Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Некоторые проблемы, связанные с тревогой



Определение тревоги и ее измерение. Sarbin (327) убежден, что многочисленные семантические неопределенности понятия тревоги, приводимые в литературе, отражают неразбериху в мнениях относительно ее происхождения. Он указывает на то, что одни определения даются в терминах, относящихся к поведению, другие — приводятся в описании защитных механизмов или физиологических реакций. Я полагаю, что подобное многообразие можно считать неразберихой только в том случае, если каждое определение интерпретируется, как попытка охватить основную сущность тревоги. В действительности, Sarbin предпочитает полностью исключить понятие «тревога» потому, что оно является «материализацией метафоры», и заменяет его термином когнитивное напряжение. Он пытается доказать, что использование этой концепции укажет направление к поиску фактов, которые отсутствуют при изучении данной проблемы. Исследователь попытается определить (дифференцировать) факторы прошлого и настоящего, влияющие на поведение и объединить в структуру, доступную пониманию. Cattell (329), отвечая на вопрос о том является ли «когнитивное напряжение» эквивалентом тревоги, используя метод факторного анализа показал, что стресс и тревога имеют разные основания.

Cattell (328) утверждает, что, до тех пор, пока мы не сможем определять и измерять тревогу, появление и проверка теорий о ее причинах и следствиях есть «всего лишь суета». Качественные значения должны быть верифицированы метрическим подходом, который использует статистические методы для того, чтобы проанализировать отношения между точными измерениями. Я не считаю, что опросники тревожности являются точными инструментами, или что одновариантные корреляции, полученные при решении тестовых ситуациях, удаленных от реальной жизни, могут внести значительный вклад в понимание природы тревоги. Использование самим Cattell многовариантной методики помогло выделить психологические факторы тревоги, разграничивающие ее со стрессом, невротизацией и мотивационной направленностью, но все это не решает проблемы происхождения тревоги.

Можно начать с определения тревоги, предложенного May (330): Тревога — есть реакция индивида на угрозу ценностям, которые он считает единственно возможными для его существования как личности. Можно также принять предложение Cattell (328) о том, что в науке лучшим является открытие как можно больше переменных факторов, касающихся тревоги, а определение пусть сложится само по себе.

Факторы предрасположенности и предшествования. Отличается ли тревога от еще более примитивных механизмов? При желании, мы можем отнести происхождение тревоги к раздражимости протоплазмы. Grinker (331) придерживается мнения, что то, что присуще раздражимости, является фундаментальной функцией, из которой развивается человеческая тревожность. Kubie (333) убежден, что в жизни индивида тревога выступает в роли связующего звена между моделью испуга и началом всех мыслительных процессов. Является ли вигильность у животных биологическим предшественником тревоги, а у людей — ее мягко выраженной формой, или тем, что Freud называл «тревожною готовностью»? Ramzy и Wallerstein (355) высказали предположение, что боль и страх вызывают усиление чувства тревоги. Они видят тесную взаимосвязь между первым опытом боли и страха с характером и степенью последующего переживания тревоги. Szasz (337), тем не менее, убежден, что на начальной ступени развития Эго боль и тревога сосуществуют как единое или недифференцированное неприятное ощущение. На следующей ступени развития, между 4-м и 9-м месяцами, ребенок уже различает свое тело и человека, который о нем заботится. С началом такого разделения можно говорить об эго, ориентированном на тело, или на объект (мать). Соответственно, примитивное эмоциональное состояние боль-тревога начинает дифференцироваться на боль, относительно собственного тела, и тревогу, относящуюся к объектам. В конечном итоге, третья ступень — это зрелое Эго, угроза теперь означает потерю объекта, в котором испытывается потребность, изначально матери, а боль означает предупреждение об опасности утратить часть тела, или все тело.

Младенческую тревогу можно рассматривать как предтечу «психологической» тревоги. Blau (338) указывает, что у младенца еще нет такого психологического явления, как аффект — ответные реакции чисто физиологические. Для обозначения такой примитивной, недифференцированной реакции он предлагает термин первичная младенческая тревога или примитивная тревога.

Изначальность реакции тревоги как проявление инстинкта самосохранения может быть принята как нечто само собой разумеющееся. По мнению Basowitz (339), состояние настороженности служит характеристикой всех живых существ, так как оно берет свое начало из раздражимости протоплазмы и вигильности животных, которые необходимы для выживания. Состояние тревоги — это усиление настороженности с целью подготовиться к решению специально ожидаемых задач, или тех задач, с которыми индивид сталкивается в обычной жизни. Что нас интересует, так это те стимулы, которые активизируют биологические способности. Психологически, пробуждение опасений берет начало в материнско-детских отношениях. То, что боль обычно связывается с тревогой и этими отношениями, не вызывает сомнения. Боль и тревога изначально могут выступать в качестве единого целого, дифференцируясь на относящееся к телу и относящееся к объекту. Но я убежден, что боль и мать постоянно неосознанно ассоциируются друг с другом по той причине, что младенец приписывает свое состояние дискомфорта или матери, или боли, которую она действительно причиняет, или своему интуитивному восприятию ее деструктивных импульсов. Некоторые из феноменов боли на более поздних этапах жизни, становятся понятнее, когда осознается глубокая ассоциация боли со страхом материнского наказания.

Нет свидетельств, доказывающих существование предрасполагающего генетического фактора в склонности к тревоге, и то, что кажется конституционной переменной, на самом деле является результатом жизненного опыта, начавшегося еще в утробе матери. Greenacre (340) убежден, что угроза присутствует еще до появления ребенка на свет и провоцирует реакцию плода, а различные обстоятельства, случающиеся в процессе родов могут усилить тревожную реакцию. Фрустрация и страдания, случающиеся во время первых месяцев после рождения, в дальнейшем оставляют «отпечаток» на характере ребенка. Этот отпечаток состоит из чувствительности, своего рода усилившейся неизбежной реакции на переживание, которая увеличивает тревожный потенциал, вызывая более выраженную реакцию на опасность в последующей жизни. Напряжение, созданное угрозой для жизни младенца, ведет к неправильному развитию Эго, и с каждым новым воздействием ситуаций, вызывающих появление тревоги, проявляются слабые стороны личности.

Ribble (341) придерживается мнения, что вызвать тревогу у младенца может неспособность со стороны взрослых полноценного удовлетворения его витальных потребностей — в кислороде, пище, во внешних стимулах. Материнская ласка — основной динамический фактор стимулирования физиологических реакций ребенка и условие преодоления им потенциальной угрозы. У детей, лишенных должной материнской заботы, необходимой для удовлетворения их, витальных потребностей и физиологической интеграции, развиваются состояния напряженности. К этому следует добавить заболевания и повреждения, которые не только повышают уровень тревоги, но и в этом раннем возрасте закладывают почву для особой чувствительности организма в будущем. Почти все обстоятельства, закладывающие фундамент для психологической реакции тревоги, связаны с матерью. Я уже показывал влияние матери на пренатальном этапе существования и в процессе рождения. Органические состояния напряжения и отсутствие ласки, несомненно, ассоциируются с качеством материнской заботы, и, по крайней мере, некоторые из болезней и травм могут проистекать из ее пренебрежения или враждебности. Но, возможно, самым важным фактором является восприятие младенцем агрессивных материнских импульсов.

Физиологические изменения. Хотя определение тревоги почти всегда дают языком психологических терминов, нужно понимать, что она является реакцией всего организма. Ее биологическая сущность и ее начало в младенчестве делают тревогу как относящейся к организму, так и к психике, и это остается на протяжении всей жизни. Физиологические изменения — это не переменные, сопутствующие тревоге, а сама тревожная реакция в физико-химическом выражении. May (286) заявляет, что эта реакция является настолько фундаментальной и всеобъемлющей, что ее нельзя низводить только до специфической физиологической основы; любое изучение физиологического компонента должно проводиться с позиции, что реагирует весь организм в целом. По этой причине (физиологический) экспериментальный подход к проблемам тревожности значительно ограничен. Grinker (342) замечает, что иногда используемые в эксперименте условия настолько надуманны и ограничены, что возникает вопрос о их соответствии реальным стрессовым ситуациям. Кроме того, измеряются, как правило, однотипные переменные за короткие промежутки времени, в то время как многочисленные взаимосвязанные сопутствующие процессы остаются без внимания. Вне зависимости от того, насколько широкой является концептуализация, на практике можно наблюдать и измерить только фрагменты физиологических функций. Выводы, пытающиеся связать отдельные процессы, ведут к игнорированию механизмами, посредством которых нарушения в одной системе вызывают изменения в другой. Эти трудности могут быть соотнесены с попытками обнаружить первичный физиологический механизм реакции тревоги. Если мы будем рассматривать психологические и физические изменения как параллельные феномены, то можно будет принять физиологическое измерение как нечто само собой разумеющееся и сосредоточиться на самой важной проблеме — что же вызывает реакцию тревоги?

Подобные тревоге состояния у животных, вызванные экспериментальным путем, могут быть сопоставлены с человеческой тревогой посредством наблюдений, произведенных в свое время Masserman (343). Он считал, что, как правило, когда в данном окружении две или более мотивации вступают в конфликт в том смысле, что их привычные способы достижения цели оказываются частично или полностью несовместимыми, напряжение (тревога) накапливается и нарушается модель поведения. Но, как доказал Павлов, напряжение у животных не является результатом простого столкновения в мозгу процессов возбуждения и торможения. Как возбуждение, так и торможение следует рассматривать как модели ответной реакции в целом, возникшие одновременно в амбивалентной ситуации.

Тревога и страх. Концептуально, различие между тревогой и страхом простое: страх — это реакция на конкретную угрозу, в то время как тревога является состоянием обеспокоенности без видимой причины (причина существует только в сознании). Но если применить это определение к реальным состояниям, оно теряет свою четкость. Очень часто бывает трудно определить, является ли реакция страхом или тревогой, или насколько она является одним или другим, или когда страх становится тревогой, а когда тревога превращается в страх. Авторы, подчеркивающие разницу между ними, могут быть непоследовательны в своих взглядах. Freud (2), например, заявляет, что тревога относится к аффекту и игнорирует объект, но в тоже время он дает определение объективной тревоги как «естественное и целесообразное» явление; мы должны называть ее реакцией на восприятие внешней угрозы, на ожидаемый или предвидимый ущерб». Такая реакция является страхом, а не тревогой, даже если и обозначить ее как «объективную». В работе «Запрещение, симптом и страх» он утверждает, что правильно называть тревогу страхом, когда обнаруживается ее объект, но он неизменно использует термин Angst по отношению к неприятным предчувствиям, вне зависимости от того имеют ли они объект или нет.

Тревога предполагает существование объекта. Freud (190) пояснил, что когда опасность неизвестна, она не является воображаемой, но соответствует реальной, хотя и не осознаваемой угрозе. Отличием между страхом и тревогой в таком случае будет не наличие объекта или его отсутствие, а то, является ли этот объект внешним или внутренним. Но в этом случае мы сталкиваемся с проблемой дифференциации внешних источников угрозы от внутренних. В случае фобий — мы имеем определенный внешний объект; для человека, страдающего фобией, — угроза исходит извне, но, в действительности, он опредметил эту угрозу, связывая ее со сравнительно безобидным объектом или ситуацией. Гораздо больше людей страдают от многочисленных изменчивых страхов, которые, скорее могут быть приписаны неприятным предчувствиям, чем реальной угрозе. «Внешнее и внутреннее» — понятия относительные; внешнее интерпретируется и оценивается организмом, внутреннее стремится к объективации.

Трудности, связанные с попытками провести четкую линию между внешним и внутренним проявились в определении Zetzel (344). Страх — это нормальная, адекватная реакция на ситуацию внешней угрозы, а тревога — 1) чрезмерная, то есть неадекватная реакция на реальную ситуацию угрозы, исходящей извне; 2) преувеличенная реакция на незначительную, исходящую извне, угрозу; 3) реакция, похожая на страх, в отсутствие угрозы извне; 4) преувеличенная, то есть, неадекватная реакция на ситуацию внутренней опасности.

Объективно говоря, для того чтобы разграничить страх и тревогу необходимо определить, является ли реакция данного человека адекватным, целесообразным и направленным на самосохранение ответом на реальную ситуацию, или между стимулом и реакцией существует диспропорция. Если для одного человека какой-либо стимул окажется достаточным для того, чтобы вызвать страх, то для другого этот же стимул может не иметь никакого значения. С ростом диспропорции становится все более очевидным, что источник аффекта находится в самом человеке. Когда объект отсутствует или малозначим, или не представляет опасности, не остается никаких сомнений в том, что реакция — иррациональна, то есть, она является выражением тревоги. Субъект реагирует не на объективную причину страха, какой бы она ни была, а на то значение, которое он ей придает. Именно поэтому, судя по наблюдениям Grinker и Robbins (345), в ситуациях обычной или минимальной опасности, организм может отреагировать чрезвычайно бурно, как если бы он столкнулся со смертельной опасностью. С другой стороны, то, что кажется тревогой из-за преувеличенной реакции, может представлять собой коммуникативный страх, или страх, обусловленный психотравмами, полученными в раннем детстве. Где можно провести линию между предположительно свойственной всем людям боязнью змей и грызунов и индивидуальной фобической реакцией? Между детскими страхами, являющимися продуктом воображения или пагубного влияния, и проявлением чувства внутренней незащищенности? Между страхом, вызванному реальной опасностью, например, непосредственно перед путешествием на самолете, и боязнью летать вообще? Между слегка усилившимся беспокойством и мрачным предчувствием? Очевидно, что, хотя мы всегда имеем дело с объектом, слишком категоричное деление факторов на внешние и на внутренние вряд ли целесообразно.

Другим предлагаемым критерием для дифференциации страха и тревоги — является поведенческая реакция, то есть, обладает ли субъект возможностью или желанием эффективно противостоять опасности. Тревога в этом случае характеризуется чувством бессилия перед внешней угрозой, в то время как страх есть состояние аффекта человека, чье поведение целенаправленно по отношению к угрозе. Такой подход соотносит тревогу с внешней ситуацией, и делает необходимым оценку эффективности и адекватности ответной реакции. Становится ли тревога страхом, если предпринимаются целесообразные шаги для преодоления угрозы, и становится ли страх тревогой, если эти шаги оказываются неэффективными? Такие как повторяемость и хронологическая последовательность также предлагаются в качестве критериев дифференциации. Если ответная реакция на ситуацию внешней угрозы явно чрезмерная, но проявляется в единичном случае, то ее можно считать страхом, особенно если подобный стимул раньше не предъявлялся, или был предъявлен неожиданно. Но если субъект реагирует с одинаковой степенью интенсивности на повторяющиеся раздражители, которые в этом случае можно считать безвредными или легко преодолимыми, то такая реакция будет тревогой. Говоря о хронологии, означающей ли сохранение аффекта в течение длительного времени после травмирующего переживания, то у некоторых людей, например страдающих от «синдрома боевых действий», получивших его во время 2-й мировой войны, не наблюдается ослабление реакций напряжения (346). То же самое происходит у некоторых людей, переживших стихийные бедствия (347), или выживших в условиях нацистских концентрационных или трудовых лагерей (348). Был ли первоначальной реакцией во всех этих случаях страх или тревога, или и то и другое вместе, и означает ли текущая фаза продолжение первоначального аффекта, или переход от страха к тревоге, или нужно назвать это как-то иначе?

Tillich (25) говорит, что страх и тревога не могут быть разделены, они имманентно связаны друг с другом. «Жалом страха является тревога, а тревога ведет к страху». В то же самое время он делает прямо противоположное заключение: у страха есть определенный объект, который можно встретить с мужеством, у тревоги нет объекта, и она выражается потерей направленности и интенциональности. В определенном смысле объект у тревоги имеется, но только в виде понятия угрозы, реальный же источник угрозы при этом отсутствует, в качестве объекта тревоги выступает «отрицание объекта». В таком случае, тревога это страх неизвестного. В момент, когда «тревога в чистом виде» овладевает субъектом, те объекты, которые до этого были причиной страха, представляются как симптомы базисной тревоги, что им было в определенной степени присуще и до этого.

Что я нахожу неприемлемым в этой формулировке, так это то, что объектом тревоги является угроза, у которой нет источника. Даже если допустить существование экзистенциальной тревоги, из этого не следует, что тревога — это осознание небытия. Разве невозможно воспринимать мужественно свою собственную смерть, в то же самое время испытывая беспокойство о близких? Tillich говорил, что обеспокоенность всеми подтекстами угрозы означает страх; до тех пор, пока страх смерти является страхом, его объектом будет ожидаемое событие — смерть от болезни, или трагическая гибель, но до тех пор, пока это тревога, ее объектом будет абсолютное неизвестное «после смерти». То, что тревога возникает только из-за самой возможности небытия, клинически не подтверждается; но то, что она родственна неосознанному страху уничтожения, или увечья, или кастрации, или наказанию можно узнать почти при более глубоком изучении. Tillich признает существование подобной тревоги, но это не базовая тревога; это — патологическая тревога, являющаяся состоянием экзистенциальной тревоги в определенных условиях. Я, напротив, уверен, что базовая тревога берет начало в детстве, в угрозе уничтожения, а экзистенциальная тревога, если таковая имеется вообще, появляется позже, с развитием знания о неизбежности бытия. Честно говоря, я склонен думать, что само постулирование экзистенциальной тревоги есть ничто иное, как проявление комплекса трагической смерти — то есть, защиты от скрытого осознания неизбежности небытия.

Мое личное мнение таково, что не имеет большого значения, называется ли состояние беспокойства страхом или тревогой. Можно выделить страх как ответную реакцию на очевидную внешнюю угрозу, все остальное — это тревога. Что имеет значение, так это то, что у тревоги есть объект, что этот объект — угроза, и что у угрозы есть источник. Два вопроса, которые кажутся наиболее уместными по отношению к значению тревоги: чему угрожают? И что или кто угрожает? В самом начале под угрозой находится физическая целостность организма. В ходе дальнейшего развития под угрозу попадают и целостность личности, и ценности, идентифицируемые с индивидуальностью. Как замечают Basowitz и др., (339), в принципе, любой стимул может вызвать реакцию тревоги так как все зависит от того угрожающего смысла, который имеет данный стимул для индивида. Сигнал может психологически восприниматься индивидом как значимый символ, актуализирующий его воспоминания или по какой-либо другой причине значимой для него. Символ всегда означает угрозу какой-то существенной ценности. В отличие от May (349), я не уверен, что более поздние ценности, необходимые для существования человека как личности, возникают ab initio по образцу модели развития в случае необходимости; они берут свое начало в базовых ценностях, и, как признает сам May, это верно в случаях «невротической» тревоги. То, что угрожает, может быть реальной внешней опасностью, или чем-то, что предостерегает об опасности, но, в основном, это нечто угрожающее возродить младенческий ужас. Тревога стремится обрести значение в объективном мире для того, чтобы преодолеть чувство полной беспомощности перед уничтожающей силой, и для осознания того, что действующим компонентом этой силы является человек. Фобия, по моему мнению, это не просто попытка создать объект, для того чтобы пополнить конкретным содержанием непонятные предчувствия, но отрицание реального и (бессознательно) известного источника опасности, так как механизм вытеснения сохраняет угрозу в ее первоначальном виде.

Что касается общих связей страха и тревоги, преобладающее мнение таково, что базисная тревога необходима для последующего развития реакций страха. Goldstein (350), например, придерживается мнения, что тревога является первичной и изначальной реакцией. Первые ответные реакции младенца на тревоги не дифференцированы, а страхи являются более поздним образованием, по мере того, как ребенок учится выделять и особым образом взаимодействовать с теми элементами своего окружения, которые могут ввергнуть его в «катастрофическое состояние». May утверждает, что способность организма реагировать на то, что угрожает его существованию и его ценностям, и есть тревога в общем и печальном виде. Позднее, когда организм становится достаточно зрелым, чтобы дифференцировать конкретные специфические объекты опасности, защитные реакции тоже могут стать более конкретными. Эти дифференцированные реакцией на специфические объекты угрозы и являются страхами. Таким образом, тревога — это базисная реакция, общее понятие, а страх — это выражение той же самой способности, но в специфической, объективированной форме.

Нормальная тревога и невротическая тревога. Психологическая проблема тревоги становится еще сложнее, если попытаться разграничить нормальную, рациональную тревогу и патологическую, невротическую тревогу. Психиатры склонны относиться к любой тревоге как к невротической, не принимая во внимание то, что тревога, как уже было сказано, является неотъемлемой частью человеческого состояния. Эту точку зрения критикует Tillich (25), который убежден, что в теории тревоги существует путаница из-за того, что в ней нет разграничения между экзистенциальными и патологическими формами. Установить такие различия невозможно лишь глубинным психологическим анализом. Без понимания человеческой природы в свете онтологического развития, невозможно создать доступную теорию на основе психологических исследований.

В целом, философы-экзистенциалисты и психологи, придерживающиеся этого же направления, рассматривают тревогу как неотъемлемую часть человеческого существования, а невротическую тревогу как ее производное фрустрации в самоутверждении. Къеркегор (351) говорил, что человеческая способность к свободе порождает тревогу. Во всех ситуациях, когда у индивида есть способность совершить действие, потенциально присутствует тревога. Невротическая тревога является результатом того, что человек не может воспользоваться свободой в ситуациях, вызывающих нормальную тревогу. Tillich (25) видит патологическую тревогу как следствие неспособности личности принять на себя экзистенциальную тревогу. Для экзистенциалистов почти любая человеческая деятельность включает в себя тревогу, а невротическая тревога возникает в результате неспособности человека реализовать эту свободу в ситуации нормальной тревоги. Просто существовать — уже достаточная причина, чтобы ощущать тревогу. Allport (352) выражает точку зрения экзистенциалистов следующим образом: «Человек обнаруживает, что его «бросили» в океан, непостижимого мира. Ему очень трудно избежать подводных течений страха с водоворотами острой паники. Он живет в бурных водах нестабильности, одиночества, страдания, преследуемый призраками смерти и небытия».

Психиатры довольно долго отрицали проблему разграничения нормальной и невротической тревоги. Ноrnеу (353) говорит, что разница между невротической тревогой и общечеловеческой тревогой (Urangst) лежит в том, что последнее есть выражение человеческой беспомощности перед лицом существующих опасностей (болезнь, нищета, смерть, природные силы, враги), в то время как первая является беспомощностью, в значительной степени спровоцированной подавленным чувством враждебности, и то, что ощущается как источник опасности. Kelman (354) также заявляет, что ощущение тревоги является естественным жизненным переживанием человека. Тревога является иррациональной настолько, насколько иррациональными являются ее источники, функции и установки по отношению к ней. Ostow (355) указывает, что общим как для реалистической, так и для невротической тревоги является их тенденция к актуализации, когда Эго охватывает поток интенсивной энергии или появляются признаки, что это произойдет. В случае реалистической тревоги травмирующая ситуация и то, что ей предшествует, действуют извне, в случае невротической формы тревоги происходит воздействие потока интенсивной энергии. Реалистическая тревога вынуждает субъекта к поиску путей спасения от угрожающего объекта, а при невротической тревоги, и субъект избегает борьбы. May (286) описывает нормальную тревогу как свободную от вытеснения и не требующую защитных механизмов, в то время как невротическая тревога требует вытеснения и действия различных механизмов ограничения активности. Portnoy (356) подчеркивает, что в случае нормальной тревоги мы сталкиваемся с ограниченностью наших сил и уязвимостью, которые присущи человеческой природе. Мы испытываем нормальную тревогу, сталкиваясь с такими реалиями как смерть, старость и болезнь, по мере того, как мы осознаем свою фактическую беспомощность; когда бы мы ни уходили в сторону от уже известного, проверенного и несомненного. Тревога является неизбежным спутником взросления и изменений в сторону приобретения большей свободы, автономии и креативности; она является уникальным человеческим стремлением найти смысл существования. В нашей культуре любая угроза любви, свободе, равноправию, престижу и успеху может вызвать тревогу.

Точно также, как и в случае тревоги и страха, отделить нормальную тревогу от невротической гораздо легче в теории, чем на практике. В первую очередь необходимо провести различие между реакцией на объективную опасность. Реакцией на реальную объективную угрозу является страх, и если к нему примешивается тревога, основанная на оценке интрапсихических процессов то эта реакция может рассматриваться как невротическая. Присутствует ли здесь «всеобщий человеческий феномен» тревоги, универсальное беспокоящее понимание ограниченности и уязвимости, это уже другой вопрос, и вопрос спорный. Почему среди людей существует такие большие различия в отношении к субъективно интерпретируемым источникам тревоги «Urangst» в подверженности их воздействию? Некоторые люди живут спокойно в таких условиях, которые другие называют причиной своей обеспокоенности. Экзистенциалисты, которые говорят нам, что тревога присуща индивидуализации к свободе при этом, иногда указывают, что тревога восходит к отношениям между детьми и родителями. И даже если существует тревога, свойственная каждому человеку, она настолько отличается от клинической тревоги с ее межличностным источником происхождения, с ее подавлением и защитами, что ее не следует называть тревогой, а скорее это беспокойство или озабоченность. Отделить ее от невротической тревоги в реакции данного человека на данную ситуацию является практически неразрешимой задачей, так как чем больше мы исследуем значение ответной реакции, тем более ясным обычно становится то, что не ситуация вызвала опасения, а человек сам нашел рационализированную причину своей «безобъектной» тревоги. Тревога по поводу трагической гибели может быть определена как танатофобия, или, в менее огорчающей форме, как осознание конечности жизни. May (286) заявляет, что непреложной истиной является то, что танатической тревоги является символом невротической тревоги. Это может быть тем самым случаем, когда индивид относит любые конфликты к символам беззащитности человека перед лицом возможной смерти. Я не могу согласиться с Portnoy (356) в том, что любая попытка определить природу и значение тревоги должна начинаться с утверждения о том, что тревога является естественным явлением, и что более важным является проведение различий между нормальной тревогой и невротической. Тревога «естественна» в том же самом смысле, в каком естественной является боль, но не в смысле того, что она неизбежна. Базовая тревога, являющаяся патологической, — это фундаментальное явление и сущность реакции тревоги на протяжении всей жизни, включая «нормальную» или «экзистенциальную» тревогу.

Тревога и культура. Существует некоторая неясность в том, что касается взгляда на тревогу с точки зрения культуры. Одна из причин этому — смешанный социально-психологический подход некоторых авторов (Fromm, Gardner, May) к данной проблеме. Я считаю это недостатком методологии, и не потому, что приходится иметь дело с двумя различными «уровнями», а потому что культурные влияния возводятся в степень детерминанты тревоги, в то время как они, в лучшем случае, создают возможность для нее и моделируют форму ее выражения. Ту же самую ошибку совершают и авторы, отождествляющие тревогу с нейрофизиологическим процессом. Базисная тревога, трактуется ли она как либидозные влечения (Freud), или действие инстинкта смерти (Klein), или онтологическая сущность (Tillich), или, как я сам считаю, материнское патогенетическое влияние, — по всей видимости, не несет на себе отпечаток культурного влияния, т.к. предшествует ему. Даже когда ребенок становится объектом воздействия культуры и применяемых в отношении его санкций, значимым фактором является не культурный паттерн как таковой, а то, как родители транслируют его своему ребенку. Как отмечает Linton, более важным фактором, чем сам формальный паттерн, является та эмоциональная атмосфера, в которой происходит его трансляция; скажем два родителя могут применять одни и те же, свойственные данной культуре, репрессивные методы, но один из них таким образом выражает свою садистскую агрессию по отношению к ребенку, а другой делает это с любовью и заботой.

Мы могли бы на этом завершить рассмотрение этой проблемы, поскольку она уводит нас в сторону от основной темы данной главы, но мне хотелось бы продолжить анализ и выдвинуть следующее предположение: культурные антропологи и социальные психиатры, как и психологи — инстинктивисты и экзистенциалисты, отвлекли внимание исследователей от взаимоотношений между матерью и ребенком, являющихся ядром проблемы тревоги.

Во-первых, следует отделить «социальное» от «культурного». «Социальное» имеет отношение к межличностным отношениям, «культурное» же связано с чем-то универсальным и надличностным, со всем наследием общества. Тревога впервые возникает в процессе взаимодействия ребенка с матерью, а также с другими значимыми людьми, и затем в течение всей жизни она проявляется в ситуациях конфликтов либо с ними же, либо с замещающими их объектами, либо с их интернализованными символическими образами. Поэтому тревога является чисто социальным феноменом, чего не учитывают инстинктивисты и экзистенциалисты. Тот факт, что культура или отдельная общественная структура способна стимулировать тревогу — это уже другой аспект проблемы.

Следует также понимать разницу между тревогой и стрессом. По мнению Cattell, тревога и стресс — два различных типа реагирования. У них есть общие физиологические характеристики, но все остальные параметры — различны. Они даже могут протекать в противоположных фазах: под грузом трудностей или ответственности у человека может повышаться стрессовой уровень, тогда как уход от них развивает тревогу с чувством вины. Противодействие существующим явлениям в социальной, политической, экономической сфере может вызывать стресс, но не тревогу; тревога и чувство вины могут стать результатом избегания противодействия.

Фактор культуры, особенно часто упоминаемый как источник тревоги, — конкурентный индивидуализм, свойственный странам Запада. Для многих авторов характерен такой подход к исследованию человеческого общества, как если бы оно состояло из одних мужчин. Конкурентный индивидуализм в широком смысле никогда не имел особого значения для женщин, не имеет и сегодня. Более того, скорее конформность, нежели чем индивидуализм, является в наше время доминирующей общественной ценностью. Сегодня человек самоутверждается в жизни, становясь членом стада, по словам May; если же человек стремится отличаться, настаивать на своем, он становится добычей тревоги. Как показывают наблюдения, самый низкий уровень тревоги (не стресса) — в странах Запада, а самый высокий — в Индии. Возникает вопрос, обусловливает ли культурный паттерн рост тревоги посредством усиления оторванности индивида от мира (Fromm, May), или он сам является производным тревоги или потребности в защите, или он вообще не имеет никакого отношения к тревоге.

Признаться, уже несколько надоели бесконечные разговоры о том, что наш век — это век тревоги. Наш век, по словам Frankel, породил школу знатоков тревоги, проповедников отчаяния. Разве не был любой другой век веком тревоги, для тревожных людей? Kierkkegaard, человек, отмеченный печатью страданий, считал причиной тревоги и неуспокоенности, свойственных его поколению, два противоположно протекающих параллельных процесса: «углубление и расширение истинных знаний в различных сферах и одновременное уменьшение степени их определенности».

Почти всякий раз, начиная с эпохи Ренессанса, любому изменению, происходившему в культуре, приписывалась причина существовавшей человеческой проблемы — тревоги и отчуждения: индивидуализму (сегодня конформизму), индустриализации, национализму, ослаблению религиозности (Бог умер), дроблению науки, культу материальных ценностей, изменениям во взаимоотношениях полов, прекращению «вселенской научной дискуссии». Любой разрыв социальных связей рассматривается как психотравма. Феминисты объясняют отсутствие спокойствия и счастья в современной женщине происходящими культурными сдвигами, социальным неравенством, в то время как глубокая и постоянная женская тревога уходит корнями в ее отношения с матерью, в ее женские биологические функции. Объяснения катастрофическому комплексу смерти ищутся в чем угодно — в инстинкте, в онтологии, в историческом процессе, но только не в материнской деструктивности.

Социальные факторы не порождают тревогу, но они могут как усиливать, так и ослаблять ее. Социальные ситуации могут актуализировать глубинные представления, если под угрозой оказывается жизнь человека или его витальные ценности, но ведь эти представления об уничтожении существовали в его бессознательном задолго до этого. По словам Cousins, Атомный Век породил у человека примитивный страх — страх перед силами, недоступными ни для управления, ни для понимания. Это страх смерти перед чем-то иррациональным. «Он прорвался из подсознания в сознание, заполнив разум первобытными представлениями». С другой стороны, культура располагает средствами для преодоления тревоги. Montagu считает, используя различные социальные приемы, большинству людей удается контролировать свою тревогу. Такие продукты человеческой деятельности, как традиции, нравы, ритуалы и устои являются универсальными институтами, через которые человек может выразить свою тревогу в приемлемой форме, т.е. разрядить свои импульсы социально одобренными способами. Чем свободнее от религиозного влияния становятся культуры, тем большую роль в них начинают играть нерелигиозные средства, направленные на освобождение человека от тревоги.

Социологи и социальные психиатры описывают феномен «диссоциации». На нем я останавливался в 4 главе. Parsons, ученый-социолог, утверждает, что «основное содержание и структура личности создаются социумом и культурой в процессе социализации индивида» и что «интернализация социокультурной среды закладывает основу не только для одного специального элемента структуры личности (Супер-Эго), но для самого ядра личности». И тем не менее, Parsons детально прослеживает развитие этого ядра из отношений ребенка с матерью, которые он называет «предкультурными». Мы бы сильно отклонились от темы, если бы задались целью дать обзор всего, что сделано социальными психологами и психиатрами в области тревоги, однако, мне представляется важным остановиться на работе одного из них, Мэя, «Человек в поисках себя», во-первых, потому что в ней хорошо представлена культурологическая точка зрения и содержится информация о взглядах других авторов и, во-вторых, потому что в ней дан подробный анализ тревоги как следствия отношений ребенка с его родителями.

May обеспокоен той пустотой, одиночеством, тревогой, которые характеризуют современного человека. Сейчас наиболее распространенной проблемой являются не сексуальные запреты и чувство вины, а тот факт, что половые отношения превратились в нечто примитивное и привычное. Если раньше ощущение пустоты было связано со скукой, то сейчас оно соединяется с тщетностью усилий и отчаянием. В сущности, проблема человека скорее не в опустошенности, а в бессилии; поскольку он все более убеждается в том, что не в силах изменить законы жизни, он перестает хотеть чего-либо, стремиться к чему- либо. И это состояние вакуума и бессилия приводит к тревоге и отчаянию.

Одна из причин одиночества современного человека заключается в том, что общество придает огромное значение фактору социального одобрения. Тревога обусловлена причинами более глубинными, нежели угроза войны и экономическая неопределенность; человек тревожен потому, что не знает, какова его социальная роль в жизни, каким принципам ему следовать. Каковы же корни этой болезни духа? Наше общество утратило какие-то очень важные ценностные начала. Начиная с эпохи Ренессанса ценностную основу общества составляют два главенствующих принципа — индивидуальная конкуренция и вера в силу индивидуального разума. Эти два принципа и направляют развитие современного Запада; но одновременно с ними существуют еще и идеалы, уходящие корнями в иудео-христианские традиционные воззрения и вобравшие при этом в себя этико-гуманистические взгляды. Эти две системы ценностей в настоящее время противостоят друг другу. Таким образом, ценности и цели, служившие центром притяжения в предыдущие столетия, в современный период утратили свою силу.

Еще одной причиной рассматриваемой проблемы является утрата человеком чувства собственной ценности и достоинства. Мы также утратили тот особый язык, служивший ранее человеку способом передачи своих сокровенных мыслей другому.

Но May, будучи клиницистом, не придает значения этим обобщениям. Он утверждает, что человек ощущает свою идентичность только тогда, когда он отделяет себя от родителей и, при необходимости, способен выступать против них. Если родители манипулируют ребенком, ненавидят или игнорируют его, и ребенок не может рассчитывать на их минимальную поддержку, когда только пробует свою независимость, он станет цепляться за родителей, и его потребность в независимости будет проявляться лишь в различных формах негативизма и упрямства. Или, что имеет место в большинстве случаев, если сами родители тревожны и неуверенны, то их тревога передастся ребенку и создаст у него ощущение опасности, которую таит окружающий мир. Почти всякий взрослый в течение жизни проходит долгий, трудный путь становления личности, в основе которого лежит ранний детский опыт; и кризисы, происходящие на этом пути, могут вызывать огромнейшую тревогу. Вместо чувства самоценности может развиться презрение к самому себе. Ребенок, не чувствующий родительской любви, склонен в этом винить себя; таким образом он избегает встречи с осознанием того, что он отвергнут. Порожденное таким образом чувство собственной неполноценности приводит к самоненавистничеству и ненависти к другим. Становление личности требует борьбы с цепями, которые приковывают нас к родителям, особенно к матери, в нашем обществе. Мэй приводит в качестве примера борьбы за свободу от материнской власти историю Ореста. Орест предстает перед судом за матереубийство: может ли человек быть признан виновным за убийство подавляющего его и манипулирующего им родителя? Афина отдает свой решающий голос в пользу освобождения Ореста. Она заявляет, что если человечество намерено идти вперед, то человек должен иметь возможность разорвать цепи, связывающие его с ненавистным родителем, даже если это означает убить этого родителя.

Она провозглашает, что если человечество хочет двигаться вперед, люди должны освобождаться от оков связывающих их с ненавистными родителями, даже если это и означает убийство.

Так что же тогда является источником нашей опустошенности, одиночества, ненависти к себе, наших неудач в попытках обрести индивидуальность, нашей тревоги — историко-культурные перемены или разрушительное материнское влияние?




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.