Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Связь активной жестокости и насилия со сладострастием 11 страница



Представление о том, как это горячило моих любимцев, опьяняло меня. Чувство человека, «находящегося между коленями», было для меня в высокой степени сладострастным, представление о поте приятным, запах грязных ног привлекательным.

Если акт наказания проходил без одновременного онанизма (в последнем случае тотчас наступало отрезвление), то я часто преисполнялся сильнейшим сочувствием к наказанному, я охотно прижал бы его, бедного наказанного, красного от стыда, всхлипывающего, к себе и умолял бы его простить меня за причиненную ему боль; подобно описанному в вашей книге «пажизму», питал я иногда чистое желание усыновить какого-нибудь мальчика-сиротку, доставить ему средства для продолжения образования, сделать из него человека, с тем чтобы в старости он был мне верным другом. Особенно часто являлось у меня стремление к перевоспитанию учеников средней школы. Я знаю недостатки современной педагогики на основании собственного опыта и вижу, как приходят туда здоровые, крепкие и духом и телом дети, невинные и как через несколько лет они уже напоминают старичков, становятся циниками, дегенератами, бредут в жизнь без сил и без идеалов; тогда у меня появляется стремление вмешаться в это дело, защитить юные существа, не для того, чтобы их использовать — подобные мысли очень далеки от меня в этот момент, — но чтобы явиться их доброжелателем, спасителем и хранителем. Но я еще скажу об этом.

Кроме подобных мыслей, которые хотя и носят постоянно приличный характер, все-таки стоят в связи с моим извращением, часто являлась мне мысль, внутренне связанная с ними, но уже грязная, с половым оттенком, о том, чтобы сделаться учителем и служащим у мальчика, похожего на меня. Какая-нибудь богатая семья берет меня — бедного студента — из милости к себе в дом. Моя обязанность учить сына их, ленивого, нахального мальчишку и целый день заниматься с ним. Я должен помогать ему одеваться и раздеваться, вообще прислуживать ему, выказывать безусловное «повиновение», даже если он из чувства злости предъявляет требования нелепые и позорные. «При нахальстве, непослушании или лени — побои». В этом случае, как и во всех подобных фантазиях, огромное значение в смысле возбуждения имел выбор определенных слов. Подчиненный должен был называть начальника «молодой человек». Последний, хотя бы он был моложе подчиненного, называл его «вшивый мальчишка», «навозная куча», «негодяй», «дурак», всячески дрессировал его, при всяком выговоре и пощечине заставлял его почтительно стоять или опускаться на колени. (Мысль о наказании стоянием на коленях, часто на железной заостренной решетке, являлась у меня при разных истязаниях.)

Вообще выражения «побои», «пощечины» и т. п., даже такие совершенно невинные названия, как «мальчишка», «паренек», «колени» и т. д., возбуждали меня, когда они стояли в какой-нибудь связи между собой. Настолько тесно соприкасались эти слова с моими сладострастными фантазиями.

И копролагния не щадила меня. Часто я представлял себе, что я во власти неуклюжего деревенского мальчишки, у которого я должен был лизать грязные ноги во время его послеобеденного сна. Когда ему это переставало нравиться, то я получал сильный удар в лицо. Мне доставляли удовольствие и плевки, и вообще в этом отношении я доходил до самых ужасных пределов, предоставлял мой рот и в качестве плевательницы, и в качестве сосуда для испражнений. Иногда я получал приказание вылизать мокроту с пола, за каковую честь я принужден был благодарить, что было связано еще с просьбой о дальнейших унижениях. Все эти проявления копролагнии, конечно, имели место и при садистской форме, однако я заметил, что в нормальном состоянии мокрота была мне настолько противна, что при заболевании бронхитом я не мог проглатывать своей мокроты. Рабы моей фантазии часто получали отвратительную пищу: картофельную шелуху, обглоданные кости и т. д. — и должны были спать на голой земле.

Должен обратить внимание на мое стремление к босоногим мальчикам. Так, например, мне очень нравилось представлять мальчишку-рабочего, одетого в истертые разорванные штаны, который под жестокими ударами должен был везти тачку через болото, причем то и дело падал; эта картина принадлежала к наиболее эффектным в моей грязной фантазии. Здесь я иногда даже переходил обычные пределы моего извращения. Я представил себе однажды, что этот мальчик делал усилия, у него отлетели пуговицы от штанов и обнажились половые части — единственный случай, где последние играли известную роль. Два раза я перешел даже к действию, покинул мысленные рамки. В первый раз я разделся и остался в одной рубашке и кальсонах, завернув их выше колен, бегал несколько секунд по комнате, стал на колени перед зеркалом и пустил струю мочи себе в лицо (!), причем я представил себе, что это делает другой мальчик, который после победы надо мной в драке заставил меня стать на колени, чтобы таким путем выказать свое величие и мое падение. Второй случай подобного рода имел место в прошлом году. Разделся я таким же образом и, находясь в лихорадочном состоянии, еле дыша, бил себя палкой по ягодицам с такой силой, что спустя восемь дней еще были заметны полосы и рубцы. И в этом случае я представлял себе, что меня наказывает за лень поставленный наблюдать за мной юноша. При осуществлении этой своей фантазии я испытывал только небольшую боль, не было никакого разочарования, наоборот — усиленное сладострастие, что противоречит большинству наблюдений из области мазохизма. Я прекратил удары только тогда, когда сильно устал. Во всяком случае, в этот день я был в особенно возбужденном состоянии: стояла сильная жара (25° по Реомюру в тени), я сильно нервничал, так как вечером мне предстояло испытание, к которому я считал себя не вполне подготовленным. Интересно то, что, несмотря на утомление, вызванное этим эксцессом, что обыкновенно препятствует умственной работе, я успешно выдержал испытание. Получилась характерная картина: при значительной физической слабости сверхчеловеческая энергия, сильная борьба между духом и телом.

О моем психическом состоянии до и после другого реального акта (истории с мочой) я, к сожалению, не помню достаточно точно.

Я уже упомянул, что напечатанные слова часто оказывали на меня возбуждающее действие; должен к этому прибавить, что такое же влияние оказывали картины и статуи.

Для примера могу указать, как в течение нескольких дней меня возбуждал портрет мальчиков. Изображены были два мальчика, один приблизительно 11, другой 14 лет, крепкие, в домашней одежде, в передниках, с напряженными, загоревшими обнаженными икрами, покрытыми легким пушком. Оба мальчика стояли в таком положении, как будто их во время оживленной игры в саду могучий окрик отца заставил остановиться; щечки у детей раскраснелись, у старшего мальчика было особенно печальное выражение лица. Об этих мальчиках я придумал длинную историю, в которой большую роль играла палка. Вряд ли на нормального человека картина могла оказать такое влияние. В театр я любил ходить особенно на такие представления, где были роли мальчиков, и каждый раз сердился, когда эти роли исполнялись девочками, что лишало меня полового наслаждения. Когда я в пьесе «Флаксман как воспитатель» увидел в роли школьника настоящего мальчика, мое восхищение не имело границ. Молодой артист играл прелестно. Резкое ослушание, смешанное с детским страхом, — этот конгломерат чувств, которые каждый ученик испытывает по отношению к директору и что дает себя знать в жесткости ответов, — были прекрасно переданы им и привели меня снова к онанизму.

Больше всего, однако, влияли на меня печатные произведения, предоставлявшие широкий простор фантазии. Нет ни одного классика и вообще выдающегося писателя, в произведениях которых я не находил бы мест, служивших мне для возбуждения сладострастных ощущений. Особенно возбуждала меня в течение многих лет «Хижина дяди Тома», затем путешествия Синдбада-морехода в книге «Тысяча и одна ночь», а именно приключение с чудовищем, когда Синдбад играл роль лошади. В этом рассказе я вижу указание на то, что мазохизм был известен уже древним арабам.

Это желание быть лошадью, как и быть запряженным, часто повторялось в картинах моей фантазии. Я часто воображал себя то в виде запряженной в повозку собаки, то в виде лошади, причем в период возбуждения я пытался объяснить это переселением душ, хотя в обычном состоянии я никогда не верил в бессмертие души.

Удивительно вообще то, что я в нормальном состоянии совершенно иначе думаю и чувствую, чем в возбужденном. Так, обычно я ярый противник телесного наказания, сторонник теории, что человеческие ошибки можно исправлять убеждением, а не насилием и запрещениями, вызывающими дух противоречия. Таким образом, я твердый приверженец всех свободных стремлений, защитник человеческих прав, и, несмотря на это, в другое время я нахожу удовольствие в мыслях о рабстве, в поступках, оскорбляющих человеческое достоинство.

Наконец, по поводу моих половых вожделений к своему полу я должен сделать еще несколько замечаний относительно моего характера и моей общественной жизни.

В духовном отношении я чувствую себя всегда мужчиной, в половом отношении я нейтрален. Нормальный половой акт, равно как и педерастия, никогда не были предметом моей фантазии. Охотнее всего я духовно общаюсь с интеллигентными и серьезными людьми, т. е. чаще всего с пожилыми или же с женщинами энергичного характера с мужским умом. С товарищами я почти не поддерживаю знакомства. В обычном дамском обществе или в общении с людьми плоскими, малоразвитыми я чувствую больше стеснения, чем с людьми, которые мне импонируют своим большим умом, так как я не знаю, что их интересует.

К женщинам я далеко не чувствую отвращения. Я даже любуюсь их телесной красотой, но любуюсь только, как красивым ландшафтом, розой, новым домом. Я совершенно спокойно могу вести разговоры о половых вещах без краски на лице, без того, чтобы кто-нибудь подозревал, что во мне происходит».

Случай, где в детстве имели место садистские явления, а в зрелом возрасте мазохистские.

Наблюдение 90. X., 28 лет. «Когда я был мальчиком 6—7 лет, мысли мои уже имели извращенно-половой характер, я представлял себе, что у меня есть дом, в котором я держу пленницами молодых, красивых девушек; ежедневно я их бью по обнаженным ягодицам. Я вскоре нашел единомышленников мальчиков и девочек, с которыми мы часто играли в разбойников и солдат, причем пойманных разбойников отводили на чердак и там били по обнаженным ягодицам, а затем ласкали их. Я точно помню, что мне доставляло тогда удовольствие только, если я мог бить девочек. Когда я стал старше (10—12 лет), у меня появлялось без всякого повода обратное желание, причем я представлял себе, что меня девочки ударяют по обнаженным ягодицам.

Я часто останавливался перед афишами зверинцев, где была изображена сильная укротительница зверей, ударявшая бичом льва, и представлял себе, что я лев и меня наказывает укротительница; часами простаивал я перед объявлениями об индийской труппе, где была нарисована полуобнаженная индианка, причем я воображал, что я раб и должен исполнять для моей госпожи всевозможные унизительные вещи, когда я отказывался исполнять это, она меня самым жестоким образом наказывала, причем это наказание рисовалось мне всегда в виде ударов по обнаженным ягодицам. Я читал в это время охотнее всего истории о пытках и особенно останавливался на тех местах, где говорилось об избиении людей. До этого времени в действительности меня ни разу не били, и меня это очень огорчало. На 15-м году жизни товарищ научил меня онанизму, и я занимался этим очень часто, обыкновенно в связи с моими извращенными половыми мыслями. Влечение к этим мыслям все усиливалось, и на 16-м году я потребовал от симпатичной мне служанки, с которой мы были в платонических любовных отношениях, побить меня испанской тростью, причем я ей сказал, что я плохо учусь в школе, родители меня никогда не наказывают, если же она меня накажет, я исправлюсь. Хотя я ее просил об этом на коленях, она отказалась, в то же время настаивала, чтобы я пришел к ней ночью, но на это я не согласился из отвращения. Я не мог добиться того, чтобы она побила меня, но зато она выполняла все мои другие желания: она велела мне лизать ей ягодицы, куски сахара держала у заднего прохода и я потом должен был их есть и т. д. Она постоянно играла моими половыми органами, брала их в рот, пока не наступало извержение семени. Около года спустя девушка была удалена из нашего дома, но мои влечения все усиливались, так что я наконец отправился в дом терпимости и заставил проститутку высечь меня по обнаженным ягодицам, она должна была при этом положить меня к себе на обнаженные бедра и все время ругать меня за мои скверные поступки, а я уверял, что больше никогда не буду этого делать, только пусть в этот раз она меня простит. Однажды я заставил привязать меня к скамейке и просил дать мне 25 палочных ударов, но это причинило мне значительную боль, и на 14-м ударе я просил перестать, однако в следующий раз я заявил девушке заранее, что я ей не дам ни гроша, если она не нанесет мне 25 ударов. Испытываемая мной при этом боль, а также высокая цена, которую я платил за это, заставили меня отказаться пока от подобных наказаний, и я начал сам себя бить ремнями, розгами, палками, однажды даже крапивой по обнаженным ягодицам; при этом я ложился на скамейку, поджимал под себя колени и представлял себе, что госпожа моя наказывает меня за проступки; не удовлетворяясь этим, я вводил часто в задний проход мыло, перец, разные предметы с резкими краями, иногда мое влечение было так сильно, что я вкалывал в ягодицу иглы на глубину до 3 см. Так шло дело до прошлого года, когда я познакомился случайно при своеобразнывх условиях с девушкой, страдавшей таким же половым извращением. Я посетил однажды знакомую семью и застал дома только гувернантку с детьми. Я остался посидеть, и, когда я с ней беседовал, дети много шалили. Тогда она увела двух детей в соседнюю комнату и высекла их, после чего явилась очень возбужденной: ее глаза блестели, лицо раскраснелось, голос ее дрожал. Это происшествие и меня сильно возбудило, я начал тогда разговор о наказаниях и истязаниях, постепенно мы разговорились и скоро поняли друг друга. Она оставила свое место, мы поселились вместе и предавались там своим порокам. Однако эта женщина во всем остальном противна мне, и я начал все чаще в свободные минуты задумываться, у меня появилось отвращение к тому, что я сделал, и я все обдумываю, как мне отрешиться от этого. Должен заметить, что я уже прибегал ко всевозможным средствам, чтобы избавиться от этого, но безрезультатно. И я безнадежно смотрю на свое будущее, так как нравственная сила моя слишком недостаточна, чтобы победить этот порок».

Это резкое преобладание одного извращения над другим и более позднее появление последнего дает право предположить, что лишь одно преобладающее извращение является врожденным, другое приобретено с течением времени. Представление о подчинении и истязании, окрашенное то в активный, то в пассивный цвет, но всегда соединенное с интенсивным сладострастным ощущением, глубоко укоренилось у такого человека. Временами фантазия испытывает себя в том же круге представлений, но с переменой ролей, причем дело может дойти даже до воплощения этих представлений в действительность. Подобного рода попытки, как в фантазии, так и в реальности, скоро, однако, по большей части прекращаются, так как они не вполне совпадают с первоначальным направлением. Мазохизм и садизм развиваются также одновременно и с превратным (перверсивным) половым влечением, и притом со всеми формами и градациями этого извращения. Человек, страдающий превратным половым влечением, может быть и садистом, и мазохистом (ср. выше наблюдение 55 настоящего издания и 49 7-го издания, равно как и многочисленные приводимые ниже случаи превратного полового влечения). Когда на почве невропатической конституции развивается половое извращение, то половая гиперестезия, существование которой при этом нужно всегда предполагать, может выдвинуть проявления и мазохизма, и садизма то в отдельности, то вместе при развитии одного из другого. Таким образом, мазохизм и садизм являются основными формами психополового извращения, могущего проявиться в различнейших местах всей сферы отклонений полового влечения.

1 Всякая попытка объяснить факты как садизма, так и мазохизма должна, в силу только что выясненной тесной связи обоих явлений, схватить как одно, так и другое извращение. Этому условию удовлетворяет попытка американца Дж. Кьернана объяснить явления садизма (см. «Psychological aspects of the sexual appetite» в «Alienist and Neurologist», 1891, April), и потому о ней надо вкратце упомянуть. Кьернан, теория которого имеет многих предшественников в англо-американской литературе, исходит из воззрений некоторых естествоиспытателей (Даллингера, Драйсталя, Рольфа, Ценковского), считающих так называемую конъюгацию — половой акт некоторых низших животных — каннибализмом, поглощением партнера. К этому он присоединяет известные факты о том, что раки при половых сношениях откусывают друг у друга части тела, пауки в подобных же случаях откусывают голову у самцов, а также другие садистские акты животных по отношению к участникам совокупления. Отсюда он переходит к убийству на почве сладострастия и к другим сладострастно-жестоким актам у людей и, считая, что половой голод и половое влечение в основе тождественны, признает, что половой каннибализм низших животных имеет место и у высших и у человека и что садизм представляет проявление атавизма.

Это объяснение садизма имело бы, конечно, отношение и к мазохизму, так как если искать корень полового общения в проявлениях каннибализма, то здесь целям природы служит как победа одной стороны, так и поражение другой, и тогда стремление быть жертвой, быть в подчинении становится понятным.

Надо, однако, заметить, что основа этих рассуждений неудовлетворительна. Такое сложное явление, как конъюгация низших организмов, к которому наука только в последнее время подошла ближе, не может быть рассматриваемо просто как поглощение одного индивида другим (см. Weismann. Die Bedeutung der sexuellen Fortpflanzung fur die Selektionstheorie. Jena, 1886. S. 51).

СОЧЕТАНИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ОБ ОТДЕЛЬНЫХ ЧАСТЯХ ТЕЛА ИЛИ ЧАСТЯХ ОДЕЖДЫ ЖЕНЩИНЫ СО СЛАДОСТРАСТИЕМ

Половая психопатия Рихард фон Крафт-Эбинг

 

Фетишизм

Уже касаясь психологии нормальной половой жизни, мы указали на то, что еще в физиологических пределах особая склонность, особое пристрастие к определенной части тела противоположного пола, прежде всего к определенной форме этой части тела, может приобрести большое психополовое значение. Мало того, эта притягательная сила определенных форм и качеств может распространяться на многих, даже на большинство людей, являясь как бы принципом индивидуализирования в любви.

Эту склонность к определенным физическим особенностям противоположного пола, наряду с которой может быть также констатировано явно выраженное предпочтение определенных психических черт, я, присоединяясь к Бине (Fetichisme dans l'amour. — Revue philosophique, 1887) и Ломброзо (предисловие к итальянскому переводу 3-го издания настоящей книги), называю «фетишизмом», так как, действительно, стремление к отдельным частям тела или даже к частям одежды и обожание их на почве половых влечений в очень многом напоминает почитание реликвий, священных предметов и т. п. в религиозном культе. Этот физиологический фетишизм был рассмотрен нами подробно уже выше (с. 31 и след.).

Но в психополовой области наряду с этим физиологическим фетишизмом существует еще патологический эротический фетишизм, по поводу которого уже имеется богатая фактология и явления которого представляют высокий клинико-психиатрический, а при известных обстоятельствах и судебно-медицинский интерес. Этот патологический фетишизм распространяется не только на определенные части тела, но даже и на неодушевленные предметы, которые, однако, почти всегда являются частями женской одежды и, таким образом, тесно связаны с телом женщины.

Подобный патологический фетишизм постепенно переходит в физиологический, так что (по крайней мере, по отношению к фетишизму частей тела) почти невозможно провести резкую границу там, где начинается извращение. К этому присоединяется еще то, что вся область фетишизма частей тела заключена собственно не вне круга предметов, нормально являющихся половыми раздражителями, но внутри его. Ненормальность состоит здесь только в том, что частичное впечатление от лица другого пола сосредоточивает на себе весь половой интерес, так что наряду с ним все другие впечатления бледнеют и более или менее оставляют фетишиста равнодушным. Поэтому на фетишиста частей тела нельзя смотреть как на monstrum per excessum (нелепость посредством преувеличения), подобно, например, садисту и мазохисту, но скорее, как на monstrum per defectum (нелепость посредством преуменьшения). Ненормально не то, что действует на него в качестве раздражителя, сколько скорее то, что не действует, как таковой; ненормально ограничение области полового интереса, наступившее для него. Само собой разумеется, что этот ограниченный половой интерес в суженной области выступает с огромной, с совершенно ненормальной интенсивностью.

Можно было бы, конечно, при определении границы патологического фетишизма принимать в соображение, является ли наличие фетиша conditio sine qua поп (непременным условием) для полового акта или нет. Однако ближайшее рассмотрение вопроса показывает, что эта граница только кажется столь резкой. Существуют многочисленные случаи, где половой акт, несмотря на отсутствие фетиша, еще возможен, но он несовершенен, вынужден (часто с помощью образов фантазии, заключающих в себе фетиш), во всяком случае, он не дает удовлетворения и истощает; таким образом, и здесь при внимательном рассмотрении основных субъективных психических факторов вся суть оказывается в переходах, которые, с одной стороны, ведут к простому, еще физиологическому пристрастию, с другой — к психической импотенции при отсутствии фетиша.

Поэтому лучше искать критерий для определения патологии в области фетишизма тела в субъективной психической почве. Сосредоточение полового интереса на определенной части тела, которая — на это надо обратить особое внимание — не имеет непосредственного отношения к половой сфере (как груди, наружные половые органы), приводит подобного индивида-фетишиста к тому, что он видит собственно цель для полового удовлетворения не в половом акте, а в какой-нибудь манипуляции с этой частью тела, играющей роль фетиша. Это извращенное влечение при фетишизме частей тела и следует рассматривать в качестве критерия для определения болезни безотносительно к тому, возможен ли обычный акт совокупления или нет.

Что касается фетишизма предметов или одежды, то таковой всегда должен рассматриваться как болезненное явление, поскольку его объект лежит вне круга нормальных возбудителей полового влечения.

Однако и здесь имеется известное внешнее соответствие с явлениями психически нормальной половой жизни, но внутренняя связь и сущность патологического фетишизма носят принципиально иной характер. При страстной любви у совершенно нормального человека могут платки, обувь, перчатки, письма, цветы, которые «она ему дала», локоны и пр. явиться предметом поклонения, но только в смысле воспоминания об отсутствующей или умершей любимой особе, причем таким путем восстанавливается в памяти вся она. У страдающего патологическим фетишизмом нет ничего подобного. Для него фетиш есть все содержание представлений. Где бы он его ни встретил, Наступает половое возбуждение, и фетиш проявляет свое действие.

Патологический фетишизм, судя по имеющемуся в настоящее время опыту, развивается, по-видимому, только на почве психопатического предрасположения (большей частью наследственного) или существующего душевного заболевания.

Бывает, что он сочетается иногда с другими (врожденными) извращениями полового чувства, развивающимися на той же почве. У лиц, страдающих превратным половым ощущением, у садистов и мазохистов фетишизм проявляется нередко в самых различных формах. Более того, известные части тела (фетишизм руки и ноги), по всей вероятности, имеют даже с двумя последними извращениями более или менее явную связь (см. ниже).

Но если патологический фетишизм и опирается на врожденное общее психопатическое предрасположение, то во всяком случае это извращение (в противоположность тем, которые мы до сих пор описывали) само по своей сущности не имеет врожденного характера: оно не рождается с индивидом, как это мы могли утверждать относительно садизма и мазохизма.

В то время как в до сих пор представленных областях половых извращений исследователь встречался со случаями безусловно врожденного происхождения, здесь мы имеем дело исключительно с приобретенными случаями. Независимо от того, что при фетишизме сплошь и рядом удается констатировать повод к развитию этого извращения, здесь существуют физиологические факты, которые в области садизма и мазохизма, под влиянием общей половой гиперестезии, возрастают до степени извращения и, таким образом, оправдывают предположение о врожденном происхождении. В области фетишизма для каждого отдельного случая требуется еще определенное событие, служащее поводом для извращения.

Мы уже говорили выше, что обожание той или другой части тела, даже части одежды женщины и всего того, что с нею связано, еще не выходит из пределов физиологической половой жизни, но именно в рассматриваемом извращении сосредоточение совокупного полового интереса на таком частичном впечатлении составляет главную его сущность, и это сосредоточение для каждого фетишиста должно иметь индивидуальное основание.

Таким образом, можно присоединиться к мнению Би-не, что в жизни всякого фетишиста должно иметь место событие, которое раз и навсегда окрасило именно это единственное впечатление сладострастными ощущениями. Событие это следует искать в ранней юности, и обычно оно падает на время первого пробуждения половой жизни.

Самое событие, послужившее поводом для возникновения ассоциации, обычно забывается, и в сознании фетишиста сохраняется только результат ассоциации.

Поразительный факт, что предметом фетишизма могут быть всевозможные объекты1, объясняется тем, что индивидуальный фетиш определяется случайными внешними воздействиями, которые временно совпали с состоянием полового возбуждения и образовали с ним ассоциативную связь. То, что подобная ассоциация укореняется, постоянно воспроизводится, доминирует над всей половой жизнью, не позволяет появляться другим ассоциациям, и представляет факт поразительный, сам по себе свидетельствующий о патологичности явления. Подобный характер реакции и действия допустим только при особо патологической конституции, которая находит свое основание в смысле этиологии в психической дегенерации; последняя и создает половую гиперестезию и подобную ненормально длительную ассоциативную связь.

Как и описанные до сих пор извращения, эротический (патологический) фетишизм может внешним образом проявиться в весьма своеобразных, неестественных и даже преступных актах: в удовлетворении на теле женщины в неподобающем месте, краже и грабеже предметов, действующих в качестве фетиша, бесстыдных манипуляциях над ними и т. п. И здесь также от интенсивности извращенного влечения и относительной сохранности и силы этических и эстетических мотивов противоположного характера зависит, доходит ли дело до такого рода актов, и если доходит, то насколько далеко.

Эти извращенные действия фетишистов, подобно действиям лиц, страдающих другими половыми извращениями, либо составляют сами по себе внешнюю половую жизнь, либо идут рука об руку с нормальным половым актом, в зависимости от того, сохранилась ли еще в той или иной степени физическая и психическая способность, возбудимость к нормальным раздражителям. В последнем случае созерцание фетиша или прикосновение к нему является нередко необходимым подготовительным актом.

Таким образом, на основании всего сказанного практическое значение, присущее фактам патологического фетишизма, сводится к следующим двум моментам.

Во-первых, патологический фетишизм нередко является причиной психической импотенции. Так как предмет, на котором сосредоточивается половой интерес фетишиста, сам по себе не стоит ни в каком непосредственном отношении к нормальному половому акту, то сплошь и рядом случается, что фетишист из-за своего извращения утрачивает возбудимость к нормальным раздражениям или, по крайней мере, может выполнять половой акт лишь в том случае, когда он концентрирует воображение на своем фетише. Кроме того, в самом этом извращении и в трудности адекватного ему удовлетворения, совершенно так, как это бывает и при других извращениях полового чувства, в особенности для лиц юношеского возраста и тем более для таких, которые в силу влияния этических и эстетических задерживающих представлений отступают перед осуществлением своих извращенных стремлений, и заключается постоянный соблазн к психической и физической мастурбации, которая, в свою очередь, действует гибельно на половую способность и вообще на весь организм фетишиста.

Во-вторых, фетишизм имеет важное судебно-медицинское значение. Подобно тому как садизм может выродиться в убийство и в нанесение ран, фетишизм может привести к краже и даже к грабежу соответствующих предметов.

Эротический фетишизм имеет своим объектом либо определенную часть тела человека противоположного пола, либо определенную часть одежды, либо, наконец, материал, служащий для одежды. (До сих пор известны лишь случаи патологического фетишизма мужчины, почему здесь и идет речь только о частях женского тела и женской одежды.)




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.