

Зачем смеешься надо мной? Для нас ведь есть

Еще постель, чтоб не замерзнуть ночью этой.

 

Хорошо видно, что владевшее поэтом чувство, открытое и сильное, никак не назовешь платоническим. Правда, следы этого чувства все-таки остались, потому что в поэзии Возрождения оно было необходимо для выражения преклонения перед возлюбленной. В пьесе Шекспира «Цимбелин» над Клотеном смеются потому, что он не в силах написать любовные стихи и нанимает – оплата один пенс за строчку – халтурщика, который сочиняет вирши, начинающиеся так: «Чу, чу, то жаворонок!» – хороший результат, если принять во внимание оплату.

Интересно отметить, что в любовной поэзии средневековья почти не была представлена тема любовного ухаживания. Мы находим в китайской любовной лирике печальные стихи о разлуке женщины с ее господином; в проникнутой мистицизмом индийской поэзии душа человека сравнивается с невестой, страстно ожидающей своего жениха, который есть Бог. При этом вдруг замечаешь, что обладание женщиной не представляло для мужчины никакой трудности и, следовательно, ему не нужно было смягчать ее сердце с помощью музыки и поэзии. Если встать на точку зрения развития искусства, то, безусловно, достойны сожаления времена, когда женщины легко доступны. С этой точки зрения было бы весьма желательно, чтобы обладание ими было трудным делом, хотя и не невозможным. Именно так и сложились отношения между полами после эпохи Возрождения. Эти трудности были отчасти внешние, отчасти внутренние – последние были, как правило, связаны с моральными принципами своего времени.

В романтическом движении7 тема романтической любви зазвучала в полную силу, и можно, вероятно, без преувеличения назвать Шелли апостолом романтической любви. Любовное чувство у Шелли достигало такой силы, что в его поэзии оно вызывало взрыв эмоций и высокий полет воображения. В таком возбужденном состоянии психики не было ничего хорошего, но Шелли считал, что благодаря ему он создает высокую поэзию и, кроме того, делал вывод, что любовь не может быть ограничена какими-либо рамками. Он был не прав, потому что его поэзия была связана с препятствиями, мешавшими удовлетворению его любовного желания. Если бы Эмилия Вивиани, благородная и несчастная женщина, не была силой заключена в монастырь, Шелли, очевидно, не написал бы «Эпипсихидион»; если бы Джейн Уильяме не оказалась верной женой, им никогда бы не было написано «Воспоминание». Социальные барьеры, против которых он так яростно протестовал, на самом деле стимулировали его поэтическое творчество. Романтическая любовь, как она отразилась в лирике Шелли, есть результат неустойчивого равновесия, когда традиционные общественные барьеры все еще существуют, но уже не являются непреодолимыми. Если бы эти барьеры были твердыми, как стена, или же вообще не существовали, не было бы и оснований для расцвета романтической любви.

Возьмем для примера китайское общество. Здесь для мужчины не существует другой уважаемой женщины, кроме его собственной жены, и если она не удовлетворяет его, он идет в бордель. Его брак с нею был заранее предусмотрен, он не знал ее как женщину до дня свадьбы. Следовательно, его половое чувство не имеет ничего общего с романтической любовью – ему не было никакой необходимости ухаживать за будущей женой и преодолевать какие-то препятствия, что могло бы стать причиной лирической поэзии. С другой стороны, в обществе полной свободы мужчина, имеющий поэтический дар, но имеющий к тому же и мужское очарование, легко добивается успеха у женщин, не испытывая никакого взрыва эмоций. Таким образом, любовная поэзия зависит от малейшего нарушения противостояния строгости и свободы; по-видимому, ее высшие достижения обязаны нарушению этого равновесия в ту или иную сторону.

Впрочем, любовная поэзия – всего лишь побочный результат любовного чувства, поэтому цветок романтической любви не обязательно распускается на почве поэзии. Я убежден, что все восхищение и радость жизни заключены в чувстве романтической любви. Если в любовном чувстве, соединяющем мужчину и женщину, заключено столько страсти, воображения и нежности, это уже само по себе огромная ценность, и не знать этого чувства потрясающее несчастье для любого из нас. И я считаю, что общественное устройство должно быть таким, чтобы была возможность испытать эту радость жизни, хотя в нашем существовании есть и другие радости.

 

Сразу после Великой Французской революции появилась идея, что брак должен быть результатом романтической любви. Теперь, особенно в англоязычных странах, эта идея принимается как само собой разумеющееся, и многие даже не подозревают, что она когда-то была революционной. В романах и пьесах, написанных сто лет назад, речь шла главным образом о том, как молодое поколение с его новыми взглядами на брачные отношения боролось со старшим поколением отцов с их традиционными представлениями о браке. Есть кое-что справедливое в словах миссис Малапроп8: любовь и ненависть вследствие постоянного трения уничтожают друг друга, так что в браке лучше начинать с чувства неприязни. Ясно, что в том случае, если новобрачные, вступая в брак, ничего не знают о половых отношениях и находятся под влиянием представлений о романтической любви, каждый из них считает другого верхом совершенства и воображает, что брачная жизнь – это один счастливый сон. Такой взгляд особенно характерен для женщины, воспитанной на принципах чистоты и неведения о сексуальной стороне брака и, следовательно, не способной попять, что такое сексуальный голод и как он отличается от родственных, семейных чувств и отношений. В Соединенных Штатах, где романтический взгляд на брак в отличие от других стран был принят всерьез и где законы и обычаи основываются на сентиментальных мечтаниях старых дев, огромное количество разводов, а счастливые браки чрезвычайно редкое явление.

Брак есть нечто гораздо более серьезное, чем просто удовольствие быть в компании друг друга; брак – это общественный институт, возникший для того, чтобы растить и воспитывать детей, это клетка тончайшей ткани общества; брак имеет важнейшее значение для состояния общества, далеко превосходя чувства, соединяющие людей в браке. Наверное, будет хорошо – я считаю, что очень хорошо, – если между женой и мужем возникнет чувство романтической любви, но при этом следует иметь в виду следующее: если муж и жена хотят, чтобы их брак оставался счастливым, чтобы он был общественно полезен, романтическая любовь должна исчезнуть, чтобы дать место более интимному, более нежному и более реальному чувству. В состоянии романтической любви влюбленный видит свою возлюбленную как бы в тумане, неотчетливо. Несомненно, для определенного типа женщин этот туман сохраняется и после брака, если к тому же и ее муж того же типа; но это возможно лишь в том случае, если между мужем и женой нет интимных отношений и если она, как сфинкс, хранит в тайне свои самые сокровенные чувства и мысли и как телесный объект остается недоступной для непосредственного опыта. Такого рода отношения будут сильно мешать тому, чтобы в браке были реализованы лучшие, заложенные в нем, возможности нежной близости и ясности, лишенной всяких иллюзий. Кроме того, мысль, будто для брака существенно важны романтические чувства, на самом деле безумна – похожа на точку зрения апостола Павла, хотя и в другом роде, – потому что забыто главное: основой брака являются дети. Но если это так, то с появлением детей жена и муж – при условии, что они нежно любят своих чад и готовы нести за них полную ответственность, – обязаны понять, что их чувства друг к другу уже не имеют такого большого значения.

 

Глава VII

Эмансипация женщин

 

В настоящее время моральные нормы отношений между полами носят переходный характер, что в основном определяется двумя причинами: во-первых, использованием противозачаточных средств и, во-вторых, стремлением женщин к эмансипации. О первой причине я скажу несколько позже, все, что связано со второй, будет рассмотрено в настоящей главе.

Движение в защиту эмансипации женщин является ветвью общего демократического движения, начавшегося в период Великой Французской революции, идеи которой оказали большое влияние на Мери Вулстонкрафт1, автора книги «Восстановление прав женщин» (1792). С этого момента и по сей день движение женщин за равные права с мужчинами получило широкую поддержку и добилось значительных успехов. Убедительно аргументированная книга Джона Стюарта Милля2 «Подчиненное положение женщин» (1869) оказала большое влияние на всех мыслящих людей последней трети XIX в. Мои отец и мать были его учениками; мать выступала в конце 60-х гг. в защиту избирательных прав женщин. Моя мать была ярой феминисткой, так что ролы у нее при моем рождении принимала первая женщина-врач Гаррет Андерсон, которая была только дипломированной акушеркой, потому что для женщин не было никакой возможности заниматься медицинской практикой. Феминистское движение вначале состояло из представительниц верхнего и среднего классов. Проект закона об избирательных правах для женщин вносился в парламент каждый год, но несмотря на поддержку части депутатов не получал большинства голосов. Впрочем, феминистки добились все-таки некоторого успеха. В 1882 г. парламент принял закон о праве на собственность для замужних женщин. До этого вся движимая и недвижимая собственность замужней женщины находилась под контролем ее мужа, кроме принадлежащего ей имущества, управляемого по доверенности. Последующие этапы женского движения за политические права хорошо известны, чтобы на них останавливаться. Следует лишь отметить ту быстроту, с которой женщинам удалось обрести политические права в большинстве цивилизованных стран; этот факт не имеет себе равных в прошлом, учитывая те коренные изменения в жизни общества, которые за ним последовали. Правда, можно было бы указать на отмену рабства, но ее нельзя сравнивать с признанием за женщинами политических прав, поскольку отмена рабства касалась населения дальних стран, а политические права женщин затрагивали интересы огромной части населения цивилизованных стран.

Причины этого коренного поворота, как мне кажется, двусторонни: с одной стороны, он был обусловлен широким распространением идей либерализма, поскольку было бы логически противоречиво лишать женщин политических прав, ратуя за демократию; с другой стороны, в обществе становилось все больше женщин, самостоятельно зарабатывающих на жизнь и не находящихся на иждивении отца или мужа. С началом войны3 в промышленность и в управленческий аппарат на место ушедших на фронт мужчин пришло много женщин. Главным аргументом в предвоенные годы против предоставления женщинам политических прав был тот, что они будут голосовать против войны, поскольку они пацифистки. Но женщины своим косвенным участием в кровавой бойне опровергли этот аргумент и получили политические права. Для прекраснодушных идеалистов, воображавших, что приход женщин в политику внесет в нее дух моральной ответственности, этот результат стал неприятным и болезненным фактом, но такова, по-видимому, судьба идеалистов, что они в результате борьбы за осуществление своих идеалов получают нечто такое, что противоречит этим идеалам. Конечно, борьба за политические права женщин никак не связана с убеждением идеалистов, будто женщины в моральном отношении стоят гораздо выше мужчин; политические права должны быть предоставлены женщинам потому, что это неотъемлемое право каждого человека, и, главное, потому, что без этого не может быть и речи о демократическом обществе. Однако когда угнетенный класс или нация борется за свои права, всегда почему-то поборники защиты прав угнетенных (например, женщин) приписывают им какие-то особые качества, причем обычно это качества морального порядка

Однако политические права женщин лишь косвенно связаны с темой этой главы, в которой затрагиваются вопросы, относящиеся к социальному положению женщин и его влиянию на брак и мораль. На Востоке издавна и до настоящего времени добродетель женщин обеспечивалась с помощью их изоляции. Никаких попыток приучить их к самоконтролю не предпринималось, а вместо этого делалось все, чтобы исключить всякую возможность измены. На Западе такой подход не нашел единодушной поддержки, но все порядочные женщины получали с детства такое воспитание, что при мысли о половом акте вне брака их охватывал ужас. По мере того как совершенствовались методы воспитания женщин, внешних барьеров становилось все меньше. Среди тех, кто способствовал этому, господствовало убеждение, что внутренних сдерживающих факторов вполне достаточно. Например, нет необходимости в том, чтобы пожилая дама сопровождала красивую девушку, поскольку она так хорошо воспитана, что никогда не поддастся на уговоры молодого человека, что бы он ей не обещал. Во времена моей молодости большинство порядочных женщин было убеждено, что половой акт отвратителен и что женщина совершает его в браке лишь из чувства долга. Исходя из этого, они, не задумываясь, позволили своим дочерям вести довольно свободный образ жизни, что вряд ли было бы признано разумным лет сто назад. В результате получилось не совсем то, что ожидалось; и это касается как замужних женщин, так и незамужних.

Женщины викторианской эпохи, как и огромное большинство женщин до сих пор, жили в состоянии умственной изоляции, в своего рода тюрьме (in a mental prison), поскольку эта изоляция была обусловлена подсознательными запретами, она не становилась четким фактом сознания. Эти запреты постепенно вытеснялись из подсознания, и у молодых женщин нашего времени в подсознании вновь ожили желания, ранее задавленные тяжелым грузом ханжества. В результате произошла своего рода революция в моральных нормах отношений между полами; и эта революция совершилась не в какой-то одной стране или коснулась какого-то одного класса, но затронула все цивилизованные страны и все классы.

Уже в книге Мери Вулстонкрафт требование равенства прав для женщин распространялось также и на свободу отношений между полами. Это было настолько необычно для того времени, что деятельницы женского движения XIX в. не пошли за нею и требовали только политических прав для женщин. Более того, они оказались такими строгими моралистками, что пытались навязать мужчинам те строгие рамки морали, которые были обязательны для женщин. Но после августа 1914 г. молодые женщины, не интересуясь теорией, пошли по другому пути, возбужденное состояние умов, вызванное мировой войной, конечно, подтолкнуло их к этому, но дело давно уже двигалось в этом русле.

В прошлом основанием для женской верности были страх адского пламени и страх забеременеть; первый пропал благодаря краху ортодоксальной теологии, второй – благодаря противозачаточным средствам. Традиционной морали в силу привычки и умственной инерции удавалось удерживать женщин в страхе, но потрясения, связанные с войной, сломали все барьеры. Современные феминистки уже не желают, как их бабушки, уничтожить порочность мужчин – они хотят, чтобы им было позволено делать то, что делают мужчины. Если их бабушки требовали всеобщей рабской морали, то они хотят для себя – наравне с мужчинами – свободы от морали.

Современные тенденции феминистского движения еще не ярко выражены, и невозможно сказать, как они дальше развернутся. Сочувствующие движению и его участники еще очень молоды, и среди них очень мало тех, кто имеет влияние и положение в обществе. Закон, полиция, церковь и родители, в руках которых находится вся власть, против них, но молодежь старается действовать скрытно, чтобы не вызвать гнева и репрессий со стороны своих противников. Для старшего поколения опубликованные судьей Линдсеем факты кажутся клеветой на молодежь, но молодые люди глухи как к клевете, так и к обвинениям.

Конечно, создалась очень неустойчивая ситуация: пойдет ли дело таким образом, что старшее поколение, приняв во внимание все факты, лишит молодежь достигнутой свободы; или же молодежь, достигнув зрелого возраста и высокого общественного положения, санкционирует в силу своего положения новую мораль. Весьма вероятно, что результат будет разным в зависимости от той или иной страны. В Италии, где пример аморализма, как и многого другого, подает правительство4, проводятся энергичные попытки силой насадить добродетель. В России все обстоит иначе – здесь правительство на стороне новой морали5. В Германии там, где большинство населения протестанты, свободная мораль, по-видимому, преобладает; там же, где большинство католики, это вряд ли произойдет6. Французы едва ли расстанутся со своими вековыми традициями терпимости по отношению к аморальным поступкам и поведению. О том, что случится в Англии и Соединенных Штатах я не берусь судить7.

Давайте на некоторое время остановимся, чтобы рассмотреть, что вытекает с точки зрения логики из требования женщин о полном равенстве с мужчинами. С незапамятных времен мужчинам было позволено – не в теории, а на практике – иметь незаконные половые сношения; от мужчины не требовалось, чтобы, вступая в брак, он был девственником, и на е




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.