Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Глава седьмая Скала веры



Дорога из Мегиддо в Иерусалим заняла у них около четырех часов. Майкл утратил всякое ощущение времени и ничуть не удивился, обнаружив, что они прибыли к закату солнца. О Рахили они почти не говорили. Было неясно, то ли она пожертвовала собой, то ли погибла, чтобы преподать Майклу некий не вполне понятный урок, — а может, она, таким образом, решила от него избавиться.

Неужели явление Исмаила в их гостиничный номер случилось не далее как сегодня утром? С тех пор прои­зошло столько событий, что само воспоминание о них всех требовало массы усилий. Майкл напрочь утратил способ­ность отличать верный поступок от ошибочного. «Вер­ное», «ошибочное» — эти понятия перемешались, раста­яли в тумане; у него не оставалось времени размышлять над чем-либо более утонченным, чем вопросы выживания.

Но опасность грозила им не только со стороны Исма­ила. Ни у Майкла, ни у Сьюзен не было теперь ни документов, ни денег. Без этих вещей они не могли чувствовать себя в безопасности нигде, кроме Израиля, да и там рисковали привлечь внимание полиции. Нужно было вернуть хотя бы документы, и местом, где они с наиболь­шей вероятностью могли рассчитывать в этом отношении на удачу, был отель «Новый Иерусалим».

Ключ от номера как ни в чем не бывало лежал у Майкла в кармане, хотя он и не припоминал, чтобы клал его туда. Это спасало его от необходимости уговаривать гостиничного служителя впустить их обратно, что, учиты­вая их бродяжнический вид, могло оказаться не таким-то простым делом.

— Даже не знаю, — сказала Сьюзен, когда Майкл отворил дверь. — Сюда довольно рискованно возвра­щаться. Твой джип на тебя не зарегистрирован. А вдруг он принадлежит, скажем, каким-нибудь военным? Вдруг местная полиция его разыскивает и, когда мы за ним придем, установит за нами слежку?

Все это действительно было поводом для беспокойства, но на самом деле Сьюзен заговорила об этом, чтобы скрыть терзавший ее более существенный страх: именно этот номер был последним местопребыванием Исмаила.

— Останься здесь, а я войду осмотрюсь, — предло­жил Майкл.

Сьюзен покачала головой и вошла вслед за ним. Оба они испуганно вытаращились на пустую комнату, словно Дети на дом с привидениями. Номер выглядел совершенно безобидно. Даже кровать была застелена.

— Похоже, здесь побывала горничная, — вставил Майкл бессмысленную реплику.

Он видел, что Сьюзен пришлось сделать над собой усилие, чтобы обшарить комнату. Двигаясь быстро и ме­тодично, она ухватила свой рюкзак и принялась запихи­вать туда вещи: паспорт, бумажник, ключи от нанятого ими автомобиля. Секунду спустя она уже собрала все необходимое и приняла позу бегуна на высоком старте, схватив рюкзак, как футбольный мяч.

Майкл запихнул бумажник и паспорт в карман брюк. Он чувствовал себя измочаленным и выпотрошенным — иссушенным солнцем и ветром, грязным и помятым. Он мечтал о ванне, постели, чистой одежде. «Неужели чело­веческое сознание действительно устроено так, что ему вначале подавай обычные удобства, и лишь тогда оно сможет думать о чем-то более возвышенном?» Ответа на это он не знал, но чувствовал, что жить так дальше он сможет, только если категорически запретит себе думать о привычной жизни.

— Зубную щетку заберешь? — спросил он, протяги­вая руку к ручке двери в ванную.

— Не ходи туда, — резко сказала Сьюзен, и Майкл отпрянул.

Кошмарное воспоминание о бездонной пропасти на том месте, где должен был быть пол ванной, тут же перепол­нило все его существо. Как он мог забыть об этом, пусть даже на мгновение?

Он встряхнул головой и попятился от двери.

— Да, действительно. Идем.

Майкл решил, было обратиться в посольство Соединенных Штатов — довольно-таки логичный выход для путешест­венников, попавших в переделку. Однако когда они сели в свой автомобиль, он вдруг обнаружил, что все глубже забирается в Старый Город. Он не испытывал ни герои­ческих устремлений, ни неуемного любопытства сыщика. Но среди того немногого, что Сьюзен сказала об их приключении в Армагеддоне, была одна фраза, которая никак не шла у него из головы: «Он утратил Свет. Он больше не может его видеть».

Оказывается, когда Рахиль шептала Сьюзен свои по­следние слова, как раз перед тем, как землетрясение поглотило бунгало, она произнесла именно это зашифро­ванное послание, явно предназначенное для него. В тече­ние нескольких часов Майкл размышлял, кого Рахиль имела в виду, Исмаила — или его самого. Ответ на это мог дать только один человек.

Движение на улицах было еще более оживленным, чем обычно, и прошло целых полчаса, пока они, наконец, не оказались у знакомой двери. Сьюзен постучала. На стук никто не вышел.

— Реббе! Это мы! Пожалуйста, отзовитесь! — крикнула Сьюзен.

Лишь спустя несколько минут дверь отворилась и на пороге возник молодой человек, чьи пейсы и нестриженная борода выдавали в нем члена одной из тех многих орто­доксальных сект, что скрываются в каждом уголке Ев­рейского Квартала. Он с плохо скрываемым раздражением уставился на Сьюзен, стоявшую перед ним с непокрытой головой, в разорванной и испачканной блузе.

— Соломон Кельнер... Он здесь? — спросил Майкл.

— Нет, — ответил молодой человек и стал закрывать дверь.

— Нам нужно видеть его, — принялся настаивать Майкл, подаваясь вперед и норовя проскользнуть внутрь. — Можно его подождать?

— Говорю вам, его здесь нет, — повторил молодой человек по-английски с сильным акцентом. — Это бейт кнесет, молитвенный дом! Лэгавин? Понимаете?

— Но это его дом! — запротестовала Сьюзен из-за спины Майкла.

— Нет, если только он не Бог, — отрезал молодой человек. — А теперь оставьте нас в покое.

Секунду спустя дверь захлопнулась у них перед носом, и они побрели прочь.

— Неужели это правда? — без выражения спросила Сьюзен.

— Что это синагога? Не думаю, чтобы Соломон стал нам врать или кого-нибудь об этом просить, — ответил Майкл, перебирая в голове возможные варианты. — Не думаю, чтоб он был там. Вопрос только, по своей ли воле он ушел. Что странно — все хотят от меня, чтоб я видел одни вещи и не видел других. Сначала меня вынуждают подсмотреть в щелочку, а затем снова задергивают зана­веску. Не нравится мне это. Кто здесь, на чьей стороне?

— У нас пока недостаточно информации, — осторож­но сказала Сьюзен. — Быть может, Исмаил изменил порядок вещей. С него станется поменять адреса.

Майкл покачал головой.

— Это не такие уж важные детали, чтоб на них обращать внимание. Что нам в данный момент известно наверняка? Мы были вовлечены в некие невероятные события, но это все больше для вида. Но вот то, что все они скрывают от нас невидимые события, тайные мотивы, негласные союзы... Видишь ли, мы вынуждены познавать все эти вещи лишь по немногочисленным намекам. Это все равно, что учить иностранный язык по обрывкам газет, подобранным на улице.

— То есть? Ты хочешь сказать, что некто — предпо­ложительно, эти самые Тридцать шесть — пытается учить тебя шаг за шагом? Возможно, они просто не очень-то хотят, чтобы ты знал больше, чем знаешь.

Майкл кивнул. Что толку было строить догадки по поводу тайного общества, члены которого не знакомы друг с другом, да к тому же еще и предпочитают наблюдение вмешательству? Несомненной была лишь одна простая истина: он должен пройти этот путь до конца. Сыграв при этом свою роль — или же нет. Точно знают лишь «они».

Немногочисленные в этот час прохожие бросали на них любопытствующие взгляды, и Майкл вновь почувствовал, какими оборванцами они выглядят. Нужно привести себя в порядок, пока их не арестовали как бродяг, жертв иерусалимского синдрома или еще чего похуже. Пройдясь за несколько кварталов на рынок для туристов, они раз­жились головными уборами, куртками, теннисками и парой джинсов для Майкла и юбкой для Сьюзен. Кроме того, каждый приобрел по паре сандалий взамен своей разва­лившейся обуви. Отыскав неподалеку китайский ресторан­чик, они воспользовались его крохотной душевой и по очереди вымылись и переоделись, приобретя, наконец, вполне презентабельный вид.

В ожидании официанта с заказанным рубленым цып­ленком Сьюзен продолжила борьбу со вставшей перед ними дилеммой.

— Майкл, во всем этом есть что-то неправильное. Не могу сказать определенно, что именно и как это выразить словами, но каждый из этих злодеев мог причинить те­бе — да и мне — куда больший вред, чем причинил.

— Угу. — Майкл прикрыл глаза; повисла долгая па­уза. — Хочешь вернуться обратно в отель? — с неохотой произнес он.

— Совершенно не хочу, — тут же отозвалась Сьюзен. — Я действительно не знаю, что нам делать, но возвращение в отель — не выход и не способ все это остановить.

Оба поняли, что, хотя она говорит о вещах вполне конкретных, подоплека этой фразы была куда более су­щественна: Сьюзен достаточно восстановила силы после пережитого в Хар-Мегиддо, чтобы отправиться дальше.

Над их головой висел постоянно включенный дешевый маленький телевизор. Вдруг перед входом в ресторан замигали синие маяки полицейской машины, и раздался истошный вопль сирены. Тут же подъехали еще три. Майкл глянул на Сьюзен, затем перевел взгляд на экран за ее плечом. Был девятый час, и программу переключили с арабской на еврейскую, но тут Майклу в уши врезался знакомый голос, говоривший по-английски.

— ...здесь, возле мечети Купола Скалы. Это выгляде­ло как человеческая фигура, в буквальном смысле идущая по воздуху. Опрос свидетелей прибывшими на место влас­тями позволяет предположить, что это тот же самый человек, который проповедовал и, по рассказам, творил чудеса при большом стечении народа в ряде мест на Западном Берегу и Оккупированных Территориях...

На мерцающем экране возникло изображение залитого светом фасада мечети Купола Скалы. Камера наехала, и зрителям стала видна неправдоподобно повисшая в возду­хе фигура человека. На нем были черные джинсы и белая футболка, и хотя изображение было нечетким, Майкл рассмотрел темные очки на его лице. Ноги его были босы.

— Боже мой, — сказала, повернувшись к экрану, Сьюзен. — Это он.

— А репортаж ведет наш друг Найджел, — вскаки­вая, добавил Майкл. Нужно было бежать, но его глаза словно прикипели к телевизору.

— ...видит ли город, равно готовый к религиозным торжествам и войне, в его появлении знак, которого ждали миллионы людей как на этом перекрестке трех религий, так и по всему миру?

Электронный голос Найджела звучал возбужденно, но контролируемо, сохраняя бессмысленную в данный момент объективность.

Внезапно, словно на станции вдруг осознали смысл передаваемого, изображение на экране пропало и через секунду сменилось заставкой Израильского телевидения в виде меноры и пальмовой ветви на голубом фоне, поверх которой шла надпись на иврите, вероятно означавшая «Извините за технические неполадки».

Вдали завыли новые сирены.

Майкл бросил деньги на стол и потащил Сьюзен на улицу.

— Именно так он был одет в Мегиддо, — сказала она, когда они принялись проталкиваться сквозь торговые ряды. Из глаз ее брызнули слезы; она сама не знала, от страха или от злости. — Он тогда прошелся по близле­жащим офисам в поисках одежды и нашел вот это. Не добыв, однако, никакой обуви. Босоногий Мессия. О, Господи.

В другой раз они добрались бы до мечети Купола Скалы минут за десять, но сейчас улицы заполнили воз­бужденные толпы. До Майкла снова донеслись сирены и некие звуки, напоминавшие ружейные выстрелы. Сейчас появление Исмаила у Купола Скалы разорвало бы город на части. К утру это перейдет в бесчинство, если уже не перешло.

— Если Соломон заблаговременно вывез отсюда семью, он поступил в высшей степени мудро, — сказал Майкл, вынужденный повысить голос из-за нарастающего шума. — Еще мне кажется, что он способен менять адреса ничуть не хуже Пророка. Все они играют в какую-то запутанную игру, все как один.

Узкие улочки, словно овраги в половодье, заполнялись народом тем сильнее, чем ближе становился Купол. Майкл втащил Сьюзен в мясную лавку, где над прилавком был подвешен телевизор. Несколько десятков любопытствую­щих жадно смотрели на экран; некоторые держали в руках пакеты с сосисками.

Изображение на экране было, пожалуй, еще более захватывающим, чем прежде. Ночное небо над Храмовой горой прорезали лучи прожекторов, был слышен звук низко летящих вертолетов. Вызолоченный Купол всегда представлял собой величественное зрелище, будучи эмбле­мой мультирелигиозного Иерусалима и неизбежным сим­волом его раздоров. На это сооружение претендовали все три веры, сделав его в подтверждение своих притязаний местом десятков чудесных событий, каждое из которых полагалось ни больше, ни меньше как поворотным пунктом человеческой истории. Именно здесь Авраам возложил Исаака на алтарь Яхве, здесь царь Давид воздвиг соб­ственный алтарь, приобретя весь этот участок вкупе с несколькими жертвенными тельцами за пятьдесят шекелей серебром. Именно это место выбрал для своего Храма Соломон, и здесь же был воздвигнут второй Храм, когда евреи возвратились из вавилонского изгнания.

Согласно Талмуду, священная скала также закрывает вход в Бездну, где праведник может услышать рев вод Ноева потопа. А еще она получила наименование Центра Мира, поскольку здесь было положено начало двух рели­гий — иудаизма и мусульманства. Вспомним также Ка­мень Основания, на котором был установлен Ковчег За­вета. Этот Камень и ныне покоится под скалой, будучи погребен еще во время разрушения Иерусалима, стершего с лица земли первый Храм. На священной скале начертано величайшее, непроизносимое имя Бога — шем, — прочи­танное Иисусом; именно это дало ему силу творить чудеса. Века спустя Мухаммад был подхвачен здесь арханге­лом Гавриилом и вознесен в небо на крылатом коне. Арабы называют Купол Скалы Харам Аш-Шериф, а слово харам значит «запретный». Но поскольку на повер­хности земли здесь не осталось никакого храма, место это почитается запретным не только для истинных мусульман, но и для ортодоксальных евреев — землей, оскверненной смертью, — до тех пор, пока не найдется десятая по счету безущербная рыжая телица (девятую принес в жертву Давид), жертвоприношение которой очистит верующих.

По мусульманским верованиям, сама Скала не имеет основания. Ее подпирает лишь пальмовое дерево, питаемое райской рекой. Пальма же растет из Бир эль-Арва, Ко­лодца Душ, где каждую неделю можно услышать — если слушать внимательно, — как мертвые собираются на мо­литву в ожидании последнего Судного Дня.

Но сегодня, подумал Майкл, наблюдая за происходя­щим через головы посетителей мясной лавки, для этого места больше подошло бы другое его легендарное имя — Гора Преисподней. Летящая фигура Исмаила исчезла, затерявшись где-то в толпе, но поскольку кабельное теле­видение показывало ее каждые десять секунд, возможно, его левитация и не прерывалась. Осмотревшись, Майкл увидел, как вдоль одной из боковых улочек к Куполу приближаются бронированные машины.

— Она говорила, что он любит символы, — пробор­мотал он.

— Кто? — спросила Сьюзен.

— Рахиль.

Они уже вышли из магазина и вновь принялись по полшага в минуту проталкиваться сквозь толпу.

— Она отпустила по его адресу пару намеков — это один из них.

— Что толку в намеках? Он, наверное, предтеча Дьявола или что-нибудь в этом роде, — сказала Сьюзен.

— Посмотрим.

Когда человеческая река окончательно остановилась, Майкл понял, что они напрасно решили прийти сюда, однако отступать было поздно — они со Сьюзен оказа­лись зажаты в толпе, состоявшей из паломников, местных жителей и раздраженных солдат с автоматическими винтовками, и все они толкались и вопили во всю мощь своих легких. Из-за шума, нараставшего и спадавшего подобно грохоту океанского прибоя, невозможно было ни разгова­ривать, ни думать.

Майкл вспомнил, как вчера вечером Соломон полушутя сказал ему: «Еще одно чудо, и мы все погибнем».

— Нужно выбираться отсюда! — закричал он на ухо Сьюзен.

Он заметил, как она кивнула в ответ, как зашевелились ее губы, но и только. Оба они понимали, что еще немно­го — и здесь начнется побоище.

Толкаясь и отпихиваясь, им каким-то чудом удалось развернуться спиной к стене. Если бы сейчас нашлась подходящая боковая улочка, был шанс отступить к одной из главных городских магистралей и уйти к западу. О том, чтобы пробиться поближе к Исмаилу — или, скажем, к | Найджелу Стрикеру, — нечего было и думать. Майкла разобрало любопытство, что за союз заключил Исмаил с Найджелом и не слишком ли поздно как-либо ему воспре­пятствовать.

Небо над Куполом и прежде светилось от прожекто­ров, но теперь свечение усилилось, словно загорелся сам Купол. Толпа заметила это и на мгновение притихла. Даже с расстояния, составлявшего, как показалось Майк­лу, не больше четверти мили, был слышен треск. Тупая, зловещая боль пронзила его грудь. Как ни любил Исмаил символы, похоже, он решил уничтожить их еще более эффективным способом.

— Ты умеешь карабкаться по стенам? — спросил он Сьюзен.

Тишина длилась всего несколько секунд, и толпа была готова вновь разбушеваться. Сьюзен быстро кивнула. Майкл наклонился, подставив руки в качестве опоры, и, когда Сьюзен поставила на них ногу, поднял ее так высо­ко, как только смог. Средневековая архитектура Старого Города приходила им теперь на выручку: в пяти футах вверху Сьюзен смогла найти в выкрошенной стене опору для ноги, а потом еще одну. Раздался звон разбитого стекла — Сьюзен высадила сумкой окно. Майкл, как мог, постарался уклониться от падающих осколков. Вновь под­няв глаза, он увидел, как Сьюзен, свесившись из окна, спускает ему ремень, словно спасательный конец. Вдалеке послышался стук пулеметной очереди и визги, похожие на далекие крики морских чаек.

Новые крики послышались со стороны Львиных ворот. Возбужденную толпу вдруг охватил ужас, люди отчаянно пытались убежать от надвигающегося бедствия. Еще не­много, и паника докатится сюда.

Майклу удалось вскарабкаться на маленький балкон­чик рядом с окном, из которого выглядывала Сьюзен. Своим весом он оборвал его деревянные перила, но Сьюзен втащила его вовнутрь как раз в тот момент, когда балкончик рухнул прямо на копошащуюся внизу челове­ческую массу.

Шум на улице превратился в нечто неописуемое; у Майкла по спине пополз атавистический холодок.

Он услышал гулкое буханье, вероятно, минометные выстрелы, однако из его окна невозможно было увидеть, что проис­ходит в непосредственной близости от Купола Скалы.

— Как ты догадался, что все это произойдет? - спросила Сьюзен.

— Свечение в небе — это Исмаилова работа.

— Но теперь он не посылает на них смертоносные лучи, как раньше.

— Нет, — сказал Майкл. — Если бы он снова сде­лал что-нибудь в этом роде, все они кинулись бы на него.

— Не кинулись бы, если бы он пообещал им исцеле­ние, — безжалостно заметила Сьюзен. — Думаю, после сегодняшней ночи он сделается для них последней на­деждой.

— Пожалуй, — сказал Майкл. — Он вытворяет много чего, но во всем этом есть один общий мотив. Он намеревается спасти мир — спасти от себя самого.

Иерусалим, а вместе с ним и весь религиозный мир, испытал шок, когда изображение Купола, в считанные часы уничтоженного пожаром, распространилось по всему Земному шару. Затаившись в своем убежище, бывшем, по-видимому, пустующей квартирой неких богатых ино­странцев, приезжающих сюда только в отпуск, Майкл и Сьюзен сидели в темноте и смотрели телевизор.

Хаосу способствовало то, что события произошли в темное время суток. Вначале от сильного жара повело колонны, подпирающие золоченый Купол, и тонны металла и камня рухнули, напрочь погребая под собой святые места. Мало того, что было разрушено красивейшее из священных сооружений ислама, — над Иерусалимом по­вис призрак величайшего святотатства или же небесной кары. Обе эти версии равно всколыхнули тысячи людей. Словно в отместку вспыхнул пожар в храме Гроба Гос­подня (еще одном месте, почитаемом верующими центром мира), толпа хлынула по Виа Долороза — улице, по которой Христос шел на распятие, — высаживая окна и грабя все на своем пути. Арабы уже разрушили большую часть древних синагог в Старом Городе, прежде чем утратить его в результате войны 1948 года, сделавшей Израиль государством, но теперь не устояли и сохранив­шиеся остатки древних арок и колонн. Это был явный всплеск ненависти, которая, в сущности, никогда не поки­дала сознание тысяч и тысяч людей — быть может, всех, кроме тех, кто напрочь порвали с любой религией.

Лишь около трех часов ночи Майкл решил, что они могут выйти наружу не особо рискуя. Близлежащие улицы еще дышали злобой, но прежнее безумие понемногу уле­тучилось. Повсюду сновали полицейские с мегафонами, возвещая о начале общегородского комендантского часа. Среда сменялась четвергом. Грядущий рассвет знаменовал собой наступление еврейской Пасхи.

Добравшись, наконец, до места, где был оставлен джип, Майкл и Сьюзен не обнаружили его на месте — обычные издержки беспорядков. Хотя имевшиеся при них документы в какой-то степени защищали их от ареста, никому из них не хотелось быть невзначай подстреленным шатающи­мися по городу экстремистами. Иерусалим жил по законам военного времени; блокпосты стояли едва ли не на каждом углу. Далеко не все они были укомплектованы армейскими подразделениями, и все, на что было способно большин­ство из них, — это вовремя убраться с пути тех, кто мог бы захотеть с ними расправиться.

—Красный Крест наверняка развернул где-то здесь медпункт, — предположил Майкл.

—В Израиле это называется Маген Давид Адом, «Красная Звезда Давида», но хочется надеяться, что ты прав. Лучшее место для этого возле Яффских ворот. «Новый Иерусалим», наверное, превращен в приют для беженцев, и мы, по крайней мере, сможем связаться оттуда с посольством.

Майкл кивнул и двинулся вперед. В глазах резало от дыма; он висел низко над городом, рассеивая огни случай­ных пожаров, святые же места и вовсе казались погружен­ными в красную мглу. Посреди сюрреалистического запус­тения то и дело сновали вооруженные патрули сотен разнообразных противоборствующих фракций. В сточных канавах грудами лежали трупы. Старые споры решались с помощью бомб и поджогов; горело, похоже, не меньше, чем полгорода. Стараниями Исмаила вместо Пасхи насту­пил Армагеддон.

Спустя час петляний и блужданий Майкл со Сьюзен достигли-таки отеля и обнаружили, что «Новый Иеруса­лим» объят пламенем. Вдоль широкой улицы, на которую выходил его фасад, стояли танки, охраняя пожарные ма­шины. К одному из грузовиков сзади была прицеплена гаубица. Повсюду солдаты убирали трупы, старательно обходя лужи воды от брандспойтов. Из горящего здания выбежали двое пожарных, волоча третьего. Голова его безвольно болталась. Протолкавшись сквозь толпу, Майкл подбежал к ним.

— Я врач! — закричал он.

Пожарные передали ему свою ношу с рук на руки, и Майкл уложил пострадавшего на мостовую. Лицо пожар­ного было черным от копоти, одежда на руках и ногах обуглилась.

— С вами все будет в порядке, — сказал Майкл. — Вы не чувствуете признаков шока?

Пожарный покачал головой, но его широко раскрытые глаза говорили о противоположном. Майкл расстегнул его плотную куртку и с удивлением обнаружил, что его рука покраснела от крови. В этого человека кто-то стрелял. Майкл разорвал нижнюю рубаху. Огнестрельная рана, под левым плечом.

— Вы сможете его спасти? — услышал он позади себя.

— Достаньте мне морфию, — велел Майкл.

Он догадался собрать в пустовавшей квартире импро­визированную аптечку. Пошарив в рюкзаке, он отыскал кусок полотенечной ткани и зажал им рану.

— Держите крепко и давите изо всех сил, — сказал он стоявшему рядом. — Мы сможем продержать его в стабильном состоянии до приезда «скорой».

Подошла Сьюзен. Раненый пожарный слабо забился, постанывая от боли.

— Снайперы устраивают пожары и ждут, когда кто-нибудь придет тушить, — проговорил он.

Майкл одной рукой пощупал пульс раненого, другой, пытаясь нашарить в рюкзаке ножницы.

— Мои люди сказали мне, что вы врач? — услышал он над ухом.

— Да. Морфий принесли?

Невидимая рука сунула ему наполненный шприц для подкожного впрыскивания. Майкл разорвал раненому ру­кав и принялся искать вену; кожа под его пальцами треснула. Он выдернул шприц и вытащил еще один кусок полотенечной ткани. — Носилки сюда!

Рассвет застал их в развернутом неподалеку импровизи­рованном медпункте; за отсутствием кроватей раненые были разложены на одеялах. Майкл сопроводил сюда своего пациента и как мог поддерживал его состояние до тех пор, пока того не погрузили в фургон пикапа, мобили­зованного в качестве машины скорой помощи.

Ночь омрачилась бесконечным потоком раненых. Сьюзен превратилась во вторую пару рук Майкла, оказы­вающего первую помощь от ожогов, переломов, ножевых и огнестрельных ранений. Подошел грузовик с медицинс­кими принадлежностями и двумя санитарами; Майкл за­действовал обоих. Они быстро израсходовали запас хирур­гических перчаток, и ему пришлось ограничиться мытьем рук водкой, инъекциями антибиотиков и вознесением мо­литв богу антисептики о том, чтобы этого хватило для защиты от инфекции.

Несколько часов спустя его и Сьюзен эвакуировали в медпункт Маген Давид Адом на Мамилльской дороге. Майкл предъявил документы и представил Сьюзен как свою медсестру. Его рассказ ни у кого не вызвал сомне­ний. Он работал, кто-то время от времени подносил ему чашку скверного кофе, но эту лавину человеческих стра­даний он воспринимал как избавление — по крайней мере, как передышку — от навалившегося на него чужого мира, мира, где он был бессилен и невежествен, в то время как некие призраки бросали кости по поводу его будущего.

За всей этой неразберихой, о Пророке, похоже, навер­няка было известно лишь то, что он исчез, как только начались беспорядки. Возможно, он вернется в воскре­сенье, через три дня, если сочтет, что все получилось как надо. Впрочем, необузданная молва и без того сделала Исмаила воскресшим Христом. Или, скажем, истинным Махди, имамом, вернувшимся из «небытия», чтобы пра­вить совершенным миром, ангелом сатаны, космическим пришельцем или суперагентом ЦРУ. Он придет спасти их. Он придет их убить. Он — их последняя надежда.

Незадолго до рассвета Майкл присел возле штабеля носилок. Спать он не мог, но ему нужно было провести хоть несколько минут не на ногах. К нему присоединился майор израильской армии, выглядевший, будучи урожен­цем Марокко, африканцем, но воспитанный в еврейской культуре. Куря по очереди одну сигарету, они болтали, лениво цедя фразы усталыми голосами. Когда Майкл вскользь упомянул о своем столкновении с Пророком, майор тут же поинтересовался его именем.

— Исмаил? Вы ведь знаете, что связано с этим име­нем, да? — спросил он.

Майкл покачал головой.

— Это весьма могущественное имя; его носил Скры­тый Имам, — объяснил майор. Увидев на лице Майкла озадаченное выражение, он прервал свое повествова­ние. — Я не знаю, действительно ли этого вашего приятеля зовут Исмаил или он взял это имя ради пущего
драматического эффекта, но суть вот в чем. В исламе линия пророков, начавшись на Аврааме, должна закончиться на Мухаммеде. Вообще говоря, мусульмане весьма скептически относятся к разного рода святым. Но в наро­де, особенно среди шиитов, представляющих собой влия­тельное меньшинство, всегда бытовало верование, что од­нажды в мир явится своего рода мессия, называемый Махди. Миллионы верующих верят в седьмого Имама, сверхъестественное существо, который скрывался с 757 года, когда сын шестого Имама был обделен властью в пользу его недостойного брата. Недостойного брата звали Муса; обделенного же — Исмаил.

Так что вы видите — это мина замедленного действия. Пока не вернется Имам, весь мир почитается нечистым, падшим и лишенным духовного величия. Но как только Исмаил вновь явит себя, Бог объявит триумф одной религии, той, что прославляет имя Аллаха, над всеми прочими — кровавый триумф, скажу я вам. И никого не смущает, что ислам, в конечном счете, происходит от сына Авраама, которого тоже зовут Исмаил.

Майор, как выяснилось, был на самом деле профессо­ром Еврейского университета, призванным из запаса. После его краткой лекции о ближневосточных религиоз­ных страстях Майкл понял, что все ближе подходит к разгадке тайны Исмаила. Он пошел к Сьюзен и выложил ей все как есть.

— Наверное, он действительно Скрытый Имам, — задумчиво сказала она, докуривая отобранную у Майкла сигарету. — Соломон, похоже, это знал. Помнишь, даже рассказывая о Тридцати шести, он упомянул, что чистые души не обязательно должны быть евреями, они могут принадлежать к любой вере?

— Не сказал бы, что чистота является отличительной чертой данного конкретного Исмаила, — сказал Майкл. — Вполне возможно, что он действительно раз­жигает джихад или там священную войну в пользу одной религии, но моя догадка состоит в том, что он с равной вероятностью станет вредить всем. Он манипулятор, ко­торого привлекают все, кто поддается манипулированию.

Десятиминутный перерыв окончился, и они вернулись к работе в ожидании смены из Тель-Авива, обещанной Красной Звездой около десяти утра. Затем они уступили ни на минуту не покидавшему их изнеможению и уснули, свернувшись на койках за шкафом с боеприпасами, про­спав до шести вечера. Когда Майкл проснулся, Чистый четверг подходил к концу. Майкл не знал, что означает этот термин, знал только, что вчера была Пепельная среда, а завтра, стало быть, Великая пятница. Возможно, он и проникся бы значением Страстной недели, не послу­жи она фоном для событий, принесших человеческих жертв в пять раз больше, чем случается за обычную неделю.

Майкл физически ощущал, как грязна его кожа, по­крытая жирной коркой от пота и копоти. У него возникло сомнение, что в мире найдется количество воды и мыла, способное смыть с него следы прошлой ночи. Неужели и в этом виноват он, его отказ бороться? Или все это случилось бы независимо от принятого им решения?

— Пресса! Я журналист, черт тебя побери! Сечешь?

Снаружи палатки кто-то кричал по-английски осип­шим, пронзительным голосом. Найджел. Майкл двинулся на голос и, спотыкаясь о проволочные растяжки палаток, добрался, в конце концов, до главных ворот медпункта. Там у поспешно воздвигнутого заграждения из мешков с пес­ком и колючей проволоки стоял Найджел в кепке и жилете-сафари, надетом поверх полосатой рубашки для регби. Позади него стоял ассистент с камерой на плече.

— Да ты не понимаешь, чтоб тебя, — наседал Найд­жел на преградившего ему путь флегматичного израиль­ского часового. — Я хочу взять интервью у людей, кото­рые его видели. Ну-ка, кто твой командир? Да ты вообще английский-то понимаешь?

— Здесь почти все понимают английский, — сказал Майкл, подойдя к воротам. — Мы привыкли считать его языком дружбы между представителями разных народов Ближнего Востока.

По ту сторону улицы Майкл увидел автофургон с логотипом «Би-би-си». На фургоне были видны свежие вмятины и пробоины, как будто он всю ночь провел под обстрелом.

— Майкл, дружище! Мне тебя, как говорится, Бог послал! Скажи-ка этим обезьянам, чтобы впустили меня. Разница с Нью-Йорком семь часов — сейчас самое время вставить парочку примочек перед монтажом вечерних но­востей.

— Ты, кажется, решил, что я питаю к тебе дружеские чувства? — спросил Майкл в ответ.

— А почему бы тебе их не питать?

— Даже не знаю. Вина в соучастии — кажется, это так называется? Ты, похоже, заодно с теми типами, кто просто так, между делом подстрекает к мятежам и сеет религиозную вражду.

Глаза Найджела расширились.

— Послушай, я вовсе не искал его, это он меня нашел. Вот, просто вошел в мой номер в Дамаске и сказал, что собирается в Иерусалим. Это не я придумал сюда ехать, правда.

— Охотно верю. Но не кажется ли тебе, что его присутствие здесь несколько не к добру? — спросил Майкл, красноречиво обведя взглядом обуглившиеся дома на горизонте. — Берегись, Найджел. Тебе не удастся скрыть свою роль во всем этом.

Найджел смотрел на него оценивающим взглядом, пы­таясь понять, говорит ли Майкл искренне или просто дает выход скопившемуся напряжению.

— Я, чтоб ты знал, не боюсь ничего, разве что спугнуть эту чертовку госпожу Удачу. Скрывать то или иное явление или судить о нем — не моя работа.

— Ради всего святого, парень, оглянись вокруг, — разозлился Майкл. — Твой любимец по своей прихоти развязал войну. Погибли тысячи людей.

— Он не виноват, — поспешно сказал Найджел. — Экстремисты извратили его идеи. Он не имеет отношения к какому-либо...

— Он сознательно затеял все это, — сказал Майкл.

— Ты начинаешь говорить ерунду. Он совершенно четко определил свою позицию, обратившись сегодня в полдень к Кнессету. Разумеется, в прямом эфире, но думаю, это еще повторят во время, удобное для Штатов. — Господи! Вдумайся, что ты говоришь!

Найджел на секунду умолк. Видя, что собеседник не продолжает, он презрительно покачал головой.

— Я вот что тебе скажу. Из-за таких, как ты, этот город навлекает на себя большую беду. Этот Пророк, если мне позволено будет употреблять этот термин, не опасаясь за целость своей головы, сделает для объединения трех враждующих религий больше, чем кто-либо сделал за прошедшие два тысячелетия.

— И сколько ты получишь за донесение до нашего сознания сей благой вести — тридцать тысяч слитков серебра?

Майкл понимал, что его слова звучат так же глупо и выспренне, как тирада Найджела, не достигая при этом никакой цели. Он не питал иллюзий на этот счет.

— Ладно, — сказал он, — мне сейчас не до этих разговоров. Я провел слишком много времени, пытаясь заштопать всех, кого эта дешевка, этот твой Князь Мира пропустил сегодня ночью через мясорубку. Если до заката мы все останемся, живы, я уверен, что всю следующую ночь буду заниматься тем же самым. Делай, что ты там собирался, только не проси меня фотографироваться на фоне трупов.

Задняя дверь автофургона отворилась, и у Майкла, прежде отметившего краем глаза черные джинсы и белую тенниску, лишь затем мелькнул первый проблеск узнава­ния. Узнали этого человека и часовые. Они нервно попя­тились от ворот, после чего один из них — Майкл решил, что он, скорее крещеный араб, чем израильтянин, — рухнул перед приближавшимся Пророком на колени.

— Встань, сын мой, и иди с миром, — вполголоса произнес Исмаил, возложив руку на голову часового.

Ошеломленный солдат схватил ее и принялся лихора­дочно целовать. Майкл хотел, было развернуться и уйти, но это новое обличье Исмаила просто-напросто очаровало его — настолько оно было не похоже на глумливого палача, всего-то днем раньше захватившего в плен Сьюзен.

Исмаил обвел окружающих взглядом из-под темных очков, напрочь игнорируя Майкла.

— Я могу помочь здесь многим людям, — сказал он. — Но чувствую, что моя помощь будет отвергнута. Вы знакомы с писаниями? «Иерусалим, Иерусалим, изби­вающий пророков...»

— «...и камнями побивающий посланных к тебе», — закончил Майкл. — Заезженная пластинка, тебе не ка­жется?

Он удивился сам себе, рискнув перечить этому сущес­тву, раз за разом доказывавшему безграничность своих возможностей, однако это не было простой бравадой. В том, что Исмаил мог убить его уже добрую дюжину раз, сомневаться не приходилось. И, — подумалось Майк­лу, — то, что Найджел выбрал для своего интервью именно этот пост, отнюдь не было совпадением.

— Найджел? С кем это ты разговариваешь?

Пророк говорил теперь на великолепном, культурном английском, хотя Майкл готов был побиться об заклад, что еще три дня назад он не знал на этом языке ни слова. Голос Исмаила был ласков и мягок, именно такой голос хотят слышать дети, когда их укладывают спать, и влюб­ленные в постели.

— Да так, неважно, — мрачно отозвался Найд­жел. — Идем, мы можем обойтись и без местного коло­рита. У меня масса работы.

Нарочитая фамильярность в голосе Найджела грани­чила с дерзостью, и Майкл был уверен, что от внимания Исмаила это не ускользнуло. Мышке, беззаботно играю­щей между лапами льва, не стоит рассчитывать, что так будет продолжаться долго. Прежде чем вернуться в фур­гон, Пророк пристально всмотрелся в солдат и палатки, но на Майкле его взгляд не остановился.

«Он утратил свет. Он больше не может его ви­деть». Слова Рахили всплыли у него в сознании, выныр­нули из его глубин наряду с воспоминанием о вчерашней стычке в гостиничном номере. Как и тогда, Майкл видел Исмаила, но его Исмаил, вне всякого сомнения, видеть не мог.

Майкл затаил дыхание, моля Бога о том, чтобы Найд­жел какой-либо случайной репликой не выдал вновь его присутствия. Но Найджел только сердито затопал через дорогу, его оператор последовал за ним.

— Если неправедный отвратится от содеянных им грехов, станет придерживаться всех Моих заповедей и делать то, что законно и справедливо, истинно говорю, он будет жить, — сказал, разворачиваясь, Исмаил.

Провожая взглядом скрывающегося в автофургоне Пророка, Майкл подумал, что тот, должно быть, репети­рует свою речь перед аудиторией, привыкшей к религиозным действам, неизменным в течение многих веков. Но он понимал, что такое представление вполне придется им по вкусу.

Учитывая ихблизкие отношения со Сьюзен и связавшую их еще теснее общую беду, Майклу стоило рассказать ей об этой встрече. Но, зная о том страхе, который до сих пор носила в себе Сьюзен, он не сделал этого, рассудив, что с его стороны будет куда благородней некоторое время подержать ее в неведении. По отношению к ней это было актом милосердия.

Когда он сказал ей, что собирается в Западный Иеру­салим за медицинскими принадлежностями и, быть может, какой-нибудь провизией, если только киоски не разграб­лены начисто, Сьюзен, похоже, была рада остаться здесь. Он оставил ее моющей посуду в женском отделении и направился сначала к рыночной улице в Христианском Квартале, намереваясь, если это, возможно, купить немно­го хлеба, сыра и фруктов. Лихорадочное возбуждение прошлой ночи напрочь выдавило из него потребность в пище, но слега перекусить чем-нибудь простеньким ему все же не мешало бы. С заходом солнца вступал в силу комендантский час, так что стоило поторопиться.

Несмотря на обилие войск, уличные толпы были по-прежнему весьма возбужденными. Майкл шел, вниматель­но озираясь вокруг, а потому сразу же заметил знакомого худощавого юношу, намеревавшегося проскользнуть мимо группы солдат в бакалейную лавку.

— Эй! — крикнул Майкл.

Юношу окружала многолюдная толпа, но он каким-то образом понял, что крик обращен к нему, и повернул к Майклу бледное испуганное лицо.

— Давид, постой! — окликнул его Майкл, но, услы­шав свое имя, тронувшийся Соломонов сосед развернулся и побежал. Пять секунд спустя Майкл бросился вдогонку.

С перепугу юноша уронил бумажный пакет из бакалей­ной лавки. Бутылка молока вдребезги разбилась о брус­чатку. Давид находился далеко от своего дома, однако, похоже, здешние улицы и переулки были ему хорошо знакомы. Преследуя его, Майкл задел нескольких рассер­женных прохожих, еле увернулся от с визгом затормозив­шего мотороллера и чуть не сбил с ног уличного торговца. Никто из окружающих не обращал на него особого вни­мания; все были по-прежнему заняты собственными стра­хами.

Пробежав три квартала, Майкл почувствовал, что за­дыхается; у него кололо в боку, от бега по брусчатой мостовой ныли колени. Давид, подстегиваемый паничес­ким страхом, казалось, припустил еще быстрее. Догнать его Майкл уже не надеялся, но не выпускать из виду было не так трудно — вполне возможно, он, в конце концов, вернется к людям, пославшим его за продуктами; это было самое большее, на что Майклу оставалось надеяться.

Пару раз юноша сворачивал в сторону главной улицы, и, когда он приблизился к одному из крупных загражде­ний, Майкл чуть было не закричал: «Остановите его!» Он, однако, понимал, что военные вряд ли поверят ему больше, чем испуганному мальчику-хасиду. Испуг, как оказалось, вовсе не лишил Давида изобретательности. Наступив на осколки стекла от разбитой молочной бутылки, Майкл понял, что его водят по кругу. Он остановился, тяжело дыша, и юноша немедленно скрылся.

— Ты по-прежнему столь же милосерден. хорошо.

Резко обернувшись, Майкл увидел Соломона Кельнера, довольно рассматривающего его с противоположной стороны улицы. Взяв с лотка разносчика два кочана ка­пусты, раввин подбрасывал их на каждой из ладоней, силясь выбрать лучший.

— С твоей стороны было милосердным отпустить его. Бедный мальчик ни в чем не виноват, просто он потерял свой разум где-то в Талмуде.

— Мне он все равно был не нужен, — выдохнул Майкл, постепенно переводя дух.

— Тебе был нужен я, ну? — сказал Соломон, рас­плачиваясь с продавцом и собираясь уходить. Майкл по­следовал за ним.

— Может быть, — сказал он. — Если, конечно, вы можете рассказать мне то, что мне нужно знать.

- Лучше я расскажу тебе то, чего тебе знать не нужно.

Майкл не отреагировал, ожидая разъяснений.

— Тебе не следует знать, кто я, где я живу, что я собираюсь делать дальше, — продолжил Соломон. — Ты склонен к мелодраматизму, а то, с чем ты столкнулся, совершенно иного рода.

— Ваша приятельница Рахиль тоже говорила, что я люблю мелодрамы, — сказал Майкл.

— И как прикажешь мне это называть? Попыткой поймать меня на удочку и разговорить? — проворчал старый раввин.

Майкл ухватил его за рукав.

— Я не пытаюсь вас перехитрить. Я разыскивал вас, потому что знаю наверняка: вы не были со мной до конца откровенны. Вы — один из Ламед Вав.

— Поймите, я не имею ничего против того, чтобы вы сохраняли свое инкогнито, — не обращая внимания на протесты Соломона, продолжал Майкл, — но вы остави­ли чертову уйму улик. По крайней мере, Рахиль постара­лась за вас, сказав, что он не может видеть Свет. Ну, в смысле, Исмаил. А когда мы в ту ночь прятались в вашем Доме, вы намеренно стояли в передней, выясняя, может ли он вас видеть. Кто еще мог так поступить?

— Ты подглядывал, да? — с упреком сказал Со­ломон.

— Мне случилось спуститься вниз. Я хотел посмот­реть, не угрожает ли вам опасность, ответил Майкл. — Как бы то ни было, теперь не время увиливать, вы не находите? Ибо факт, что меня он тоже не может видеть. С этим-то мы, что будем делать?

Вместо ответа Соломон указал вперед. — Идем со мной. Комендантский час уже начался. Здесь небезопасно, и твоя милая подружка наверняка ждет и беспокоится, тут уж никуда не денешься.

Спустя пять минут, несколько раз дав крюк, чтобы обойти патрули, они оказались у дверей прежнего жилища Соломона. Раввин открыл дверь и отошел в сторону, приглашая Майкла войти.

— Но ведь я уже был здесь, — запротестовал Майкл, — и этот дом уже не был вашим.

— Не суди меня строго. Дешевые фокусы вошли у меня в привычку.

Не став развивать эту тему, Соломон подтолкнул Майкла в гостиную. Она была тускло, освещена одной-единственной свечой, шторы были задернуты.

— Я отнесу продукты наверх Белле. Встретимся в моем кабинете, хорошо?

Сидя в одном из старых обитых кожей кресел и рассматривая ряды старинных книг в кожаных же переп­летах, Майкл почувствовал, что его осознание изменилось. Никакое конкретное событие, пожалуй, никакое конкрет­ное его решение не было тому причиной. Однако каким-то образом он оказался в лодке и поплыл прочь от обычной жизни, казавшейся теперь ему чем-то отдаленным, словно отодвинувшимся за горизонт. Именно поэтому Исмаил не мог его видеть или же его защищало что-то другое?

Мысленным взором он мог теперь увидеть нараста­ющее неистовство, словно кругами расходившееся от по­явления Исмаила. Это уже не было сном. Майклу стоило лишь прикрыть глаза, как он увидел себя идущим по пылающему городу, только на этот раз сожженные дома были высокими и современными. Пророк находился здесь, и его слова были языками пламени. Чем больше он про­поведовал, тем сильнее разгоралось пламя, и Майкл смот­рел на это, не испытывая страха. В этом была сущность произошедшей с ним перемены, и он не был уверен, что это хорошо. От подобного бесстрашия его передернуло, как от ощущения неведомой опасности.

Очнувшись от своих грез, он обнаружил стоящего перед ним Соломона с револьвером, нацеленным ему пря­мо в лоб. Майкл подскочил.

— Что вы делаете? Бросьте эту штуку!

Соломон поднял ствол вверх.

— Мы подошли к критической точке. То, что Исмаил не может тебя видеть, еще не означает, что он будет тебя игнорировать. Как раз наоборот. Невидимое представляет для него угрозу, и он понимает, насколько мы опасны. Вопрос лишь в том, согласимся ли мы быть для него опасными или будем продолжать наблюдать и надеяться.

— Я не понимаю, как мы можем сидеть, сложа руки. Если Тридцать шесть обладают какой-то силой...

— Ты цепляешься к словам, не более чем словам. Как ты думаешь, что такое сила? — спросил Соломон.

— Не вижу, какое это имеет значение. Он один из вас, пусть даже отступник, но все равно он такой же, как вы, и не такой, как все остальные. Вы говорили, что Тридцать шесть обладают безграничной силой.

Соломон покачал головой.

— Исмаил такой же, как мы, это верно, но делает его таким свободная воля. Мы — люди, прошедшие через искушение иной реальностью и отвергшие ее. А он не захотел отвергнуть, но это не означает, что мы можем его контролировать.

У Майкла упало сердце.

— Иными словами, вы намерены быть фаталистами, в то время как миллионы людей умирают, когда хаос охватывает, чуть ли не весь мир? Я понимаю.

Нахмурившись, он обвел взглядом комнату, задавая себе вопрос, неужели это и есть то, к чему, в конце концов, свелась трехтысячелетняя мудрость. Его голова инстинк­тивно повернулась, когда он ощутил удар в левый бок. Толчок потряс все его тело, чуть не сбив с ног. Одновре­менно раздался оглушительный грохот.

«Он следил за мной». Времени у него было только на одну эту мысль. Развернувшись и удержавшись от паде­ния, Майкл увидел, как вся стена кабинета, выходившая на улицу, разом осела. Комнату в считанные секунды заволокло кирпично-цементной пылью. Стена преврати­лась в груду камней, и он увидел улицу, темноту и спокойствие которой нарушал лишь горевший в отдалении фонарь.

— Оставайся на месте! — велел Соломон.

Он, не отрываясь, всматривался в проем в стене. В тот же миг на груду кирпичей, не обращая внимания на густые клубы пыли, взобралась человеческая фигура. Майкл тут же понял, кто это. Теперь невидимость не сможет послу­жить ему защитой, ведь ничто не мешает Исмаилу обру­шить на них весь дом. В отчаянном броске Майкл кинулся на темную фигуру, и в ту же секунду у него над ухом раздался звук выстрела.

Не обращая внимания на гул в голове, Майкл упал на Исмаила сверху. Они пару раз перекатились, сцепившись, прежде чем Майкл понял, что его противник недвижим. Он не сопротивлялся; он вообще не делал ничего. Над ними стоял Соломон с револьвером.

— Можешь больше не стараться, — сухо сказал он.

Майкл сел, оттолкнув тело. Исмаил откатился на кучу кирпичей, раскинув руки.

— Так хорошо? — спросил Соломон.

Краем глаза Майкл увидел, как, сойдя с лестницы, в комнату ворвалась Белла, одетая во фланелевую ночную рубашку, и в ужасе застыла с открытым ртом.

— Как вам удалось его убить? — изумленно спросил Майкл.

Соломон хладнокровно положил револьвер в ящик сто­ла и повернул замок.

— Ты имеешь в виду, как это оказалось возможным?

Все люди смертны. Я никогда не говорил, что он не может умереть. Не стоит злоупотреблять предположениями.

Пощупав пульс на руке Исмаила, Майкл поднялся. Из аккуратного отверстия, проделанного во лбу Пророка пулей небольшого калибра, сочилась кровь. Болезненное головокружение смешалось у Майкла с нахлынувшим об­легчением.

— Я все еще не могу поверить...

— Увидеть — значит поверить. Это ведь общее пра­вило, не так ли?

Соломон подошел к Белле и обнял ее.

—Пожалуйста, возвращайся к себе в комнату. Упа­куй чемодан, — успокаивающе сказал он ей. — Этот молодой человек способствовал тому, что это дело на нас свалилось. Теперь нам следует ждать визита военных. Я хочу, чтобы ты ушла отсюда.

Слова раввина оправдались почти сразу же. На темной улице появился армейский джип, и на куче кирпичей возникли двое израильских военных полицейских с оружи­ем наизготовку.

— Повернуться спиной, руки вверх! — пролаял шед­ший впереди.

Белла запричитала; Майкл побледнел. Окружавшие его галлюцинации и насилие породили у него ощущение, что и сам он более не реален. Слишком быстры были перемены, происшедшие за последние два часа. Полицейские окружили дом и заставили его обитателей стоять снаружи до извещения коронерской службы.

Как унесли тело Исмаила, Майкл не видел. Его вместе с Кельнерами поместили в грузовик и увезли в участок Кишле близ Яффских ворот. Обычно там занимались делами туристов, вроде карманных краж и потерянных дорожных чеков. С наступлением темноты это место будто вымерло — не было никого, за исключением нескольких случайных посетителей, пришедших за справками по пово­ду утраты паспорта. Последние пялились во все глаза на то, как дежурный сержант регистрирует троих молчащих задержанных в наручниках. О дальнейшей судьбе Кель­неров Майкл так и не узнал. Незадолго до рассвета за ним явилась Сьюзен; как бы то ни было, когда он распи­сывался в получении своих бумажника и ремня, полицейс­кие уведомили его, что он не обвиняется ни в каком преступлении. У них были показания раввина, и, если он признает себя виновным на судебном процессе, Майкла даже не будут привлекать в качестве свидетеля.

Испытанию Пророком пришел конец.

Вероятно, из-за гибели своего авангарда, дьявол так и не явился. Исчезновения Исмаила оказалось недостаточно для прекращения иерусалимских беспорядков — по край­ней мере, немедленного. Вражда и кровопролитие продол­жались три месяца, постепенно сходя на нет, точнее, до поры, до времени затаиваясь в своих старинных укромных Уголках. Несмотря на отдельные вспышки терроризма, тут же дававшие пищу для газет, Израиль считал себя вправе претендовать на звание одной из самых безопасных стран мира. Полиция и армейские подразделения были начеку и обладали должным опытом; они очистили до конца месяца Иерусалим от иностранцев, усилили охрану границы с Западным Берегом и сделали все для восстановления гражданского спокойствия. Был даже восстановлен Купол Скалы, процесс реконструкции которого был воспринят всеми как признак скорого выздоровления города.

Майкл и Сьюзен были отправлены домой в числе первых, что в их случае означало возвращение к своей работе. Они обсудили перспективы немедленного переезда Сьюзен в Пальмиру, но, когда в разговоре всплыла тема брака, между ними встало нечто холодно-настороженное. Это удивило обоих. Не то чтобы речь зашла о возвра­щении к прежним отношениям, но былой порыв сошел на нет. Исмаил что-то изменил в них обоих, однако теперь его уже не было. Они были как солдаты, объединенные окопным братством, но понимающие, что с окончанием войны придет конец и этому братству, дающему ощущение прочной, но недолговечной близости.

Поэтому, в конце концов, Сьюзен взяла билет на бли­жайший рейс в Александрию. На следующий после пас­хального воскресенья день Майкл провожал ее в аэропор­ту «Бен-Гурион».

— Ты уверена, что так будет лучше? — спросил он.

Она пронзила его испытующим взглядом, чуть ли не обвиняющим в попытке переложить тяжесть принятия решения на ее плечи. Однако оба они были далеки от эмоциональных игр, скрывающих истинные мотивы по­ступков. Оба знали, что им будет нелегко даже просто вновь привыкнуть к обычному миру, без всяких дополни­тельных осложнений. Они расстались молча.

Майкл ехал назад в новом джипе, заменившем утра­ченный в их приключениях с Юсефом. Он постарался пересечь наиболее неуютную часть пустыни ночью, которая жаркие полуденные часы в придорожных кафе или, если ему случалось углядеть привлекательную вади, дрем­ля под сенью пальм. При всей своей негостеприимности, сейчас пустыня действовала на него умиротворяюще — для восстановления сил ему нужно было насладиться аб­солютным покоем. Что же до пустыни, то она, казалось, никак не отреагировала на все происшедшее, смиренно приняв и утаив его в себе.

Вернувшись ночью, он подвергся расспросам Николая, добавив ряд деталей к просочившимся в лагерь медпункта газетным новостям и несколько приукрасив наиболее не­вероятные моменты своей истории. По сравнению со всеми теми фантастическими событиями, что едва не поглотили Целый мир, скромная лепта Майкла не имела никакого значения. Непосредственной задачей сейчас было снять лагерь и перевезти медпункт к новому месту назначения близ Алеппо. С головой, погрузившись в работу, вновь вовлекшись в рутину лечения сотен пациентов ежедневно, Майклу удалось отогнать прочь свои видения. Лежа без сна в палатке, он слушал по ночам радио, поначалу напряженно ожидая, что мир вот-вот захлестнет некая духовная волна. Как бы то ни было, Исмаиловы чудеса и его явление возле Купола практически мгновенно посеяли се­мена апокалиптической лихорадки. Но, когда за этим не последовало ничего, человечество вернулось к своим преж­ним путям, и, что бы ни думали по поводу всего этого разные фанатики, обычные люди вновь погрузились в спячку.

Девять месяцев спустя Майклу были вручены бумаги о переводе, предлагавшие ему вернуться обратно в Аме­рику. Поскольку его новая работа не была связана с хирургией (он назначался на административную долж­ность близ Вашингтона), Майкл предпочел отказаться. С двухмесячным выходным пособием в кармане он вылетел в Дамаск, но ближайший рейс в Рим оказался отме­ненным.

— Вам придется подождать до завтра, — сказала служащая аэропорта, постучав по клавишам. — Не ду­маю, чтобы это вам подошло, — покачав головой, доба­вила она, — но еще есть более поздний рейс через Кипр с пересадками в Иерусалиме и Каире. Это не то, да?

Зная, что допускает серьезную ошибку, Майкл взял билет. В самолете он часами смотрел вниз, разглядывая раскинувшееся под крылом синее море, а затем бурую пустынную землю. Словно во сне, он сошел с самолета в Иерусалиме и взял такси.

Соломон открыл дверь почти сразу же. Майкл изум­ленно вытаращился на него: он рассчитывал увидеть Беллу.

— Вы не в тюрьме? — брякнул он невпопад. Соломон не ответил, лишь посторонился, приглашая его войти.

— Я... Я приехал, чтобы извиниться перед вами, — заикаясь, произнес Майкл. — У меня не идут из головы события той ночи. Вы застрелили его из-за меня, ведь так? Я втянул вас во все это, что бы вы там ни говорили о своих фантастических возможностях его остановить. У меня нет слов, чтобы...

Он репетировал свою речь сотни раз, будучи уверен, что ему придется говорить все это Белле, но чего он никак не мог предвидеть — так это реакции Соломона. Старый раввин повернулся на каблуках и зашагал в направлении своего кабинета. Майкл застыл на месте, пытаясь понять, собирается ли Соломон вернуться. Тот вернулся, и в руках его был тот же самый револьвер, из которого он застрелил Исмаила. Ствол был направлен на Майкла.

— Вы с ума сошли, — запротестовал Майкл. — Лучше просто дайте мне уйти.

Соломон покачал головой и взмахом ствола велел Майклу следовать за ним.

- Ну-ка зайди и сядь.

Майкл подчинился, чувствуя в желудке тошноту. Это был страх, но притом какой-то совершенно животный.

— Что вы делаете? — спросил Майкл, усевшись в кожаное кресло лицом к столу. Он понимал, что Соломон воспроизводит сцену их последней встречи. — Если это приносит вам какое-то извращенное удовлетворение...

В этот момент его лицо не было обращено, как тогда, к книжным полкам. Он смотрел теперь на стену, ту самую, которую Исмаил обрушил той ночью. Оттуда послышался нарастающий гул. Майкл сидел, вытянувшись в струнку, и, несмотря на все свое желание, был не в силах сдвинуть­ся с места.

— Дело не в удовлетворении, — невозмутимо сказал Соломон, отводя ствол в сторону. — Дело в учении. Ты чему-нибудь научился, как ты думаешь?

Прежде чем Майкл успел ответить, низкий гул пере­шел в грохот превращающейся в груду кирпичей и цемента стены. Удушливые клубы пыли заполнили комнату, и в проеме возникла темная фигура. Она была той же самой, тем же черным силуэтом на фоне той же темной улицы, освещенной далеким фонарем. На сей раз Майкл не оцепенел от страха, никакой яростный порыв не заставил его броситься на своего противника. Он лишь с непонят­ным отстраненным интересом наблюдал, как Исмаил взби­рается на кучу битого кирпича и входит в комнату.

Соломон повернулся и направил револьвер на Пророка, вращавшего из стороны в сторону головой, силясь их увидеть.

— Не вмешивайся! — закричал Пророк. — Ты понял?

— Думаю, он мог бы, — тихо сказал Соломон. Взгляд Исмаила резко дернулся в направлении источника этих слов. Майкл поднялся, готовый принять участие в разыгрывающейся сцене.

- Мне стрелять? — спросил Соломон. — Мы все еще можем сделать, по-твоему.

- Вы добились, чего хотели, реббе. Мне нужно учиться куда большему, чем я думал, — сказал Майкл... или только собирался сказать. В тот же миг дом разом погрузился во тьму, и последнее, что он слышал, это был звук падения револьвера, который Соломон с отвращением швырнул в сторону стены.

Глава восьмая

Колодец душ

Свет не вернулся, и Майкл подумал, что он, похоже, совершил очередное путешествие в никуда. Тьма была столь же кромешной, только на этот раз он гораздо спокойнее воспринимал происходящее, — дышать удава­лось и без посторонней помощи, а в воздухе не было пещерной влажности. Затем он осознал, что слышит во­круг себя шум, шум уличного движения, доносящийся сквозь запертое окно.

— Соломон? — позвал он.

Никто ему не ответил, но в тот же миг Майкл почув­ствовал, что не может сдвинуться с места. Его руки были связаны за спиной, и, хотя он не мог видеть своих ног, он понял, что они тоже связаны: он был привязан к стулу в какой-то комнате в классической позе киношной жертвы похищения.

— Сиди тихо, — услышал он позади себя повелитель­ный голос Соломона. Майкл попробовал, было повернуть голову, но видеть было нечего, как не было и света, при помощи которого вообще можно было бы видеть.

— Эй, освободите меня! — запротестовал он.

— Сиди тихо. Ты собираешься учиться или нет?

Голос Соломона звучал серьезно и жестко. Что бы ни представляла собой игра, в которую он был вовлечен, Майкл решил подчиниться ее правилам. Снаружи доноси­лись далекие сирены и автомобильные гудки. Даже не обладая особо искушенным слухом, он понял, что находит­ся в Америке, хотя совершенно не помнил обстоятельств своего сюда перемещения.

— То, что ты называешь обычной реальностью, дер­жится исключительно мыслями, — начал Соломон. — Чем более упорядочены мысли, тем более упорядочена реальность. Начинаешь ли ты понемногу это понимать?

Майкл слышал, как раввин, рассказывая, ходит вокруг своего кресла.

— Я говорю о повседневных мыслях — вовсе не о чем-то необычном или магическом. Иными словами, о твоих собственных мыслях.

Майкл кивнул.

— Твое сознание абсолютно неупорядоченно, хотя по обычным понятиям это вполне обычное явление. Мы за­метили, какой хаос создали все тебе подобные, но вмеши­ваться не стали. Нам не под силу войти в ваши головы и сделать там уборку. Как мы можем это сделать? Орди­нарное сознание подобно стальному бункеру, в котором, рикошетируя от стенок, носятся миллионы пуль. Даже если бы ты впустил меня туда, я в лучшем случае смог бы поймать пригоршню.

Майкл слушал, но сидеть в таком положении спокойно было выше его сил. Связанные руки и ноги причиняли массу неудобств, и подсознательная животная ярость зас­тавляла его сопротивляться этому насилию.

— Даже сейчас, — сказал Соломон, — тебе хочется бороться. Ты все еще не веришь, что я твой союзник во всем этом.

— Союзник?! — взорвался Майкл. — Да вы исковеркали мою жизнь до неузнаваемости.

— Нет, это ты исковеркал ее. Ты не отдаешь себе отчета в том, что делаешь, потому для тебя все движется медленно, и ты начинаешь винить в происходящем кого-то или что-то вне себя самого. Все, что мы сделали, — это вернули твое внимание куда следует.

— Хорошо, хорошо — перебил Майкл, не раз, убеж­давшийся в бесполезности спора с кем-либо из них. Через несколько секунд он почувствовал, как ему залепляют рот широкой липкой лентой. Это произошло так быстро, что он успел разве что издать приглушенный крик ярости. Он принялся отчаянно извиваться на стуле, пытаясь броситься на Соломона и, если удастся, схватить его одной из своих связанных рук.

— В тебе есть кое-что, что следовало бы из тебя вытащить. — Голос раввина звучал теперь прямо над его ухом. — И вытащить это сможешь только ты сам. Ты что-то там говорил о силе? Ты никогда не поймешь значение этого слова, если будешь прятаться за щитом страха и упорства. Понял?

«Ублюдок! Трус!» — пытался кричать Майкл сквозь свой кляп. С ужасающей ясностью он понял вдруг, что Соломон намеревается бросить его здесь.

— Ты поймешь, что есть твоя сила, когда перестанешь бороться, — сказал Соломон. — Именно борьба держит тебя в страхе, но ты-то думаешь как раз обратное. Давай-ка посмотрим, как далеко может завести тебя страх.

Майкл не слышал удаляющихся шагов, но в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь далеким уличным шумом. Он отчаянно ерзал на своем стуле и, пытаясь разорвать путы, державшие его запястья, в конце концов, опрокинулся и с грохотом повалился на пол. Он пытался звать Соломона, но его приглушенные хрипы не выходили за пределы комнаты. Тогда он решил прекратить борьбу. Шли часы, и, несмотря на скачущие галопом мысли, Майклу, вероятно, даже случилось уснуть. Следующее, что он заметил, был пятнистый желтый свет, пробивав­шийся сквозь задернутые тонкие шторы. Он повернул голову в направлении окна, приподняв ее на несколько дюймов от грязного ковра. Все детали окружающей обста­новки говорили о том, что он находится в ночлежке. Он посмотрел на обшарпанные обои в бурых потеках. Свет проходил сквозь единственное окно, грязное и разбитое. В комнате стоял тяжелый запах нищеты — сложная смесь мочи, прогорклого жира и дезинфекции.

Стало быть, по мнению всех, кроме него самого, ему следовало оказаться именно здесь.

Он встряхнул головой, как пьяный, пытаясь отогнать от себя открывшуюся картину. Все его тело, принужден­ное к единственному положению, наполнилось тупой болью. Почти инстинктивно он продолжал брыкаться, давая выход панике. Он, однако, не питал иллюзий насчет возможности высвободиться с помощью силы или, ска­жем, сверхъестественного волевого акта. Рядом с метал­лическим остовом койки он увидел запыленные часы, показывавшие десять утра.

Шло время, а в комнате все оставалось по-прежнему. До него доносился шум сливного бачка из общей ванной в конце коридора, пару раз рядом с дверью слышались тяжелые шаги. Майкл попытался стучать ногами о пол, чтобы привлечь чье-нибудь внимание. Похоже, это заве­дение было из числа тех, где, как он хорошо знал, полиция не удостаивает вниманием ничего, в том числе и трупы умерших от голода.

В течение следующего часа он предавался тому, что перебирал в уме всевозможные планы мщения. Его нена­висть естественным образом оказывалась, направлена на Исмаила, в меньшей степени — на Соломона. Он был бы вовсе не против увидеть их обоих держащими ответ за все то, что они с ним сделали, — вот только перед каким судом? Да и будет ли он жив, чтобы это увидеть? Понем­ногу жажда мести сошла у него на нет; единственным ее результатом явилось еще большее измождение. Он замер и вновь задремал.

Проснувшись, он не стал более тратить время и силы на безумства. Вместо этого он заставил свои мысли обра­титься к тому, о чем ему рассказывал Соломон: к силе. Что он видел с тех самых пор, как покинул медпункт, кроме устрашающих проявлений силы? Соломон, да и Рахиль, рассказывали ему о своих возможностях. Способ­ность к превращению материи, способность по собствен­ной прихоти создать и разрушить самое мироздание. Пре­одолевать время и пространство, а то и смерть, трансфор­мировать реальность... все те способности, которыми мифы, легенды и дешевые фантастические романы обычно наделяют богов.

«А теперь, <




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.