Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Почему важно быть откровенным 3 страница

Когда по виду Меллери стало понятно, что информации слишком много, Гурни вытащил из кармана записку и протянул ему:

— Я записал все вопросы здесь. Возможно, мистер Дермотт не на все захочет ответить, но попытка не пытка.

Они продолжили путь мимо клумб умирающих цветов. Меллери, казалось, все глубже погружался в переживания. Когда они дошли до террасы, он остановился и заговорил голосом человека, который боится, что кто-то его может услышать.

— Всю прошлую ночь я не спал. Эта история с цифрой 19 сводит меня с ума.

— И ты не нашел никакой связи? Она что-нибудь для тебя значит?

— Ничего. Какие-то глупости в голову лезут. Один психотерапевт как-то выдал мне опросник на двадцать пунктов, чтобы выявить, есть ли у меня проблемы с алкоголем, и я набрал девятнадцать из двадцати. Моей первой жене было девятнадцать, когда мы поженились. Всякое такое — случайные вещи, ничего, что можно было бы предсказать, как бы хорошо человек меня ни знал.

— Однако у него это получилось.

— Именно это и сводит меня с ума! И главное — последовательность фактов. В моем почтовом ящике оставляют запечатанный конверт. Затем мне звонят и сообщают, что он там лежит, и просят загадать число. Я загадываю 19. Иду к почтовому ящику, достаю конверт, и в конверте нахожу листок с цифрой 19. Ровно той, о которой я подумал. Я мог подумать о цифре 72,951. Но я подумал о девятнадцати, и это была та самая цифра. Ты говоришь, что экстрасенсорные способности — ерунда, но как еще это можно объяснить?

Гурни был спокоен настолько же, насколько Меллери был встревожен.

— В нашей картине произошедшего не хватает звеньев, вот как это объясняется. Мы так смотрим на последовательность событий, что задаем неверные вопросы.

— А какой вопрос верный?

— Когда я узнаю, я первым делом сообщу тебе. Но я гарантирую, что это не будет связано с экстрасенсорными способностями.

Меллери покачал головой, и это больше напоминало тремор, чем добровольный жест. Затем он посмотрел на стену своего дома и на террасу, на которой стоял. У него был такой взгляд, словно он не помнит, как попал сюда.

— Пойдем внутрь? — предложил Гурни.

Меллери спохватился:

— Я совсем забыл — прости, Кадди сегодня вечером дома. Я не смогу… то есть, наверное, лучше будет, если… я хочу сказать, что не получится так быстро позвонить Дермотту. Придется отложить.

— Но ты позвонишь сегодня?

— Да, да, конечно. Мне просто надо будет улучить удачный момент. Я позвоню тебе, как только поговорю с ним.

Гурни кивнул, внимательно глядя на него и видя в его глазах страх рушащейся жизни.

— Прежде чем я уеду, хочу задать один вопрос. Ты попросил Джастина поговорить про внутренние дихотомии. Что ты имел в виду?

— Ты не много пропустишь, — ответил Меллери, слегка поморщившись. — Дихотомия — это разделение, дуализм. Я использую это слово для описания внутренних конфликтов.

— В духе Джекила и Хайда?

— Да, но все гораздо глубже. Люди битком набиты внутренними конфликтами. Из них складываются наши отношения, растут наши переживания, и они же портят нашу жизнь.

— Приведи пример.

— Я могу привести сотню примеров. Простейший конфликт — между тем, как мы видим себя, и тем, как мы видим других. Допустим, мы с тобой спорим и ты на меня кричишь. Я буду считать, что ты не умеешь держать себя в руках. Но если я на тебя закричу, я буду считать, что проблема не в моем самообладании, а в том, что ты меня спровоцировал, сделал то, на что крик — адекватная реакция.

— Любопытно.

— Мы все привыкли думать так: мои проблемы от того, что я попал в такую ситуацию, а твои проблемы — от того, что ты такой человек. Отсюда все беды. Мое желание, чтобы все было по-моему, кажется мне очень логичным, а твое желание, чтобы все было по-твоему, — инфантильным. Все хорошо — это когда я хорошо себя чувствую, а ты хорошо себя ведешь. То, как я все вижу, — это то, как оно есть, а то, как ты все видишь, — это предвзятость.

— Идею я понял.

— И это только начало. Наш разум состоит из противоречий и конфликтов. Мы лжем, чтобы нам верили. Мы прячем свою истинную сущность, чтобы достичь с кем-то близости. Мы гонимся за счастьем так, что оно убегает от нас. Когда мы неправы, мы готовы горы свернуть, чтобы доказать, что мы правы.

Захваченный собственным программным текстом, Меллери говорил убедительно и красиво — эта теория мобилизовала его, невзирая на стресс.

Гурни сказал:

— У меня такое впечатление, что ты говоришь о каком-то личном источнике боли, а не об общечеловеческой проблеме.

Меллери медленно кивнул:

— Нет боли хуже, чем когда в одном теле живет два человека.

 

Глава 16

Конец начала

 

У Гурни было странное чувство. Оно то и дело появлялось после того, как Меллери впервые приехал в Уолнат-Кроссинг, но только теперь Гурни с грустью понял, что он чувствовал. Это была тоска по относительной ясности уже совершенного преступления, когда есть то, что можно измерить, описать и проанализировать — отпечатки пальцев и следы, образцы волос и тканей, показания свидетелей и подозреваемых, алиби, которые нужно проверить, оружие, которое нужно найти, пули для баллистической экспертизы. Никогда раньше он не сталкивался с делом настолько неопределенным, настолько не поддающимся стандартной процедуре.

Спускаясь по горе к деревне, он раздумывал про страхи Меллери — с одной стороны, злонамеренный преследователь, с другой — вмешательство полиции, чреватое отчуждением клиентов. Уверенность Меллери, что лекарство опаснее болезни, держало ситуацию в подвешенном состоянии.

Ему было интересно, о чем Меллери может умалчивать. Знал ли он, какой именно поступок из давнего прошлого мог быть причиной угроз и намеков? Знал ли доктор Джекил, что сделал мистер Хайд?

Лекция Меллери о двух разумах, воюющих в одном теле, заинтересовала Гурни по своим причинам. Она напоминала его собственную догадку, подкрепленную увлечением портретами преступников, о том, что раздвоение сознания заметно по лицу, и особенно по глазам. Раз за разом он сталкивался с лицами, которые в действительности были двумя лицами в одном. На фотографиях это было особенно заметно. Достаточно было заслонить половину лица листом бумаги и описать человека, которого видишь на правой половине, а затем на левой. Удивительно, насколько разными могли быть эти описания. Человек мог казаться спокойным, терпимым, мудрым с одной стороны — и холодным, недружелюбным, склонным к интригам с другой. В лицах, где невыразительность пронзала вспышка зла, выдававшая способность убивать, эта вспышка часто присутствовала только в одном глазу. Возможно, при живом общении мозг объединял и усреднял свойства этих сторон, но на фотографиях это различие было трудно не заметить.

Гурни вспомнил фотографию Меллери на обложке его книги. Он пообещал себе рассмотреть снимок получше, когда доберется домой. Он также вспомнил, что надо перезвонить Соне Рейнольдс, которую Мадлен упоминала с такой колкостью в голосе. В нескольких милях от Пиона он остановился на засыпанной гравием обочине, отделявшей дорогу от местной речушки под названием Эзопов ручей, достал мобильный и набрал номер галереи. Через четыре гудка мягкий голос Сони предложил ему оставить сообщение любой длины и содержания.

— Соня, это Дэйв Гурни. Я помню, что обещал тебе на этой неделе прислать портрет, и я надеюсь завезти его в субботу или хотя бы прислать тебе файл по электронной почте, чтобы ты могла его распечатать. Он почти готов, но я еще не до конца им доволен. — Он сделал паузу, обратив внимание, что говорит чуть более низким и мягким голосом, чем обычно. Это всегда случалось с ним при общении с привлекательными женщинами, как верно подметила Мадлен. Он прочистил горло и продолжил: — Важнее всего поймать характер. На лице должна читаться кровожадность, особенно в глазах. Я над этим сейчас работаю и это занимает уйму времени.

Раздался щелчок, и вслед за ним — запыхавшийся голос Сони.

— Дэвид, я тут. Не успела добраться до телефона, но я все слышала. Я тебя понимаю, хочется, чтобы все получилось идеально. Но было бы здорово, если бы ты действительно успел к субботе. В воскресенье будет фестиваль, в галерее будет куча народу.

— Я постараюсь. Может быть, ближе к вечеру.

— Отлично! Я закрываюсь в шесть, но сама задержусь еще на час. Тогда и приезжай. Как раз будет время поговорить.

Он в очередной раз поразился, что любые слова, сказанные голосом Сони, звучат как сексуальная прелюдия. Конечно, он понимал, что слишком многое домысливает. Он также понимал, что ведет себя довольно глупо.

— В шесть часов, хорошо, — услышал он собственный голос и вспомнил, что кабинет Сони, с его огромными диванами и мягкими коврами, больше похож на будуар, чем на место, где решаются деловые вопросы.

Он бросил телефон обратно в бардачок и окинул взглядом долину. Голос Сони, как обычно, внес сумбур в стройный ход его мыслей, и теперь они лихорадочно носились в его голове: слишком уютный кабинет Сони, настороженность Мадлен, невозможность заранее знать, какую цифру загадает человек, кровь, как роза, красная, шесть-пять-восемь — в гости просим, Харибда, неправильный абонентский ящик, нежелание Меллери связываться с полицией, серийный убийца Питер Пиггерт, обаятельный юный Джастин, богатая стареющая Кадди, доктор Джекил и мистер Хайд и так далее и тому подобное, безо всякой связи и ясности. Он открыл окно у пассажирского сиденья, со стороны речушки, откинулся назад, закрыл глаза и попытался сконцентрироваться на звуке воды, бегущей по камням.

Его разбудил стук в окно над ухом. Он поднял взгляд и увидел невыразительное квадратное лицо, глаза были скрыты солнечными очками, а над ними чернел козырек полицейской кепки. Он опустил стекло.

— Сэр, с вами все в порядке? — Вопрос прозвучал скорее угрожающе, чем сочувственно, а слово «сэр» было скорее формальным, нежели вежливым.

— Да, спасибо, мне просто надо было закрыть глаза на пару минут. — Он взглянул на часы на панели приборов. Пара минут, как он заметил, растянулась на четверть часа.

— Куда вы направляетесь, сэр?

— В Уолнат-Кроссинг.

— Понятно. Вы сегодня употребляли алкоголь, сэр?

— Нет, офицер, я не пил.

Мужчина кивнул и сделал шаг назад, чтобы взглянуть на машину. Его рот — единственная различимая черта его лица, по которой можно было как-то судить о его настроении, — был презрительно искривлен, как будто он считал, что Гурни заведомо врет, что не пил, и намеревался найти тому доказательство. Он нарочито неторопливо обошел машину и вернулся к открытому окну рядом с водительским сиденьем. После долгой паузы он спросил с плохо скрытой угрозой, более уместной в пьесе Гарольда Пинтера, чем в рутинной проверке на дороге:

— Вы знали, что здесь нельзя парковаться?

— Я не сообразил, — спокойно ответил Гурни. — Я собирался остановиться всего на пару минут.

— Позвольте взглянуть на ваши права?

Гурни достал документы из бумажника и протянул их из окна. Он не любил в таких случаях щеголять тем, что он отставной детектив полицейского управления Нью-Йорка, со связями, которые при необходимости можно задействовать, но в этом копе он чувствовал неуместную надменность и враждебность, чреватые как минимум неоправданной задержкой. Он неохотно достал из бумажника еще одну карточку.

— Минуточку, офицер. Возможно, это тоже пригодится.

Коп осторожно взял карточку. Гурни увидел перемену в его лице, но не в сторону дружелюбия. Было больше похоже на помесь разочарования и злобы. Нехотя он вернул ему карточку и права.

— Хорошего вам дня, сэр, — сказал он голосом, подразумевавшим обратное, вернулся в машину и быстро уехал в том направлении, откуда появился.

Гурни подумал, что насколько бы сложным ни становилось психологическое тестирование, насколько бы высокими ни были требования к образованию, насколько бы серьезным ни было обучение в академии, всегда найдутся полицейские, которым не следует быть полицейскими. В данном случае коп ничего не нарушил, но Гурни безошибочно чувствовал в нем такую ненависть, которая не может не просочиться наружу, это всего лишь вопрос времени. И тогда непременно произойдет что-то ужасное. А до тех пор множество людей будут задерживать и допрашивать без надобности. Именно из-за таких как он копов не любят.

Может быть, Меллери в чем-то был прав.

 

За следующую неделю на северные склоны Катскильских гор спустилась зима. Гурни проводил почти все время в кабинете, работая то над фотографией, то над записками от Харибды. Он метался между этими двумя мирами, старательно избегая мыслей о рисунках Дэнни и хаосе, который они в нем пробуждали. Об этом стоило бы поговорить с Мадлен, узнать, зачем она решила достать коробку сейчас и почему она ждала, что он что-нибудь скажет первым. Но он не мог собраться с духом, поэтому изо всех сил гнал от себя эту мысль и возвращался к делу Харибды. Об этом он хотя бы мог думать спокойно, не чувствуя себя потерянным, без учащенного сердцебиения.

Он часто вспоминал вечер после последнего визита в институт. Меллери, как и обещал, перезвонил ему тогда и передал содержание беседы с Грегори Дермоттом. Тот был достаточно учтив, чтобы ответить на все вопросы, которые Гурни написал на бумажке, но информация оказалась не особенно полезной. Он арендовал абонентский ящик последний год, никогда раньше не возникало проблем, никаких заблудших писем или чеков, доступ к ящику был у него одного, имена Арибда, Харибда и Меллери ни о чем ему не говорили, и он ничего не знал про институт. На вопрос, мог ли кто-то другой в компании иметь доступ к ящику, Дермотт объяснил, что это невозможно, так как в его конторе никого, кроме него, нет. Он работал консультантом по безопасности в компаниях с большими базами данных, которые нуждались в защите от взлома. Ничто из его рассказа не пролило свет на историю с чеком.

Поиски в интернете, предпринятые Гурни, тоже ни к чему не привели. Все источники сообщали в основном одно и то же: Грегори Дермотт окончил Массачусетский технологический институт, приобрел солидную репутацию как компьютерщик и обзавелся отменной клиентурой. Ни он, ни его контора не были замешаны в уголовных делах, не получали судебных исков, не подвергались нападкам со стороны прессы. Незапятнанность на грани со стерильностью. И тем не менее, по какой-то по-прежнему необъяснимой причине, кто-то присвоил номер его абонентского ящика. Гурни мучил вопрос, остававшийся без ответа: зачем просить прислать чек человеку, который почти наверняка вернет его отправителю?

Гурни приводила в бешенство необходимость снова и снова думать об этом, снова и снова попадать в тот же тупик, как будто на десятый раз он мог обнаружить что-то, чего не обнаружил на девятый и восьмой. Но все же это было лучше, чем думать про Дэнни.

 

Первый серьезный снег выпал вечером первой пятницы ноября. Из нескольких сумеречных снежинок за пару часов он превратился в снегопад, а к полуночи вновь затих.

Гурни пил свой субботний утренний кофе и смотрел, как бледный диск солнца крадется через лесистые холмы на восток. Ночью было безветренно, поэтому все от террасы до крыши амбара было покрыто несколькими сантиметрами снега.

Он плохо спал. Его затягивали замкнутые круги беспокойства. Некоторые из них, растворившиеся к утру, были про Соню. Он в последний момент перенес их вечернюю встречу. Он не знал, чем эта встреча чревата, и не понимал, чего он сам от нее ждет, так что решил, что разумнее всего будет ее отменить.

Все эти дни он нарочно садился спиной к той части комнаты, где на журнальном столике стояла коробка с рисунками Дэнни, завязанная белым бантом, — и сегодня сделал то же самое. Он потягивал кофе и смотрел на побелевший луг за окном.

Вид снега всегда вызывает в памяти запах снега. Гурни вдруг встал, подошел к стеклянным дверям и открыл их. Резкий поток холодного воздуха воскресил целую вереницу воспоминаний — сугробы на обочинах дорог, доходящие до подмышек, раскрасневшиеся и ноющие от снежков руки, крошки льда, застрявшие в шерстяном свитере, ветви деревьев, согнувшиеся под тяжестью снега, рождественские венки на дверях домов, пустые улицы, яркий свет повсюду.

Удивительное дело — прошлое живет в тебе, незримо и спокойно ожидая момента, чтобы всплыть на поверхность из мнимого небытия. Кажется, что его нет, что оно тебя покинуло. Но затем оно, как феникс, восставший из пепла, вспыхивает внутри со всей яркостью красок, звуков, движений, присущей настоящему.

Ему захотелось окружить себя запахом снега. Он снял куртку с крючка у двери, накинул ее и вышел. Снег был слишком глубоким для ботинок, которые он надел, но ему не хотелось переобуваться. Он пошел по направлению к пруду, закрывая на ходу глаза и глубоко вдыхая воздух. Он не успел пройти и сотни шагов, как кухонная дверь открылась и Мадлен окликнула его:

— Дэвид, вернись!

Гурни повернулся и увидел ее, страшно встревоженную, в дверном проеме. Он направился к дому.

— Что случилось?

— Скорее! — сказала она. — По радио передают — Марк Меллери мертв!

— Что?!

— Марк Меллери мертв, только что передали по радио. Его убили! — Она вернулась в дом.

— О господи, — выдохнул Гурни, чувствуя спазм в груди. Он пробежал оставшиеся метры до дома и вошел на кухню, не снимая заснеженных ботинок.

— Когда это случилось?

— Не знаю. Может, сегодня утром или вчера вечером, неизвестно. Они не сказали.

Он стал слушать. Радио все еще работало, но обозреватель переключился на другую тему, что-то про банкротство большой корпорации.

— Как это произошло?

— Ничего не сказали. Только что по всем признакам это убийство.

— И никакой другой информации?

— Нет. Хотя… что-то сказали про институт, где это произошло. Институт духовного обновления в Пионе, штат Нью-Йорк. Сказали, что полиция начала расследование.

— И это все?

— Кажется, да. Какой ужас!

Он медленно кивнул, соображая.

— Что ты собираешься делать? — спросила она.

Быстрый перебор вариантов в уме оставил единственный возможный.

— Сообщить следователю по этому делу о своих отношениях с Меллери. Пусть он сам решает, что делать дальше.

Мадлен вздохнула и попыталась улыбнуться, но улыбка получилась грустной.

 

 

Часть вторая

СТРАШНЫЕ ИГРЫ

 

Глава 17

Много крови

 

Ровно в десять утра Гурни позвонил в полицейское управление Пиона, чтобы сообщить свое имя, адрес, телефон и рассказать о своих отношениях с покойным. Его собеседник, некто сержант Буркхольц, ответил, что информацию передадут Государственному полицейскому бюро криминальных расследований, которое занимается этим делом.

Гурни предполагал, что с ним свяжутся спустя сутки или двое, и был крайне удивлен, когда ему перезвонили уже через десять минут. Голос казался смутно знакомым, но его обладатель не представился.

— Мистер Гурни, это старший следователь по делу убийства в Пионе. Как я понял, у вас есть для нас информация.

Гурни помедлил. Он собирался было попросить полицейского представиться, как того требовала стандартная процедура, но тут голос внезапно вызвал в памяти лицо и имя. Джек Хардвик, которого он помнил по одному сенсационному делу, был любителем крепкого словца, шумным, резким, с красным лицом, ранней сединой и бледными, как у лайки, глазами. Он постоянно над всеми подшучивал, отчего полчаса рядом с ним могли показаться сутками, которые никак не заканчивались. Но помимо этого он был умен, решителен, неутомим и подчеркнуто неполиткорректен.

— Привет, Джек, — сказал Гурни, скрывая удивление.

— Откуда ты узнал? Черт! Кто-то проболтался, да? Какой урод?

— У тебя запоминающийся голос, Джек.

— Запоминающийся, мать твою! Десять гребаных лет прошло!

— Девять.

Арест Питера Поссума Пиггерта был крупнейшим делом в карьере Гурни, благодаря которому его повысили до детектива первого класса. Разумеется, он это помнил.

— Так кто проболтался-то?

— Никто.

— Да ладно, колись!

Гурни промолчал, вспоминая, как Хардвик всегда поворачивал разговор таким образом, чтобы последнее слово оставалось за ним, и как подобного рода диалоги продолжались до тех пор, пока он не ставил точку.

Спустя долгие три секунды Хардвик продолжил менее напористым тоном:

— Девять чертовых лет — и тут ты возникаешь из ниоткуда, посреди дела, которое, возможно, будет крупнейшим в Нью-Йорке с того дня, как ты выудил нижнюю часть миссис Пиггерт из реки. Ничего себе совпаденьице.

— Вообще-то, Джек, это была верхняя часть.

В ответ раздалось характерное ослиное ржание, которым Хардвик славился.

— Ох! — выдохнул он, перестав ржать. — Дэйв, ну ты в своем репертуаре — щепетилен до мелочей.

Гурни прочистил горло.

— Можешь рассказать мне, как погиб Марк Меллери?

Хардвик помолчал, видимо застряв в неуютном тесном пространстве между личными отношениями и правилами выдачи информации, где полицейские наживают себе язву желудка. Он решил рассказать правду — не потому, что ситуация того требовала (Гурни официально не был задействован в расследовании, и ему не полагалось быть в курсе дела), а потому, что было о чем рассказать.

— Кто-то перерезал ему горло разбитой бутылкой.

Гурни вскрикнул так, будто его ударили в сердце.

Первую реакцию, впрочем, быстро вытеснила профессиональная сноровка. Ответ Хардвика поставил на место одно из звеньев головоломки.

— Это, случаем, была не бутылка от виски?

— Откуда ты знаешь? — За три слова интонация Хардвика из удивленной превратилась в подозрительную.

— Долго объяснять. Может, мне лучше заехать?

— Сделай одолжение.

 

Солнце, прохладный диск которого еще с утра проглядывал сквозь серую завесу зимних облаков, теперь окончательно скрылось за тяжелыми бугристыми тучами. Освещение казалось зловещим, как лицо ледяной вселенной, равнодушной ко всему живому.

Устыдившись такого фантазерства, Гурни припарковался за чередой полицейских автомобилей на заснеженной обочине перед Институтом духовного обновления. Большинство машин были сине-желтые, с символикой полиции штата Нью-Йорк; еще были фургон местной судмедэкспертизы, две белые машины из управления шерифа и два зеленых джипа полиции Пиона. Гурни вспомнил остроту Меллери: «полиция Пиона» звучит как название для гей-кабаре.

Заросли астр, видневшиеся между машинами и каменной стеной, превратились в спутанные коричневые стебли, на которых причудливыми бутонами висели комья снега. Гурни вышел из машины и направился ко входу. У ворот стоял молодой полицейский, одетый с иголочки и с неприятной ухмылкой вояки. Гурни отметил про себя, что он, вероятно, всего на год или два младше его сына.

— Чем могу помочь, сэр?

Слова были вежливыми, но взгляд им противоречил.

— Моя фамилия Гурни. Я пришел к Джеку Хардвику.

Молодой человек дважды моргнул — по одному разу на каждом имени. Выражение его лица выдавало, что как минимум одно из этих имен вызывает у него несварение.

— Минуточку, — сказал он, доставая рацию из-за пояса. — Вас проводят.

Три минуты спустя явился провожатый — детектив из отдела криминалистики, который, казалось, отчаянно пытается быть похожим на Тома Круза. Невзирая на зимний холод, он был одет в черную ветровку поверх черной же футболки. Памятуя о строгом дресс-коде, Гурни решил, что его, должно быть, вызвали на место внезапно. Край девятимиллиметрового «Глока», торчавший из наплечной кобуры, видневшейся под ветровкой, казался не столько профессиональным орудием, сколько модным аксессуаром.

— Детектив Гурни?

— Я в отставке, — ответил Гурни.

— Неужели? — переспросил Том Круз, не выражая никакого интереса. — Должно быть, это приятно. Идемте за мной.

Гурни шел следом за ним по тропинке, которая огибала главное здание и вела к малому особняку, и думал, до чего же несколько сантиметров снега видоизменили эти места. Все превратилось в простой холст, без лишних деталей. Казалось, что ступаешь по только что созданной планете, и этот образ — нового нетронутого мира — резко контрастировал с кровавой реальностью. Они обошли старый георгианский особняк, где Меллери жил, и остановились у засыпанной снегом террасы, где он умер.

Место его гибели было хорошо заметно. В снегу еще сохранялся отпечаток тела. Там, где лежали голова и плечи, расплылось огромное кровавое пятно. Гурни не в первый раз видел это кричащее сочетание ярко-красного с ослепительно-белым. Он был новичком в полиции и дежурил на Рождество, когда один пьющий коп, которого жена не пустила домой на праздники, выстрелил себе в сердце, сидя на заснеженном берегу реки.

Гурни прогнал от себя это воспоминание и сосредоточился на том, что открылось его взору.

Криминалист сидел на корточках возле следов на снегу, идущих к кровавому пятну, и чем-то их сбрызгивал. Гурни не смог разглядеть на канистре надпись с указанием химиката, но предположил, что это специальный воск, закрепляющий форму следов, чтобы с них можно было сделать слепки. Это была чрезвычайно трудоемкая задача, зато такие следы могли на многое пролить свет. Гурни не в первый раз наблюдал за работой специалиста по отпечаткам, но снова поймал себя на восхищении.

Большая часть террасы была перетянута желтой полицейской лентой, тянувшейся до заднего входа в дом. Лента также тянулась по обе стороны от следов в снегу, идущих от большого сарая рядом с домом к кровавому пятну и дальше, в сторону леса.

Задняя дверь в дом была открыта. На пороге стоял полицейский из группы расследования и рассматривал вид на террасу от входа. Гурни отлично понимал, чем он занят. На месте преступления много времени уходит на то, чтобы вжиться в него, попытаться представить, что видела жертва в свои последние минуты. Существуют четкие, хорошо проработанные правила для обнаружения и сбора улик — крови, оружия, отпечатков пальцев, следов, волос, фрагментов ткани, засохшей краски, образцов земли или растений и так далее, — но проблемы восстановления общей картины они не решают. Иными словами, нужно допускать разные варианты того, что именно, где и как произошло, потому что слишком поспешно сделанные выводы заставляют пропустить улики, которые не вписываются в первоначальную версию. В то же время важно иметь хотя бы приблизительную гипотезу, чтобы поиски происходили системно. Можно совершить массу досадных ошибок, поторопившись с выводами о сценарии преступления, а можно потратить кучу драгоценного времени и сил, исследуя квадратный метр по миллиметру в поисках неизвестно чего.

Хорошие детективы, к которым, как показалось Гурни, относился и тот, что стоял сейчас в дверях дома Меллери, поступали так: переключались с дедуктивного метода на индуктивный, и обратно. Что я здесь вижу и о какой последовательности событий говорит мне эта картина? И если результат правдоподобен, какие дополнительные улики мне нужно найти и где их искать?

Ключом к успеху, по опыту Гурни, был правильный баланс между наблюдательностью и интуицией. Главной опасностью тут было тщеславие. Старший детектив, который не торопится с рабочей версией, может потерять драгоценное время и вовремя не направить группу расследования в нужном направлении, однако детектив, который с первого взгляда заявляет, будто знает, что произошло в забрызганной кровью комнате, и выстраивает расследование в пользу собственной правоты, причиняет куда больше проблем, которые далеко не ограничиваются потерянным временем.

Гурни было интересно, какой подход преобладает в текущей ситуации.

По ту сторону желтой ленты, недалеко от кровавого пятна, Джек Хардвик инструктировал двух серьезного вида молодых людей, один из которых был подражатель Тома Круза, а другой казался его братом-близнецом. За девять лет, прошедшие с их последней встречи по делу Пиггерта, Хардвик постарел на все восемнадцать. Лицо стало краснее и шире, волосы поредели, в голосе появилась характерная хрипотца от избытка курева и текилы.

— Здесь двадцать гостей, — говорил он близнецам. — Каждый из вас займется девятью. Запишите их имена, адреса, телефоны, проверьте документы. Патти Плюшкина и дезинсектора оставите мне. Со вдовой я тоже сам поговорю. Жду отчета в четыре часа.

Они обменялись еще какими-то негромкими репликами, перемежавшимися ослиным ржанием Хардвика, — слов Гурни не расслышал. Провожатый Гурни что-то сказал и кивнул головой в его сторону, затем парочка отправилась к главному зданию.

Как только они скрылись из виду, Хардвик повернулся и приветствовал Гурни чем-то средним между улыбкой и гримасой. Его странные голубые глаза, в которых когда-то светился скептический ум, теперь приобрели усталое и циничное выражение.

— Какая честь, — пробасил он, обходя вокруг лент в сторону Гурни, — профессор Дэйв собственной персоной.

— Всего лишь преподаватель, — поправил его Гурни, размышляя, что еще Хардвик успел узнать о его работе в университете.

— Не надо тут прибедняться. Ты звезда, дружище, и прекрасно об этом знаешь.

Они без особого дружелюбия обменялись рукопожатием. Гурни поразило, как изменилась свойственная Хардвику манера подтрунивать: теперь его шутки сочились ядом.

— Насчет места смерти особо сомневаться не приходится, — предположил Гурни, кивая на кровавое пятно. Ему хотелось поскорее рассказать Хардвику все, что он знал, и убраться отсюда.

— Сомневаться приходится всегда, — заявил Хардвик. — Смерть и сомнение — вот единственное, что мы знаем наверняка про жизнь.




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.