Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

ПО ТУ СТОРОНУ РЕАЛЬНОСТИ



Виктор Аронович Мазин

Введение в Лакана

 

 

ПРОЛОГ

 

 

Короткие рассказы этой небольшой книги представляют собой введение в теории Жака Лакана, можно сказать, самого знаменитого психоаналитика после Фрейда, мыслителя, на которого сегодня, в начале XXI века ссылаются философы и кинокритики, психиатры и культурологи, социологи и этнологи. После Фрейда лишь Лакану удалось вызвать подобное уважение, такую же страстную любовь и ненависть окружающих. В психоаналитической среде со времен Фрейда только Лакан стал объектом Великого Переноса.

Эта книга – введение в его учение. В течение многих десятилетий творческой деятельности Лакан разрабатывает различные теории душевной жизни человека. В этой книге рассматриваются только те из них, которые представляются необходимыми для предстоящего погружения в «Лакана». Однако дело не только в том, что теорий много, но также и в том, что практически каждая из них безгранична, в том числе и в разносторонних отношениях с другими теориями. Формат введения предполагает насильственное ограничение распутывания этих самых отношений.

Подобно Фрейду, Лакан постоянно возвращается к одним и тем же вопросам, пересматривает их и перестраивает свои конструкции. Так что рассказы этой книги должны представить движение мысли, эволюцию взглядов. Причем, эволюция эта отнюдь не представляет собой поступательного, хронологического развития от простого к сложному, от непонятного к понятному. Вот проблема: невозможно одновременно вывести на сцену все понятия. Появившийся термин зачастую проясняется лишь после своего появления, задним числом, на последующих страницах.

Кроме того, как и у Фрейда, у Лакана движение мысли не останавливается, не устанавливает однозначность того или иного понятия, той или иной теории. Каждое понятие определяется не четкими дефинициями, но отношениями с другими понятиями, историями концептуального пересмотра. Каждая теория меняется в зависимости от ее отношений с другими теориями. Каждый термин зависит от точки зрения интерпретатора.

Ловушка, которая стоит на пути «Введения», – хорошо известная непроницаемость и загадочность языка Лакана. Как найти «доступный» для введения язык, который сохранил бы верность лакановской мысли? Мысли противоречивой, подвижной, небюрократизируемой. Мысли, подобно коанам дзен‑буддизма, заставляющей читателя находить свой ответ – свой первый семинар Лакан открывает словами: мэтр может прервать молчание чем угодно – сарказмом или пинком ноги. Мысли, которая вопреки и в силу своей герметичности стала ходовым продуктом психического потребления. Лакан, говоря о своей диссертации, утверждал: хватило десяти лет, чтобы написанное стало ясным для всех. Но что значит «ясным»?

Зачастую мысль Лакана подчиняется бессознательной логике, паралогике, не знающей противоречий. Кажущаяся бессвязность оказывается весьма хорошо связанной. Кажущийся бред предельно систематизированным. Значения возникают на стыке слов, фраз; и чтение Лакана требует особого внимания к пространству между ними. Лакан активно прибегает к следам, оставленным работой бессознательного – оговоркам, шуткам, остротам. Если Фрейд сломал представление о субъекте как о целостном разумном существе, то, как еще Лакану говорить об этом расщепленном, разнородном субъекте? Неужели на языке формальной логики? Лакан зачастую как будто предается свободным ассоциациям, неудержимому полету поэтической мысли. Но ведь в этом и раскрывается язык психоанализа, приближающийся порой к психотическому. В этом верность Лакана Фрейду. В этом программа его психоанализа под эгидой «Возврата к Фрейду».

Еще одна особенность письма Лакана состоит в том, что он не ограничивает себя чтением Фрейда; и, вслед за ним, «Введение» поворачивается к Якобсону и Леви‑Стросу, де Соссюру и Хайдеггеру, Бенвенисту и Валлону. Лакан настойчиво обращается к самым разным областям знания, пограничным с психоанализом – лингвистике и математике, кибернетике и этике, эстетике и оптике. Неминуемым вопросом становится вопрос о границах психоанализа. Лакан пребывает в состоянии постоянной рефлексии о пределах своей дисциплины и отношениях со смежными науками. Язык самого психоанализа – язык пограничный. Может быть поэтому, хотя Лакан и подчеркивал, что он – психоаналитик, обращается к психоаналитикам и говорит о психоанализе, его теории оказались востребованными и в этике, и в политике, и в эстетике, и в философии, и в критике…

Психоанализ, для Лакана, как и для Фрейда, – не профессия, а искусство. Для Фрейда – искусство толкования. Для Лакана – одно из классических «свободных искусств», наряду с астрономией, музыкой, диалектикой, арифметикой и грамматикой. Говоря об искусстве, стоит сказать и о рисунках «Введения».

Рисунки напоминают: это – «введение», «книга для начинающих». Это – не академическое издание с кавычками и ссылками. И дело здесь не только во «введении», но и в том, что в психоанализе всякого рода переадресовки, прямая речь, цитаты воспринимаются скорее как отвлекающий маневр, как попытка самоустранения из речи. Это ведь не я говорю. Речь принадлежит кому‑то другому. Своя речь – речь кого‑то еще.

Рисунки создают зазор между собой и текстом, рассеивая внимание, делая его, хотя бы отчасти, скользящим. Напоминают они и о сродстве психоанализа и искусства, существующем со времен Фрейда; и о том, что у Лакана даже не просто страсть коллекционера к изобразительному искусству, но и теоретический интерес. Рисунки восполняют отсутствие графов, схем, к которым был привязан Лакан. Рисунки напоминают: Лакан – теоретик воображаемого, оптического, спектрального, видимого, призрачного.

 

МЕХАНИЗМЫ РОЖДЕНИЯ

 

Жак Мари Эмиль Лакан родился 13 апреля 1901 года в Париже в семье весьма небедного торговца уксусом. Он стал первым ребенком в семье Альфреда Лакана и Эмилии Бодри. Затем на свет появились его сестра Мадлен и брат Марк‑Франсуа (еще один брат умер в младенчестве). Семья проживала в комфортных апартаментах на бульваре Бомарше.

Имя Эмиль, кстати, будущий психоаналитик получил в наследство от деда по отцовской линии, который со всей суровостью исполнял обязанности отца. Власть этого «мерзкого мелкого буржуа», как назовет его Лакан на семинаре 6 декабря 1961 года, над внуком была настолько сильна, что будущая теория отцовского закона, теория Имени‑Отца во многом будет обязана своим появлением на свет именно этому «чудовищному типу». Детские годы вообще оставят в душе Жака Мари Эмиля малоприятные воспоминания о жестко упорядоченной буржуазно‑религиозной атмосфере и семейных скандалах. Впрочем, он навсегда сохранит светлую память о матери, которой будет восхищаться всю свою жизнь.

С 1907 по 1919 год Жак Лакан получит традиционное католическое воспитание и классическое образование в престижном иезуитском коллеже Станисласа. Греческий язык и латынь, классическая литература и рационализм Декарта, которые он с блеском будет изучать, станут тем основанием, от которого Лакан будет отталкиваться. В течение всей жизни будет он сохранять самые разнообразные жизненные интересы. Его будут привлекать различные науки. Не станет он чуждаться и «простых» человеческих радостей. Об этом будут свидетельствовать его друзья – Сальвадор Дали и Роман Якобсон, Морис Мерло‑Понти и Альберто Джакометти, Жан‑Поль Сартр и Пабло Пикассо, Андре Мальро и Андре Массой. Авангардная литература, дадаизм, философия – вот что привлекает его в юношеские годы. Манит его образ Спинозы. Манящий образ жизненно важен. Его идеализируют. С ним отождествляются. Жак Лакан прославится своей теорией стадии зеркала, на которой рождается целостный образ человека. В 1923 году Фрейд напишет, что человеческое я появляется на свет благодаря отождествлениям с другими людьми; собственное я собирается из черт других. Этими отождествлениями, идентификациями Лакан займется с самого начала своей теоретической деятельности, с начала 1930‑х годов. Впоследствии он будет различать фундаментальные для построения себя первичные воображаемые идентификации и вторичные символические идентификации, действующие на стадии рождения собственно человека, т.е. на стадии Эдипа. Отождествлениям Лакан посвятит специальные семинарские занятия 1961‑1962 годов.

В основе воображаемых идентификаций лежит отождествление с собственным отражением в зеркале. Эти идентификации основаны на отождествлении с образом и потому называются воображаемыми. Зеркальное отражение рождает образ идеального себя и обусловливает идеализацию другого человека. В основе символических идентификаций находится отождествление с отцом в заключительной фазе эдипова комплекса. Эти идентификации рождают я‑идеал и содействуют вхождению субъекта в символический порядок, порядок языка и культуры. Символические идентификации названы так, поскольку обеспечивают вхождение ребенка в символический порядок. Это уже отождествление не столько с образом, сколько со словом.

В основании лакановских рассуждений об идентификациях будет лежать формула Фрейда: я собирает себя, присваивая, делая своими черты других людей. Лакан будет подчеркивать фундаментальную значимость для отождествления того нарциссического образа другого, в котором я распознает себя. Причем таким содействующим собственному рождению и существованию идеальным образом может стать далеко не только современник, но и человек живший столетия назад, например Спиноза.

Спиноза останется с Лаканом на всю жизнь. Спиноза будет значим для него не только как нетрадиционный мыслитель, но и как знак сопротивления буржуазным надеждам отца и деда, как признак оппозиции официальным доктринам и общепринятым мнениям. Еще во время учебы в коллеже в спальне

Лакана появится вычерченный им самим план строения «Этики» Спинозы. Спиноза будет интересовать его куда больше анатомии и морфологии во время учебы на медицинском факультете.

15 января 1964 года Лакан откроет свой семинар по четырем основополагающим понятиям психоанализа, к которым он отнесет бессознательное, повторение, перенос и влечение, с речи об отлучении. Он будет отождествлять себя со Спинозой. Спинозой, учившим: всякое определение есть ограничение. Спинозой, описавшим в «Этике» парадоксы любви – любви к себе в другом; любви к другому в силу ощущения того, что чего‑то не хватает в себе; любви, которую желание направит на поиск неведомого объекта, как будто бы содержащегося в любимом. Спинозой, сказавшим: человек свободен лишь потому, что свобода эта ему желанна. Спинозой, утверждавшим, что желание и есть сущность человека. Спинозой, исключенным в 1656 году из еврейской общины Амстердама, которой он принадлежал, причем, без возможности возврата. Также безвозвратно будет изгнан из официальной психоаналитической организации борец за свободу духа Зигмунда Фрейда Жак Лакан.

Лакан будет входить в свои теоретические конструкции, проникать в свой собственный мир через философию, в том числе и Спинозы, через психоанализ, в первую очередь Фрейда, через искусство, главным образом сюрреализма, через психиатрию, в которой учителем его станет Гаэтан Гатиан де Клермабо.

 

ПСИХИЧЕСКИЙ

АВТОМАТИЗМ

КЛЕРАМБО

 

С 1919 по 1927 год Жак Лакан изучает медицину. С 1926 года он специализируется на психиатрии. В годы учебы влияние на Лакана оказали три знаменитых психиатра – Жорж Дюма, Анри Клод и Гаэтан Гатиан де Клерамбо. Отметим, если Дюма был откровенным врагом психоанализа, а Клод проявлял живой интерес к открытиями венского мыслителя, то Клерамбо Фрейд вообще мало волновал. Когда в 1927 году Лакан приступает к работе в больнице Святой Анны, психиатрия уже испытала на себе влияние психоанализа; и шизофрения, в частности, считается результатом не дурной наследственности, а бессознательных конфликтов. Из трех учителей Лакана исключительное место занял один – Клерамбо. Лакан проходит под его руководством клиническую подготовку в Специальной больнице префектуры полиции. Через сорок лет после практики у Клерамбо, Лакан назовет его своим единственным учителем. Об исключительной близости учителя и ученика свидетельствуют и их отношения – любви и ненависти. О сложных отношениях свидетельствует, в частности, сноска, которую Лакан делает в своей статьей 1931 года «Структура паранойяльных психозов». В этой сноске Лакан, зная страх Клерамбо перед тем, что его идеи могут быть украдены, в достаточно карикатурной манере выражает благодарность учителю и за предоставленную методологию, и за всю терминологию. В ответ разгневанный учитель отрекается от своего ученика и, разумеется, обвиняет его в плагиате. Несмотря ни на что, влияние Клерамбо на Лакана трудно переоценить.

Гаэтан Гатиан де Клерамбо был знаменитым исследователем паранойяльного бреда, психического автоматизма и речи пациентов. Несмотря на консерватизм своих психиатрических взглядов, он, подобно Фрейду, понимал, – нет барьера, разделяющего разум и безумие; более того, безумие содержит в себе определенную истину человека. Имя Г. Г. Клерамбо всем известно, по меньшей мере, благодаря выделенному им (и независимо от него русским психиатром В. X. Кандинским) синдрому психического автоматизма (синдрому Кандинского‑Клерамбо).

Описание этого феномена оказало сильное влияние на Лакана. При синдроме психического автоматизма пространство движения мысли оказывается открытым: мысль уходит вовне, мысль приходит извне. Мысль телепатически читается другими людьми. Мысль пересекает границу внешнего и внутреннего. Мысль удваивается в пространстве и времени. Мысль освобождается от источника мысли. Мысль отчуждается. Мысль становится чужой… Отчужденными, «сделанными», автоматическими предстают не только мысли и речь, но также движения и ощущения. Человек превращается в автомат.

Концепция психического автоматизма объясняет всю систему галлюцинаций пациента существованием в его психике чего‑то такого, с чем он ничего не может поделать. Клерамбо истолковывает автоматизм присутствием в душе некоей психической машины, с которой невозможно справиться. Внутренний, чисто механический паразит подчиняет себе психическое состояние человека. Человек управляется кем‑то другим. Его инструктируют голоса.

Психический автоматизм показывает Лакану, как человек захвачен языком, как все его поведение подчинено инструкциям отчужденного голоса Другого. Этот элементарный феномен психоза обнаруживает загадочную связь субъекта с языком и мыслью, приходящими как бы извне. Самое, казалось бы, интимное, что есть у человека, его собственные мысли, оказываются ему не принадлежащими. При психическом автоматизме субъект полностью отчужден от себя. Он – мертвая кукла, в которой эхом отзывается голос Другого. Голос может звучать даже из божественных лучей, как это происходило в галлюцинациях знаменитого параноика Даниеля Пауля Шребера. Шребера, автобиографический текст которого будут анализировать и Фрейд, и Лакан.

Клерамбо называет психический автоматизм основным элементом диагностики хронических психозов. Однако феномен автоматизма важен не только потому, что он во многом проясняет психотические состояния. Автоматизм касается не только психотика, но и человеческого существа вообще. На одном из семинарских занятий сезона 1976‑1977 годов. Лакан скажет «психический автоматизм – это норма», ведь именно в нем обнаруживается таинственная связь субъекта с речью и мыслью.

Не удивительно, что кажущиеся нам само собой разумеющимися особенности человеческого существования зачастую имеют отношение именно к паранойе. В частности, систематичность, от которой стремился уберечь психоанализ Фрейд, и от которой стремительно бежал Лакан. В частности, убежденность, уверенность, с которыми, на взгляд Лакана, психоанализ не должен иметь ничего общего. Лакан будет настойчиво предостерегать: психоанализ – не та деятельность, результатом которой становится убежденность пациента в истинности аналитических толкований. И сам он никогда никого не будет уверять в необходимости проходить анализ. Каждый решает сам.

Клерамбо говорит о психическом автоматизме в 1905 году и детально описывает этот синдром в первой половине 1920‑х годов, как раз во времена учебы у него Лакана. Он настаивает на автономном и примитивном характере этого синдрома. Он утверждает: этот синдром заведен в каждом. Но чаще всего синдром психического автоматизма оказывается предвестником паранойяльного бреда.

 

ПАРАНОЙЯЛЬНЫЙ

ПСИХОЗ

ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

 

18 июня 1931 года в больницу Святой Анны поступает Маргерит Пантэн‑Анзьё. Причина: покушение на жизнь знаменитой парижской актрисы Югет Дюфло. Расследуя ее дело в течение полутора лет, Лакан заключает: в данном случае мы имеем дело с самонаказующей паранойей. Когда Маргерит наносит ножом удар актрисе, то метит она на самом деле в себя, ведь Дюфло – женщина ее мечты, ее идеал. Маргерит отождествляет себя с актрисой, и, тем самым, выходит за пределы биологического тела. Маргерит и есть Югет. Уже в этой истории почтовой служащей, размечтавшейся о другой жизни, на первый план выходят темы, которые будут волновать Лакана и в ближайшем будущем, и долгие годы спустя – нарциссизм, образ, другой, идеал.

Лакан дает пациентке имя Эме, что буквально значит Возлюбленная. Это имя он берет из написанного Маргерит в 1930 году, но неопубликованного романа «Хулитель». Возлюбленная становится главной героиней его диссертации «О паранойяльном психозе в его отношении к личности». Описание этого клинического случая – фундамент, на котором Лакан разворачивает строительство своих теоретических конструкций. Возлюбленная занимает совершенно особое место в творческой жизни Лакана. Детальное изучение и описание истории болезни вообще окажется для него редкостью. В отличие от Фрейда, у Лакана практически не будет других знаменитых разборов клинических случаев. Лакан куда больше прославится новыми интерпретациями классических историй болезни из практики Фрейда. Он будет постоянно обращаться к Маленькому Гансу и Доре, Человеку‑Крысе и Человеку‑Волку, Шреберу и сновидениям из книг Фрейда.

За паранойяльным бредом Возлюбленной скрываются бессознательные агрессивные влечения. Сам же бред – компромисс. Вот где психиатр Лакан обращается к психоаналитику Фрейду, а именно к его статье «О некоторых невротических механизмах ревности, паранойи, гомосексуальности».

В этой, вышедшей в свет в 1922 году статье Фрейд пишет, что агрессия, направленная на человека одного с собой пола, может легко трансформироваться в любовь, причем любовь нарциссическую, несмотря на то, что метит она в другого. Превращение агрессии в любовь носит защитный характер – любовь позволяет справиться с собственной агрессией. В 1932 году Лакан переводит эту статью Фрейда и публикует во «Французском вестнике психоанализа». В это время его больше всего интересует вторая фрейдовская топика – я, оно, сверх‑я, а также направленность либидо на собственное я. Парадокс этой ситуации заключается не столько в превращении агрессии в любовь, сколько в том, что нарциссический выбор объекта предполагает любовь к другому как к самому себе, к собственному образу! Идея самонаказания, наказания себя вместо другого, хорошо известна из еще одной статьи Фрейда, написанной им в 1924 году – «Экономическая проблема мазохизма». В этой статье говорится об искупающей чувство вины бессознательной потребности в наказании, о связи мазохизма с нарциссизмом, о том, что потребность в наказании может прикрывать гомосексуальное желание. Потребность в наказании наиболее очевидно появляется как реакция на собственные агрессивные желания, направленные на своих родных и близких.

В происхождении бреда Возлюбленной важнейшую роль играет ее сестра. Сестра, служащая зеркалом. Сестра, с которой ее путают. Сестра, которая занимает ее место. Сестра, с которой она себя отождествляет.

Бред Возлюбленной – это попытка освободиться от зеркальной привязанности к сестре, это отчаянное стремление провести границу между собой и сестрой‑двойником, обрести от нее бессознательную независимость. С этой (неосознаваемой) целью Возлюбленная начинает источать на сестру паранойяльную враждебность, а впоследствии переносит агрессию с сестры на другие объекты своей идентификации. На примере Возлюбленной Лакан стремится понять особенности возникновения и развития паранойи. Через несколько лет, благодаря стадии зеркала ему откроется паранойяльная структура личности, а точнее собственного я [moi] как проекции себя на другого. «Это не я, это – он» – вот как звучит обычное паранойяльное обвинение. Виноваты всегда другие. Нападение с ножом на актрису на входе в театр – это нападение на себя, своего двойника, свой идеал.

В 1931 г. Лакан получает диплом судебного психиатра, а в ноябре 1932 года защищает диссертацию. В ней он высказывает психоаналитическую мысль: ключ к нозологии, прогностике и терапии психоза – хранится в конкретном анализе, который исследует историю развития данной уникальной личности. Паранойя, для Лакана, – это форма выражения истины о человеке. История жизни и болезни Возлюбленной позволяет ему понять, что психоз – расстройство психического синтеза. Этот синтез по сути дела и есть личность как совокупность отношений с окружающими. Значительно позже, на семинарском занятии 16 декабря 1975 года он скажет: паранойяльный психоз и личность – одно и то же.

Свое исследование Лакан отправляет в Вену Фрейду, от которого в январе 1933 года получает открытку с лаконичным ответом: «Спасибо, что прислали Вашу диссертацию». Фрейд не проявил к труду французского психиатра особого внимания, зато Лакан получает крайне заинтересованный отклик в среде художников‑сюрреалистов.

 

РАБОТА

С «МИНОТАВРОМ»

 

Диссертация Лакана «О паранойяльном психозе в его отношении к личности» публикуется не в психиатрическом или психоаналитическом издании, а в первом номере сюрреалистического журнала «Минотавр», в 1933 году. Многие открытия Лакана отмечены поначалу именно художниками и писателями, а не врачами и учеными. Высоко оценив его диссертацию, Дали и Кревель привлекают Лакана к работе над журналом «Минотавр», в котором в 1933 году выходят в свет статьи «Проблема стиля и психиатрического понимания форм паранойяльного опыта» и «Мотив паранойяльного преступления: преступление сестер Папен». В один из дней 1933 года сестры Папен с невероятной жестокостью убили своих хозяек. Сюрреалистов эта история привлекает как воспетое Лотреамоном проявление «абсолютного зла». Лакан же, как и в истории с Возлюбленной, утверждает: убийство совершено не в силу классовой ненависти, а из‑за паранойяльной структуры отношений сестер с хозяйками, из‑за той идеализации, в плену которой оказались служанки.

В 1930‑е годы не только работа в клинике, не только изучение теорий оказывают влияние на понимание Лаканом языка психозов, но и изучение параноико‑критического метода Дали. Этот метод иррационального спонтанного познания основан на систематической и критической ассоциациях, на бредовых интерпретациях. Цель этого метода – соединить бред с критическим элементом, направленным не на его притупление, а на его материальную конкретизацию. В размышлениях Лакана психический автоматизм Клерамбо дополняется теперь автоматическим письмом, так называемым письмом под диктовку бессознательного, впервые использованным Андре Бретоном и Филиппом Супо в 1919 году в сочинении «Магнитные поля». С Бретоном, главным теоретиком сюрреализма, Лакан знакомится еще в 1920‑м году, а в 1930‑м он встречается с Дали.

Сближение Лакана с сюрреализмом не случайно и не удивительно. Особенность появления психоанализа во Франции в том, что он проникает не столько через медицинскую среду, сколько через сюрреалистическую. Художественная почва – благоприятнее. Психоз и для сюрреалистов, и для Лакана куда больше говорит о человеке, чем так называемая нормальность. С искусством Лакан сталкивается не только в музеях, мастерских и книжных лавках, но и в психиатрической больнице: у его учителя Клерамбо, как и у его знаменитого предшественника Эскироля, была привычка зарисовывать наиболее характерные черты своих пациентов.

В 1928 году сюрреалисты устраивают празднование наследия Шарко, и даже не столько его самого, сколько его знаменитой пациентки Августины. Праздник 50‑летия истерии прославляет психическое расстройство как великое поэтическое открытие, как высшее средство выражения, как прорыв иррационального в сферу науки.

В сюрреалистических экспериментах Лакана привлекает не только их связь с бессознательными процессами, но и интерес сюрреалистов к самым разным наукам. Если для творчества Фрейда особенно значимыми были мифология, античное и классическое искусство, то для Лакана важны не только «основания» культуры, но и современное ему изобразительное искусство, литература, кинематограф. Дело не только в любви к современному искусству, но и в том, что оно находится под влиянием различных дисциплин, и далеко не в последнюю очередь под воздействием психоанализа.

Журнал «Минотавр» важен для Лакана не только художественным творчеством, но и междисциплинарностью. Лакан сближается не только с поэтами, писателями, художниками: Раймоном Кено, Жаком Превером, Андре Массоном, Тристаном Тцара, но и с писателем‑этнологом Мишелем Лейрисом и писателем‑антропологом Роже Кайуа. Последний изучал, в частности, маски, игры, мимикрию. Именно понимание мимикрии оказало влияние на развитие лакановской «Стадии зеркала». Кайуа утверждал, что мимикрия связана не, как принято считать, с самосохранением организма, а с законом, согласно которому организм захватывается окружающей средой, сливается с ней. Плененность образом другого ведет ребенка к овладению собственным телом, но цена за это – неразрывная связь с запечатленным образом, переходность себя в другого: бьющий ребенок называет себя битым, увидевший, как другой упал, плачет сам, – укажет Лакан в докладе «Агрессивность в психоанализе» на конгрессе в Брюсселе в мае 1948 года.

Речи Лакана враждебны бюрократическому языку академий, и это роднит его не только с сюрреалистами, но и с близким и далеким им теоретиком гетерологии Жоржем Батаем, с которым он познакомится в 1933 году на семинарах Кожева по гегелевской «Феноменологии духа». Лакан навсегда сохранит пафос борьбы с институциализацией и конвенциональным теоретическим дискурсом. С Батаем, впрочем, его свяжут не только теоретические горизонты, но и любовь к его (бывшей) жене, Сильвии, с которой Лакан начнет встречаться в 1938 и на которой женится в 1953.

С 1939 года интерес Лакана к искусству оборачивается и еще одной своей стороной: коллекционированием. В этом году он покупает у Андре Массона картину «Нить Ариадны». Коллекция быстро пополняется работами Пикассо (который проходит у него анализ), Бальтуса и других знаменитых художников. В конечном счете, в его коллекции окажется свыше 5000 книг, множество александрийских и греко‑римским статуэток, кукол индейцев Пуэбло, картин Ренуара, Моне, Дерена, Джакометти, а также шокирующая картина Гюстава Курбе «Начало мира».

Именно начало мира, вопрос о собственном рождении и движет познанием человека, – пишет Фрейд в исследовании, посвященном Леонардо да Винчи. Именно тайна происхождения направляла творчество Леонардо. Именно этот вопрос привел к рождению психоанализа.

 

НЕПОДДАЮЩИЙСЯ ПАЦИЕНТ

 

Специализируясь на психиатрии, занимаясь философией, увлекаясь современной ему литературой и изобразительным искусством, Лакан неизбежно приходит к психоанализу. В тот самый день, 4 ноября 1926 года, когда Лакан представляет Неврологическому обществу свой первый клинический случай, в другом районе Парижа организуется Психоаналитическое общество, в которое входят всего десять человек – Рене Лафорг, Рудольф Лёвенштайн, Мари Бонапарт, Эдуард Пишон… Сюрреализм и психиатрия оказались той интеллектуальной средой, в которой выкристаллизовывался французский психоанализ. Со временем Лакан возведет его в ранг доминирующей интеллектуальной дисциплины.

В 1932 году во «Французском журнале психоанализа» выходит в свет статья Фрейда «О некоторых невротических механизмах ревности, паранойи и гомосексуализма» в переводе Лакана. В этом же году он защищает свою диссертацию. Нарциссизм – вот что его интересует. Нарциссизм в его отношениях к той инстанции, которую он назовет через несколько лет собственным я [moi]. Лакан будет детализировать теорию нарциссизма в его связи со своим собственным образом и образом другого.

С 1932 по 1938 год Жак Лакан проходит анализ у Рудольфа Левенштейна. Отношения между аналитиком и анализируемым складываются весьма не простые. Лёвенштейн принадлежит классической традиции, анализ он проходил у Ганса Закса, одного из ближайших учеников Зигмунда Фрейда. Эмигрировав в 1939 году в США, он станет одним из основателей эго‑психологии, того самого ответвления от психоанализа, которое Лакан будет подвергать в течение десятилетий уничижительной критике. Лёвенштейн в свою очередь отзывается о своем пациенте как о не поддающимся анализу. Словом, отношения Лакана и Левенштейна характеризуются негативным переносом. Для возникновения переноса, поймет впоследствии Лакан, необходимо наделение аналитика знанием. Аналитик – субъект, который, как предполагается, знает об анализируемом нечто такое, чего тот сам о себе не знает. Едва ли сам Лакан наделял таким статусом Левенштейна.

После того как благодаря усилиям Эдуарда Пишона, Лакан становится членом Парижского психоаналитического общества (ППО), он открывает свою частную психоаналитическую практику. Подобно Фрейду, который почти пятьдесят лет практиковал в одном доме, Лакан с 1941 года будет принимать пациентов в доме номер пять по улице Лиль.

То, как именно Лакан будет проводить сеансы психоанализа, послужит причиной его исключения из ортодоксального психоаналитического сообщества.

В 1951‑1953 годах он вводит в психоаналитическую практику сеансы с переменной длительностью. Иногда встреча длится вместо установленных классической традицией пятидесяти минут пятнадцать, десять, пять… В дальнейшем Лакан будет безуспешно пытаться убедить своих оппонентов в осмысленности практики неожиданного окончания сеансов как расстановки пунктуации в речи пациента. Почему время сессии переменчиво? По меньшей мере, потому что бессознательное не знает времени, потому что сеанс не отмеряется конвенциональными минутами. Как и сновидение, сеанс не знает времени. И еще: хронологическая ограниченность встречи используется анализируемым в качестве узаконенной формы сопротивления. Вот как описывает этот эффект, проходивший анализ у Жака Лакана Стюарт Шнейдерман: окончание сеанса, неожиданное и нежеланное, было подобно грубому пробуждению, как будто громкий звук будильника вырывал из сна… Этот разрывающий сеанс, разрезающий его жест, как бы говорил: отложи все в сторону, иди вперед, не привязывайся ко сну, не очаровывайся его эстетикой. Позиция Лакана симметрична в этом отношении позиции Фрейда: как Фрейд настаивал на том, что аналитик не должен играть роль удовлетворяющей, потворствующей желаниям пациента матери, так и Лакан подчеркивает, – аналитик должен представлять запрещающего отца, указывающего анализируемому на место Другого. Аналитик, в конце концов, не должен занимать исходную в анализе господскую позицию того, кто якобы знает о пациенте больше, чем тот знает о себе самом. Аналитик должен не занимать место Другого, не идентифицироваться с ним, а содействовать встрече анализируемого с его собственным Другим. Аналитик должен помочь анализируемому расстаться с желанием, приписывающим аналитику истину знания о нем.

Кстати, об анализируемом [analyse]. Лакан использует это слово до 1967 года. Позже он предпочитает говорить «анализант». Форма этого слова указывает на активность субъекта анализа. Работает – говорит, ассоциирует, истолковывает – анализант. Лакан подчеркивает: аналитик не анализирует анализанта. Задача аналитика – наладить процесс анализа, содействовать аналитической работе, совершаемой анализантом.

В том же, 1938 году, когда Лакана принимают в ряды психоаналитического общества и когда он открывает свою практику, он пишет для восьмого тома «Французской энциклопедии» статью «Семейные комплексы в формировании индивида». В этой работе он заново истолковывает некоторые принципиальные психоаналитические положения, начиная, в частности, борьбу с биологизаторским пониманием психоанализа. Детерминирующие индивида силы, подчеркивает он, лежат в культуре, а не в природе. Человек – внеприродное существо. Комплексы индивида предполагают травматическое его удаление от биологического, материнского. Начинается эта история с комплекса отнятия от груди, а два последующих комплекса – «вторжения» и «эдипов» окончательно перекрывают пути отступления к симбиотическим отношениям. Даже то, что кажется порой зовом природы – желание, и то, оказывается, не имеет к ней никакого отношения.

 

ПАРАДОКСЫ

ЖЕЛАНИЯ

ЛАКАНА

 

Уже у Фрейда мир не является ни миром вещей, ни миром бытия, но миром желания. Именно желание стало той тайной, которая открылась ему в 1895 году в ходе толкования сновидений. В том же, 1895 году, в «Наброске научной психологии» Фрейд показывает, что первые переживания удовлетворения у ребенка нельзя свести к утолению естественных потребностей. Мать не просто дает ребенку то, что ему необходимо, но переводит потребность в пище посредством языка в запрос. Она ставит его перед необходимостью формулировать свою потребность: скажи, что хочешь! вырази свое желание! Потребность всегда связана с запросом еще и потому, что крик ребенка, выполняющий функцию разрядки возбуждения, истолковывается матерью буквально как запрос – как голод или жажда. Впоследствии субъект будет истолковывать напряжение, возникающее в своем организме, как нехватку. Для полного счастья всегда чего‑то не хватает. Удовлетворение всегда обнаруживает фундаментальную неудовлетворенность. «Эх, так бы всегда!» – говорит человек. «Эх, еще бы раз такое пережить!» – повторяет он.

Формулируя свою теорию желания, Лакан опирается не только на рукопись Фрейда, но и на диалектику Гегеля в интерпретации Кожева. В частности, в том парадоксальном выводе, что желание обретается только как желание другого. Борьба за признание, борьба за желание разворачивается в диалектике отношений с другим. Лакан не раз говорит: формирование человеческого мира как такового происходит в изначальном соперничестве, в смертельной схватке с другими. Гегелевская диалектика господина и раба состоит в том, что господин лишает раба его наслаждения, овладевает объектом желания как объектом желания раба, получает признание со стороны раба, но при этом сам лишается своей независимости. У господина нет возможности своими силами преодолеть свою зависимость, свое отчуждение. 30 ноября 1955 года Лакан скажет: завоевавший наслаждение становится полным идиотом, ни к чему, кроме наслаждения, не способным, в то время как лишенный наслаждения сохраняет всю свою человечность. Раб признает господина, а значит, имеет возможность получить признание и с его стороны. Вот он веками и ведет борьбу за достойное признание. Раба заставляют работать, и он получает возможность воспринимать себя через творения своих рук. Господин остается в зависимости, в то время как раб готовит себя к независимости. У него появляется шанс быть признанным в своем труде. Итак, желание обретается как желание другого не потому, что другой владеет ключом к желанному объекту, а потому, что за желанием какого‑то объекта, будь то предмет, или человек, скрывается желание быть признанным другим. Это желание быть желанным. Желание желания другого. Так уже за желанием получить молоко стоит желание получить признание, любовь матери. Это признание по сути дела подтверждает существование. Быть признанным значит существовать.

Еще один парадокс заключается в том, что желание утверждает нехватку существования. Я чего‑то желаю, значит, мне чего‑то не хватает для существования. Я желаю того, что находится вне меня. Я желаю того, что для меня – не я, нечто отличное от меня.

Борьба за признание, борьба за желание другого отчуждает его от объектов желания. Я желаю не то, что называю в качестве желанного объекта. Желание не может быть удовлетворено. Такую цену ребенок платит за вход в мир человека, языка, культуры. Удовлетворить можно не желание, а потребность.

Лакан отличает желание от потребности и запроса. Потребность нацелена на конкретный объект и удовлетворяется этим объектом. Запрос формулируется в обращении к другому человеку. Запрос этот, следовательно, возникает в поле языка и относится к чему‑то отличному от удовлетворения, к которому он взывает. Запрос, будучи сформулированным в языке, всегда уже ставит вопрос о присутствии и отсутствии. Биологическая потребность и звучащий из языка запрос, таким образом, никогда не совпадают. Между ними всегда сохраняется зазор.

В этом зазоре между потребностью и запросом и рождается желание. Оно не относится к независимому от субъекта реальному объекту. Этот момент подчеркивается и в желании самого Лакана. Когда он утверждает в «Инстанции буквы», что бессознательное есть дискурс Другого, то желание его состоит в том, чтобы указать на то потустороннее, где признание желания сплетается с желанием признания.

Желание, в отличие от потребности, обладает постоянно смещающимся, блуждающим, эксцентрическим и даже скандальным характером. Еще один его парадокс состоит в том, что, апеллируя к реальному, желание довольствуется галлюцинаторным удовлетворением. Оно – источник фантазма как такового. Однако при этом оно воздействует не только на воображаемый порядок субъекта, но и приводит в движение символическую цепь означающих. Желание запускает все речевые акты, включая молчание. Оно движет всеми сознательными и бессознательными представлениями.

Наконец, еще один парадокс желания: объект становится желанным только в случае запрета. Желание пробуждается запрещающим его Законом. Оно нуждается в препятствии, которое нужно преодолеть. Нет инцестуозного желания до запрета на инцест. Ссылаясь на Святого Павла, Лакан утверждает: объект становится объектом желания только в случае запрета. Желание поддерживается запрещающим Законом. Как ни странно, но именно здесь коренится этика Лакана. Он не только противопоставляет Закон и желание, но говорит и о Законе самого желания. Завет Лакана: не предавай своего желания! Его Закон – единственный императив. Его проявление – во влечении.

 

 

ВЛЕЧЕНИЯ ПО ЛАКАНУ

 

Желание связано с влечением. Влечения, по Лакану, – частичные проявления желания. Влечения – частичные аспекты, в которых желание себя проявляет. Лакан подвергает жесткой критике переводчика Фрейда на английский, Стрейчи, за превращение основополагающего психоаналитического понятия «влечение» в биологический термин «инстинкт». Именно на Стрейчи во многом лежит ответственность за биологизацию психоанализа, за то, что человек оказался наделенным инстинктами. Влечение, подчеркивает Лакан вслед за Фрейдом, – символическое, культурное образование. Влечения, в отличие от инстинкта, крайне разнообразны и формируются вместе с разворачиванием истории жизни человека. В отличие от инстинктов и потребностей, влечение, как и желание, невозможно удовлетворить. Цель влечения не конечна, она заключена в самом пути его движения. Наслаждение достигается не достижением какой‑то цели, а повторяющимся движением по замкнутой символической цепи. Лакан придерживается дуализма влечений Фрейда, только дуализм этот он понимает не как противостояние различных влечений, а как оппозицию в режиме пары символическое и воображаемое. В 1920 году, в книге «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд сталкивается с невозможностью окончательно противопоставить влечения. Несмотря на неудачу, он не отказывается от оппозиции «влечение жизни – влечение смерти». Лакан даже и не пытается поддерживать эту оппозицию. Для него всякое влечение – и сексуально, и – влечение смерти. Лакан приходит к такому выводу, опираясь на соображения Фрейда, высказанные в той же книге 1920 года: любое влечение характеризуется консервативностью и навязчивым повторением, иначе говоря, связано с влечением смерти. Кроме того, Лакан настаивает на частичном характере любого влечения. В теории Фрейда частичные влечения в Эдипов период собираются под эгидой генитальности в некое целое. Гениталии центрируют сексуальный интерес ребенка. Лакан, в отличие от Фрейда, настаивает на том, что влечения всегда сохраняют свою частичность и никогда не достигают гипотетической завершенной организации. Нет никакой полной интеграции влечений, никакого гармоничного слияния в единое целое! Лакан говорит о четырех частичных влечениях ‑оральном, анальном, зрительном, голосовом. Каждое из них связано с определенной эрогенной зоной – губами, анусом, глазами, ушами. Каждому из них соответствует свой частичный объект – грудь, фекалии, взгляд, голос. Первые два влечения связаны с потребностью, два других – с желанием.

Лакана как раз и интересует желание как таковое, желание без объекта. Важен не объект, на который направлено желание, а причина его возникновения, иначе говоря – объект‑причина. Эту объект‑причину желания Лакан называет объектом а («а» от французского autre – другой). Поскольку желание это всегда уже желание другого, то Лакан и называет его объектом а ‑объектом‑причиной желания другого.

Этот таинственный объект Лакан подробно рассматривает на семинарских занятиях 1960/61 годов, посвященных переносу. Он связывает объект а с понятием, которое находит в «Пире» Платона, – агальма. Агальма – драгоценный объект, ценность которого заключена в связи с Другим. Объект а – агальма, невидимое сокровище, то, что «уцелело» от символизации. Поскольку этот объект не символизирован, его невозможно представить. На семинарах 1966/69 годов Лакан будет говорить, – непредставимость этого ускользающего объекта ведет к тому, что он функционирует как нехватка бытия.

Этот непредставимый объект помогает понять, как ребенок находит опору в символическом порядке. Он отождествляет себя с означающим в этом порядке, таким, например, как его имя собственное. Он восполняет нехватку, на которую указывает наличие желания, означающими, представляющими его другим означающим. Сложность ситуации состоит в том, что порядок Другого как источника языка, также основан на нехватке. Ведь мать как источник любви и родного языка сама «страдает» нехваткой, на что указывает ее желание. В результате отождествление себя с означающим, с собственным местом в порядке языка, предполагает отождествление с объектом этой нехватки в Другом, Матери, Отце. Субъект находит нишу в Другом, идентифицируясь с самой пустотой в его сердцевине, с той точкой, в которой

Другой терпит крах. Крах быть полноценным, всемогущим, идеальным.

Объект‑причина желания в Другом, с которым отождествляется субъект, восполняет нехватку. Объект а придает тело этой пустоте в Другом. Объект а одновременно представляет собой чистую нехватку, пустоту, вокруг которой вращается желание, и воображаемый элемент, скрывающий пустоту, заполняющий ее так, что она становится незримой.

На семинарах 1969/70 годов Лакан, по аналогии с прибавочной стоимостью Маркса, определяет объект а как причину прибавочного наслаждения. И, наконец, концептуальное путешествие объекта а завершится обретением в 1974 году исключительного статуса связного всех трех порядков лакановского психического аппарата: этот объект расположится в центре Борромеева узла, в той области, в которой перекрываются символическое, воображаемое и реальное.

Понятие объект а непосредственно связано с воображаемым порядком и фантазией, с фантазматическими отношениями желания к символическому порядку Другого. Фантазия это и последнее доказательство того факта, что желание субъекта – желание Другого, и способ, позволяющий субъекту ответить на вопрос, каким именно объектом он является в глазах Другого, в желании Другого. Благодаря фантазии ребенок отвечает на вопрос о своей роли в отношениях матери с отцом. Этот загадочный объект а появляется у Лакана в конце 1950‑х годов как раз в связи с теорией рождения своего собственного образа по образу и подобию другого, то есть в связи со стадией зеркала.

 

ПРЕДИСТОРИИ

СТАДИИ

ЗЕРКАЛА

 

3 августа 1936 года Лакан выступает на 14‑м Международном психоаналитическом конгрессе в Мариенбаде. Впрочем, толком выступить ему так и не удалось: через десять минут выступление прерывает председательствующий Эрнест Джонс. Почему? Возможно, потому что никому не известный француз говорил на каком‑то непривычном языке. Возможно, потому что все были взволнованы куда более важными проблемами – конфликтом Анны Фрейд и Мелани Клайн; расползающимся по Европе фашизмом, который вынуждал психоаналитиков покидать Европу.

Лакан понимает – идти нужно своим путем, но ему нужны союзники. Он обращается к работам Мелани Клайн, которая занимается вопросами фантазматического, воображаемого пространства субъективации, структурализацией объектных отношений, архаической ролью эдиповых уз, паранойяльной позицией. Для Клайн, как и для Лакана, объект – всегда имаго, то есть образ объекта, который субъект интроецирует в себя, превращая его в фантазм. Позиция Клайн и Лакана противоположна позиции Анны Фрейд и нарождающейся эго‑психологии. Лакан будет определять становление психики, исходя из того, что я субъекта создается не под влиянием принципа реальности, не как система психологических защит, но в результате серии идентификаций, в первую очередь в результате идентификации со «своим собственным образом».

Само понятие «стадии зеркала» Лакан заимствует у психиатра, философа, детского психолога Анри Валлона. Он перерабатывает теорию Валлона на основе идей Фрейда о происхождении я. Другими истоками «стадии зеркала» становятся диалектика отчуждения Гегеля и теории Харрисона, Шовена, Лоренца. Эти этологи установили первостепенную роль образов и их запечатлевания в развитии живых организмов.

В статье 1931 года «Как развивается у ребенка понятие о собственном теле» Валлон описывает появление представлений о себе. В этой статье рассматриваются опыты с зеркалом как своего рода испытания, которые ребенок проходит на пути взросления и которые становятся решающими в завоевании нормальной «взрослой» связи с собственной реальностью и реальностью вообще. Лакан психоаналитически пересматривает психологические представления об отношениях с реальностью, а также замещает «испытания» «стадией».

В 1923 году в работе «Я и оно» Фрейд высказывает ряд соображений по поводу рождения я. Во‑первых, пишет он, я – одно из представлений, которое кажется нам само собой разумеющимся: «мы создали себе представление о связной организации душевных процессов в одной личности и обозначаем его как я этой личности». Во‑вторых, появление я связано с различением ощущений внешнего и внутреннего, с образцом этого различения на основе удовольствия/ неудовольствия. Я – поверхность между внутренним и внешним, граница, на которой конституируется субъект. Между тем то, что ребенок научается различать себя и другого, еще не значит, что он оказывается в согласии с собой. В субъекте конституируется область изначального отчуждения, формирующая в нем разделенность внешнего и внутреннего. В появлении себя, своего собственного я принципиальную роль играет другой. В книге 1921 года «Массовая психология и анализ человеческого я» Фрейд пишет, что в психической жизни человека всегда присутствует другой. Этот другой выполняет различные функции, и на первом месте у Фрейда стоит другой как образец, прообраз [als Vorbild]. В‑третьих, эта поверхность проецируется вовне: я – проекция; образ себя придан извне. Лакан развивает эти соображения Фрейда.

Ребенок переживает стадию зеркала в возрасте от 6 до 18 месяцев. Начинается она после разрешения комплекса отнятия от груди, вследствие которого устанавливается имаго материнской груди. В результате этого отделения и раскрывается пространство, в котором будут то сходиться, то расходиться я и другой.

В основании стадии зеркала лежит «преждевременность рождения», беспомощность, Hilflosigkeit, отсутствие моторной координации послеродовых месяцев, витальная зависимость от Другого, от матери. Судьба новорожденного – социализация или смерть. Хоть и «с опозданием» на несколько месяцев, зеркальный образ позволяет скоординировать моторные функции тела и собрать различные органы в единый организм. Так ребенок овладевает собственным телом.

Запечатлеваемый образ себя в дальнейшем действует как жизненно необходимая опора, как протез, без которого я утрачивается в психотическом неразграничении внутреннего и внешнего. На стадии зеркала создается нарциссический образ, синтезирующий единство собственного тела, образа его. Свидетельством иллюзорности этого единства является тот психотический распад целостности тела, который встречается при шизофрении, при регрессии по ту сторону зеркала. Раздробленное тело – вот что поджидает за иллюзорным единством.

До стадии зеркала ребенок переживает свое тело не как целостность, а как автоэротическую автономию частей собственного тела. Встреча с зеркальным двойником приводит ребенка в восторг, а опыт «удвоения реальности» призван нейтрализовать угрожающий распад тела. Отождествляя себя с образом, приходящим извне, ребенок делает первый шаг к признанию себя – собственного я [moi]. Это признание приходит извне, и оно всегда должно будет приходить. Единство собственного я будет носить отпечаток воображаемого, иллюзорного единства, поддерживаемого человеком на протяжении всей жизни. Признавая себя в других, человек будет радикально отчужден от себя в этой «объективирующей идентификации». Он будет вынужден соперничать со «своим» «собственным» образом.

 

 

ОБРЕТЕНИЕ

СЕБЯ –

ОТЧУЖДЕНИЕ

ОТ СЕБЯ

 

Так я никогда не обретает прав на свое собственное я: свое я – не своя собственность. Свой собственный образ сконструирован вне себя. Собственный образ присвоен. Я отчуждено от себя. Так Нарцисс влюбился в свой собственный образ, приняв себя за другого.

Нарциссизм парадоксально хранит в себе образ другого и оказывается непреложным условием социализации. Лакан говорит: нарциссизм стадии зеркала – уже шаг к социализации. Фрейд объясняет нарциссический выбор объекта превращением агрессивности в любовь. Это превращение позволяет вытеснить агрессивность и вступить в социальные отношения. Спрятанные зубы агрессивности обусловливают связь с другим, предписывают возможность социальных уз.

Стадия зеркала сочетает в себе нарциссическую любовь и агрессивность. Между мной и другим всегда уже существуют трения: другой всегда притягивает и отталкивает меня своим образом. Более того, мое собственное я – не что иное, как другой; но оно же и чужое я, отчужденное от меня. Жак Лакан повторяет знаменитые слова Артюра Рембо: «Я – это другой». Отчуждение от себя есть результат включения в собственную психическую структуру внешнего. Так, в конечном итоге, внешними человеку и представляются социальные узы и культура.

Это двойственное отношение с образом другого, который оказывается своим собственным образом; это двойственное отношение со своим образом, который обретается в образе другого наводит Лакана на мысль, что агрессивность содержится и в любви, и в ненависти. Агрессивность движет и филантропом, и хирургом, и идеалистом, и миротворцем, и педагогом.

Лакан подчеркивает зрительный, спекулярный аспект стадии зеркала. Зрение обретает первостепенное значение в субъективации, в отношениях с собой и другим. Даже теория, умозрение, спекуляция основывается на зрении. Захваченность, плененность образом другого, благодаря которой удается овладеть собственным телом, предполагает определенную цену: если мое собственное я занимает место другого, находится вместо другого, тогда понятно, почему я плачу, когда бьют другого; понятно, почему я хочу именно того, что хочет другой. Этот феномен совершенно очевиден у ребенка, нарциссизм которого неприкрыт.

Нарциссизм этой стадии состоит и в том, что форму этого образа Лакан предлагает называть идеальным я, идеал‑я. Другой/я достоин любви, ведь в нем есть то, чего не хватает мне. Во мне – нехватка. В другом – единство, владение собой, свобода движения. Мой идеал – вне меня. Мой идеал смотрит на меня. И видит мою острую психическую недостаточность.

Так еще одно следствие стадии зеркала – явление взгляда другого, надзирающего за мной, всевидящего ока. Собственное я выставлено напоказ. Оно под постоянным надзором. Этот взгляд мой вне меня. Взгляд незримо взирает извне.

Годы спустя, во время семинарских занятий февраля‑марта 1964 года Лакан будет развивать оппозицию взгляда и глаза. Расщепление взгляда и глаза приводит к эффекту неудавшейся встречи, эффекту ускользающей реальности. Лакан скажет: то, на что направлен мой взгляд никогда не является тем, что я хочу видеть в Другом, из Другого; и, с другой стороны: ты никогда не глядишь на меня оттуда, откуда я на тебя смотрю.

История разделения акта смотрения в психоанализе на взгляд и глаз восходит к рыбалке, на которой Лакан оказался в студенческие годы. В одной лодке с ним среди рыбаков был некто Малыш Жан, который, указав на блестящую в воде на солнце пустую банку из‑под сардин, сказал: «Видишь эту жестянку? Видишь? А вот она тебя не видит!» Лакан тогда подумал: если в том, что говорит Малыш Жан и есть какой‑то смысл, то лишь потому, что каким‑то образом банка все же смотрит. Как же она смотрит?

Лакан видит консервную банку потому, что она отражает свет. Банка, как и любой предмет, светит отраженным светом. Не Лакан каким‑то образом высвечивает банку, но «сама» банка «светит» ему в глаз. Банка – источник света. Причем, банка посылает световые сигналы, независимо от того, смотрит на нее Лакан, или нет. Взгляд банки предшествует смотрящему на нее глазу Лакана. Взгляд банки скрыт от глаза.

Так взгляд картины оказывается тем слепым пятном, которое нарушает ее прозрачность и привносит непреодолимый разрыв в отношения с ней. Невозможно увидеть картину из той точки, из которой она глядит на меня. Смотрящий глаз и взгляд роковым образом асимметричны.

Мы никогда себя не видим, и представление о себе зависит от взгляда другого. Взгляд оказывается не на стороне субъекта, а на стороне объекта. Взгляд ‑объект акта смотрения. Взгляд – объект зрительного, скопического влечения. Не проекция ли взгляд? Не становится ли внешний мир спроецированным взглядом? Взглядом постороннего? Взглядом потустороннего? Не смотрим ли мы по ту сторону реального?

17 июля 1949 года Лакан выступает на 16‑м конгрессе в Цюрихе. Доклад его – новая версия «Стадии зеркала», которую он пытался изложить 13 лет назад. Именно эта версия и будет опубликована в собрании «Сочинений». Полное название статьи отражает ее содержание: «Стадия зеркала как формообразующая функция я, какой она раскрылась нам в психоаналитическом опыте». После того, как в 1936 году первая попытка представить стадию зеркала оказывается неудачной, Лакан, не дожидаясь завершения конгресса, не отдав свою статью для публикации, отправляется в столицу германского фашизма, Берлин, на XI Олимпийские игры.

 

 

ПО ТУ СТОРОНУ РЕАЛЬНОСТИ

 

После посещения скандальной Олимпиады в Берлине Лакан возвращается в Париж и пишет программный текст «По ту сторону принципа реальности», в котором продолжает совмещение отдельных теоретических положений Валлона, Фрейда, Гегеля, Гуссерля, Сартра, Мерло‑Понти. Эта статья станет основополагающей для самого Лакана. Он будет возвращаться к ней вновь и вновь. Не удивительно, ведь речь в ней идет о природе психоанализа, его границах, взаимоотношениях с другими дисциплинами.

Справедливы ли претензии психоанализа на собственную область знаний, независимую от позитивной науки? Можно ли изучать феномен человека, используя методологию, отличную от таковой традиционных наук? В чем особенность психоаналитического метода?

Фрейд вышел за пределы естественных наук и обнаружил ту область знания, которую впоследствии заняли гуманитарные науки. Его открытия позволили вырваться за пределы господствующей научной парадигмы. Лакан как будто предвидит в своей статье будущее торжество эго‑психологии, в которой психоанализ растворится в допсихоаналитических представлениях, и человек вновь станет объектом естественнонаучного изучения. В том же 1936 году, когда появляется статья Лакана, выходит в свет книга Анны Фрейд «Эго и механизмы защиты», в которой речь практически исключительно идет об эго. Через три года, основываясь на этой книге, Хайнц Хартманн напишет основополагающий для эго‑психологии текст «Психология эго и проблема адаптации». Эго‑психология станет не только основной версией американского «психоанализа», но и официальным «психоанализом» вообще, поскольку именно его будет исповедывать базирующаяся в Америке Международная психоаналитическая ассоциация. Учрежденная Фрейдом в 1910 году, эта организация через 30 лет предаст забвению целый ряд его принципиальных открытий. В отличие от эго‑психологии, задача психоанализа, по Лакану, состоит не в том, чтобы создавать комфортные условия существования в реальности, а в том, чтобы задаваться вопросом о природе самой этой реальности. Реальность – не что‑то объективное, к чему должно адаптироваться я. Реальность выглядит такой, какой мы ее себе представляем. Я – настолько же порождение реальности, насколько и реальность – порождение я.

Адаптация подразумевает возможность гармоничных отношений между внутренним и внешним миром. Биологическое понятие адаптации оказалось одним из центральных в эго‑психологии, в которой невротические симптомы понимаются как дезадаптивное поведение. Лакану эта идея чужда уже в начале 1930‑х годов.

Во‑первых, адаптивная функция я, которую эго‑психологи выводят из посреднической роли отведенной Фрейдом этой инстанции, не принимает в расчет той отчуждающей роли я, которая очевидна на стадии зеркала, когда я формируется. Реальность – проекция, воображаемая конструкция. И вопрос состоит не в приспособлении себя к реальности, а в осмыслении реальности. Задача психоанализа в том, чтобы вскрыть иллюзорный смысл адаптации.

Во‑вторых, когда речь идет об адаптации, то предполагается, что эго‑психолог, само собой разумеется, лучше адаптирован, чем его клиент. Эта приспособленность дает ему власть над пациентом. Так психоанализ превращается во внушение.

В‑третьих, для психоаналитика субъект рождается в травмах, расщеплении, с биологической недостаточностью, и говорить о гармонии с природой или обществом применительно к человеку наивно. Акцент, поставленный эго‑психологами на адаптации, указывает лишь на то, что сама эго‑психология – инструмент социального контроля и конформизма.

«По ту сторону принципа реальности» – одна из первых статей, в которой подчеркивается первостепенная роль языка в психоанализе. Лакан подвергает критике традиционную психологию, основанную на позитивистской науке, и противопоставляет ей понятие производимого языком и в языке смысла, в том числе и смысла человеческого существования. Ведь одно из революционных открытий Фрейда состояло в том, что истина субъекта обнаруживается в свободных ассоциациях. Речь всегда кому‑то адресована, и даже если кажется, что говорится полная бессмыслица, в ней все равно содержится направленное сообщение.

Лакан пишет о дискурсе аналитика, того, кто «как полагается, знает». Психоаналитик не должен притворяться, что ему известна истина пациента. Аналитик занимает для пациента место Другого. Лакан обращается к принципу реальности, сформулированному Фрейдом в 1911 году. Что это за принцип? Что такое реальность? В начале XXI века эти вопросы звучат с куда большей остротой, чем когда‑либо.

Лакан говорит: всякое признание, принятие или отрицание окружающего мира, происходящее благодаря собственному я, коренится в том единстве образа, который возникает вовне; мир берет свое начало на стадии зеркала в проекции себя в мир. Реальность окружающего мира зависит от реальности психической. И в свою очередь психическая реальность обретает единство на основе целостных форм окружающего мира.

Еще один очевидный вывод из позиции Лакана: истина, которая в естественных науках соотносится с неким объективным знанием, в психоанализе связана с психической реальностью, с тем, что является истиной субъекту. И здесь Лакан следует за Фрейдом. Ведь именно этот вывод становится в 1897 году основополагающим для учреждения психоанализа. В знаменитом письме Флиссу Фрейд пишет, что больше не верит в теорию материальной травмы, поскольку в бессознательном нет никаких указаний на реальность, и, значит, невозможно различить истину и вымысел. Факт желания настолько же реален для субъекта и психоанализа, насколько так называемый физический факт – для позитивистской науки и психологии. В поисках истины Лакан обращается к психоанализу и философии.

 

ЛАКАН

И ФИЛОСОФЫ

 

У Фрейда, как известно, с философией складывались весьма непростые амбивалентные отношения. С одной стороны, ему близки и Платон, и Эмпедокл, и Кант, и Ницше; с другой, – того же Ницше он обходит стороной, опасаясь обнаружить у него «свои собственные» открытия. Кроме того, Фрейд подвергает философию критике за систематизацию, граничащую с паранойяльным бредом, да и, конечно, за пренебрежение к бессознательному.

Несмотря на то, что у Лакана с философией складываются куда более близкие отношения, и здесь не все так просто. С одной стороны, Лакан, вслед за Фрейдом, противопоставляет психоанализ тотальным моделям философских систем, и связывает философию с властным дискурсом Господина, с другой стороны, отсылок к философам у него куда больше, чем у Фрейда. Лакан постоянно сопоставляет психоаналитический метод с диалогами Сократа, апеллируя к платоновскому «Пиру».

В своей теории субъекта Лакан во многом отталкивается от декартовского «мыслю, значит существую». Психоанализ подрывает эту формулу, указывая на то, что cogito лежит у истоков иллюзии, ведь я мыслю там, где я не есть, и, значит, я есть там, где я не мыслю. Мысль приходит мне в голову. Откуда? – Из другой сцены, – говорит Фрейд. Она приходит из разных сцен, из разных мест, – сказал бы Лакан. Мыслит не субъект, мыслит другое место. И место это зависит от той ситуации, в которую попал субъект.

В начале 1930‑х годов философский интерес Лакана не ограничивается Спинозой и Декартом. Ему важна и современная философия. Его привлекают и Ясперс, и Гуссерль. В своих статьях он не просто обращается к феноменологии, но в 1936 году даже представляет «феноменологическое описание психоаналитическог




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.