Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Первичная профилактика



Предупреждение нарушений развития личности предполагает устранение нарушенных материнско-детских отношений и минимальное пробуждение комплекса трагической смерти. Как только комплекс установился, профилактика может быть только вторичной, сменой обстановки или лечением на достаточно ранних стадиях процесса развития, чтобы избежать серьезных деформаций эго и душевного заболевания.

Передача материнской разрушительности. Надеяться на первичное предупреждение можно, только если прервать передачу деструктивного влияния от матери к дочери. Как лицо, пользующееся благотворным влиянием своей матери, женщина оказывает благотворное влияние на свою дочь, как жертва материнской разрушительности, она является врагом своей дочери. Сыновья тоже жертвы, но они не становятся матерями. В случае с девочкой враждебные материнские импульсы обычно сфокусированы на женской природе ребенка, и именно по этой причине комплекс трагической смерти у женщин характеризуется страхом быть женщиной. Самоутверждение в женских ролях влечет за собой тревогу потому, что оно активизирует угрозу уничтожения или увечья. Существуют женщины, которые отвергают не только женские роли, но и биологические функции, присущие женскому полу, а также сам факт своей принадлежности к нему. Конфликт между стремлением к исполнению своего женского предназначения и страх перед материнским возмездием оказывает значительное влияние на развитие личности женщины, а также на ее поведение как жены и матери. Он демонстрирует в чистом виде борьбу между силами жизни — стремлением создавать и питать жизнь, и силами смерти — катастрофическим наказанием.

Нет женщины, которая бы не жаждала забеременеть, и, возможно, нет ни одной женщины, которая бы не страшилась последствий, вне зависимости от того, осознает она их, или нет. Женщина может испытывать чувство глубокого удовлетворения от своей беременности, но тревога вызывает желание прекратить беременность, уничтожив плод. Я уже упоминал ранее об эффекте, который оказывает на плод тревога беременной, и о возможности передачи враждебного отношения. Осложнения в ходе беременности и родов, которые могут нанести плоду реальный или потенциальный ущерб, в основном возникают из-за отвержения материнства. Даже если тревога во время беременности находилась под контролем, а сама беременность и роды протекали без осложнений, кризис может наступить в послеродовом периоде. На самом деле, большую угрозу может представлять собой не сама беременность, а становление матерью. Конфликт, так сильно поражающий самую раннюю фазу материнства, лежит между стремлением быть хорошей матерью, ласковой и оберегающей, и защитной потребностью уничтожить ребенка, чтобы прервать состояние материнства. Интенсивность тревоги объясняет садистическую природу детоубийственных импульсов. Существуют также другие механизмы отрицания материнства, но большинство из них являются вторичными по отношению к факту катастрофического наказания. Женщина может диссоциировать осознание отрицания или враждебного отношения, но младенец «понимает» это и реагирует тревогой. Если младенец девочка, то она в свою очередь будет испытывать подобный конфликт по поводу своей женской сущности и оказывать деструктивное влияние на своих детей.

Беременность. Из самого определения происхождения и передачи материнской разрушительности следует, что первичное предупреждение психических расстройств состоит из психотерапевтического воздействия на женщину до беременности. Это воздействие на женщину сугубо индивидуально как коррекция психиатрической проблемы или как вторичная профилактика, но в перспективе оно также является и первичной профилактикой. Подобная программа невозможна в крупномасштабном объеме, так как слишком много будущих мам и слишком мало психиатров, а также потому, что психотерапия обычно не ориентируется на страх быть женщиной и комплекс трагической смерти. По практическим причинам необходимо сфокусировать внимание на периоде беременности, что является нашим последним шансом прервать порочное влияние, переходящее из поколения в поколение. И это означает, что бремя ответственности ложится на дородовое наблюдение и акушерство. Здесь мы сталкиваемся с проблемой изолированности научных дисциплин и разграничения сферы интересов. Коррекция и предупреждение психических расстройств считается областью психиатрии, тогда как акушерство — это медицинская специальность, охватывающая наблюдение за ходом беременности и родов. Кажется, что сферы интересов у этих специальностей не пересекаются, нет возможностей для сотрудничества. Однако, если разделять положения теории о комплексе трагической смерти, то тогда психотерапевт, наблюдающий женщину во время беременности, становится наиболее значимой фигурой в программе первичной профилактики.

У меня сложилось впечатление, что в настоящее время больше акушеров, чем психиатров пытаются сблизить эти области. В акушерстве и гинекологии все больше осознают не только значение влияния эмоциональных конфликтов на заболевания тазовых органов и ход беременности и родов, но также и на значение событий, происходящих во время беременности родов, влияющих на психическое развитие ребенка. Например, Jackobson и Reid (422) заявляют: «Конечно, полное развитие человеческого потенциала может быть приостановлено или замедлено на любой из стадий роста и развития. Период внутриутробного существования, а также события, сопутствующие родам, могут быть решающими». Возрастает также понимание важной роли самоотрицания себя как женщины в возникновении конфликта. В некоторых новейших книгах по акушерству акцент делается не на хирургическую технику, а на психофизиологию женщин (423). Врачей-акушеров, наблюдающих за ходом беременности, призывают рассматривать пациентку как личность и проявлять «сострадающее понимание» (424).

Однако существует глубокая пропасть между этим направлением и его применением на практике, по крайней мере, для значительной части населения, и именно той, где наблюдается самая высокая пропорция беременностей с «высокой долей риска» (а также матерей с «высокой долей риска»). Jacobson и Reid уверены, что главное несоответствие требованиям в вопросах заботы о материнстве лежит именно в области дородового наблюдения. Участники Президентского Круглого стола по вопросам задержки умственного развития в 1962 году (425) отметили, что «в Соединенных Штатах, как в городах, так и в сельской местности, большое количество женщин, готовящихся стать матерями (особенно среди малообеспеченных слоев населения), страдает от чрезвычайно низкого качества медицинского обслуживания во время постнатального периода. Это становится серьезной проблемой». Более того, количество посещений в клиниках пренатального наблюдения снизилось до такой степени, что Eastman (426) полагает, что «дородовое наблюдение, самое главное достижение акушерской науки этого века, вскоре исчезнет для большей части нашего населения».

Объяснение этому кроется не в том, что женщины не понимают всю важность медицинского контроля в этот период, а, по словам Eastman, «в печальном факте, ... что посещение многих клиник дородового наблюдения настолько неприятный опыт, что огромное количество женщин просто отказываются от него». Принимая во внимание то, что «основные проблемы здоровья в современном мире берут начало в недостатках в заботе о материнстве и детстве» (422), сложившаяся ситуация может служить обвинением всей медицине, включая психиатрию.

Я бы сделал упор не на количественную недостаточность, а на качество этой заботы. Капе (427), изучив более чем 400000 случаев, установил, что определенный стандарт дородового наблюдения оказывает благотворный эффект, но увеличение количества медицинских услуг выше этого уровня ощутимо на результат не влияет. По его мнению, у нас отсутствует основное знание о профилактике акушерских осложнений; он рассматривает факторы, не включенные в сферу дородового наблюдения, но затем отвергает их, как не имеющие медицинского происхождения. Следует ли рассматривать социальные и психологические факторы как область, не имеющую отношения к медицине? В докладе, представленном на заседании Экспертной комиссии Всемирной Организации Здравоохранения по состоянию здоровья матери и ребенка в 1963 году Rice (428) описывает главные социальные и эмоциональные проблемы женщин во время периода материнства, подчеркнув, что на каждой стадии легко возникают новые проблемы или новые акценты. Она утверждает, что этот период является критическим в ведении матерей. McDonald (429) заявляет, что в постоянной борьбе за хорошее физическое состояние беременных женщин их эмоциональные потребности в значительной степени игнорируются. Он обращается с предложением ввести определенные принципы программ подготовки к рождению ребенка в повседневную, дородовую практику.

Дородовое наблюдение должно рассматриваться как забота о плоде точно так же как руководство беременностью. Prystowsky (430) убежден, что исследования и практика в акушерстве в большей степени будут сфокусированы на превратностях существования плода. Чтобы достичь благополучия плода, необходимо, чтобы акушер разбирался в психологии женщин и их эмоциональном конфликте по поводу беременности, а также, чтобы он умел облегчить их состояние тревоги. Если бы это было делом формального обучения психиатрии и овладения техниками, отнимающими много времени, то тогда бы эта проблема была бы очень серьезной. К счастью, ни то, ни другое не требуется. Необходимым является: 1) понимание того, что какое бы самообладание не демонстрировала беременная и рожающая женщина, она чувствует угрозу и испугана, и 2) поддерживающее воздействие, или, по крайней мере, доброе отношение. Женщина находится в состоянии кризиса, и, таким образом, более восприимчива к психотерапевтическому воздействию, чем в другое время. Всего лишь чувство защищенности, ощущение пребывания под доброй опекой врача может оказать поразительное воздействие на тревогу. Подобная уверенность имеет большее влияние на ход беременности и родов и на будущие материнско-детские отношения, чем мы склонны думать. Следует, по крайней мере, сделать попытку обнаружить на ранних стадиях беременности женщин, относящихся к высокой группе риска, и обеспечить им специальное внимание. Возможно, следует организовать психиатрическое дородовое наблюдение как службу, параллельную акушерскому дородовому наблюдению, или сделать доступными консультации психиатра в акушерских клиниках. Если бы специалисты психиатры провели, скажем, год, наблюдая и леча женщин во время беременности и родов, они бы не только узнали что-либо о базовой динамике материнско-детских взаимоотношений, но также внесли бы вклад в профилактику психических расстройств (как у матери, так, со временем, и у ребенка). Тем не менее, главную роль играет акушер потому, что именно ему женщина доверяет свою защиту во время тяжелого для нее испытания — родов.

Послеродовой период. Период первичной профилактики охватывает и самую раннюю стадию материнско-детского взаимодействия. Материнская тревога может не проявлять себя до тех пор, пока не родится ребенок, или тревога во время родов не окажет пагубное влияние на плод. Какое бы влияние не смягчило действие тревоги, у женщины в послеродовом периоде, оно минимизирует настойчивость деструктивных импульсов. У нее нет поддержки, которая есть у беременной и рожающей женщины. По этой самой причине в книге «Страх быть женщиной», я предлагаю, чтобы и акушер, наблюдающий женщину после родов, и педиатр, обращали внимание на эмоциональное состояние женщины и ее адаптацию к материнству. Также важно присутствие дома другого человека, присутствие которого эффективно в предотвращении появления у матери более интенсивных проявлений тревоги, которые могут привести к пренебрежительному отношению к младенцу или даже плохому обращению с ним. Этим другим человеком не должна быть мать женщины потому, что, даже если она стремится оказать помощь и поддержку, она может активизировать угрозу интернализованной матери. Я также предлагаю создать корпус помощников матерям для того, чтобы помогать женщинам на первых неделях материнства.

Резюме

Loeser и Вгу (5) делают наблюдение, что в «литературе отсутствует интеграция страха смерти в теорию психодинамических процессов. Она не принимается во внимание ни при объяснении психопатологических синдромов, ни в лечебной практике». В этой главе я попытался связать страх смерти, как с психопатологией, так и психотерапией. Но «страх смерти» интерпретируется мной не как реакция на небытие, а на некий комплекс угроз, инфантильных ответных реакций. Психопатологические симптомы являются результатом страха не перед чем-то, а перед «безобъектной» тревогой, а тревога является не прямой причиной, но, скорее, реакцией на ситуацию опасности и сопротивлением ее узнаванию.

Опасная ситуация создается материнским разрушающим влиянием. Сам по себе результат подобного влияния передается из поколения в поколение. Реакцией младенца является тревога, и, почти как часть этой реакции, с одной стороны находятся гнев и агрессия, а с другой — подавление и мазохизм. Одиночество, депрессия и вина как возникают из тревоги, так и защищают от нее. Из зависимости и потребности в защите вытекает привязанность к матери, которую можно охарактеризовать как враждебную зависимость, мазохистскую связь или невротическую любовь. Доброжелательное влияние матери, с другой стороны, чувствуется в защите с ее стороны, или, по крайней мере, отсутствии угрозы, провоцирующей появление тревоги. Оно не является выражением «материнской любви», но, обусловлено, скорее, процессом созревания или филогенетической тенденцией к сотрудничеству как средству выживания вида. Значением питающего воздействия является не альтруистичная любовь, которая, даже если и существует, то встречается очень редко, а опека и поощрение стремления к жизни. Материнское влияние состоит как из пагубного, так и поддерживающего элементов, но первостепенная потребность в безопасности часто нейтрализует благоприятный эффект. Во всяком случае, комплекс трагической смерти, по-видимому, универсален.

Понятие о комплексе уместно не только для понимания психопатологии, но и развития личности. «Душевная болезнь» является аналогом физической болезни и представляет собой не процесс развития недомогания, но вид поведения, который служит определенной цели, какой бы неадекватной и разрушительной для человека она ни была. Механизмы, лежащие в основе невроза, являются теми же, которые лежат в основе развития Эго. Некоторые наиболее важные из этих механизмов — это избегание, отрицание, фобия и противофобия, обсессия и компульсия, чувство неполноценности, садизм-мазохизм, амбивалентность в человеческих взаимоотношениях, и психосексуальные защиты. Они обладают проникающим влиянием в формировании характера, жизненной ориентации и адаптации, и в значительной степени входят в повседневную деятельность и межличностные отношения.

Я убежден, что тревога не имеет онтологического источника и в значительной степени ее можно успокоить. Уменьшение тревоги не ослабляет креативный драйв; наоборот, оно может обеспечить условия для его выражения. Лечение «танатической тревоги» — это лечение тревоги вообще. Тревогу можно контролировать различными способами ухода от нее и специальными техниками.

Комплекс трагической смерти помогает объяснить механизм изменения Эго при психотерапевтическом воздействии. Пациент бессилен справляться с защитами, которые сужают и деформируют его жизнь потому, что он не осмеливается вступить в конфронтацию с угрозой, которая поддерживает его комплекс. Нет более сильной корректирующей силы психотерапевта, чем предоставление им защиты, подобной той, которая исходит от «хорошей матери». Ответной динамикой со стороны пациента является доверие и способность в конечном итоге проявить мужество в самоутверждении без поддержки другого человека. Если и у терапевта, и у его пациента отсутствует мужество, терапия сама по себе является невротизирующей. Такие слова как «доверие» и «мужество» не соотносятся в должной мере с научными определениями, но я убежден, что они являются подлинными ключами к анализу результатов терапии.

Уязвимость и разрушительность передаются от матери к дочери. Остановка этой передачи и представляет собой первичную профилактику нарушенного развития личности. Последняя возможность для этого предоставляется во время беременности и послеродового периода. Смягчение тревоги не только сокращает сферу действия акушерских и послеродовых психических расстройств, но и имеет тенденцию ослаблять материнские деструктивные импульсы и, следовательно, развитие комплекса трагической смерти у ребенка.

Наше исследование комплекса трагической смерти приводит нас к первичной этической дихотомии — добро и зло. Добро возможно не благодаря знаниям, как учил Платон, и не связано аутентичным существованием, как провозглашают экзистенциалисты, но существует только в связи со свободой, свободой от страха. В своей «Этике» Спиноза говорит, что свободный человек — «это человек, который живет, руководствуясь разумом, которого ведет не страх, а желание добра». Для того, чтобы жить, руководствуясь разумом, и желать добра, необходимо, чтобы человек не боялся. Значение и источник добра в человеческих отношениях — это поддерживающее воздействие матери, в то время как зло является результатом ее разрушительного влияния, или страха, который из него возникает. Небытие не проникает в бытие, как убежден Heidegger, но в него проникает угроза трагической смерти. Наша задача не в том, чтобы поддерживать добро, а в том, чтобы контролировать зло. А это может произойти только в результате понимания психологии женщины и матери, а также попытки освободить ее от страха быть женщиной.

 




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.