Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

ЧЕЛОВЕК ТАК УСТРОЕН: ЕСЛИ В НЕГО ВЫСТРЕЛИТЬ, ПОЛЬЕТСЯ КРОВЬ 4 страница



– Неужели вам было не жаль все это бросить? Ведь оставалось сделать буквально один шаг…

Мюу посмотрела в глаза Сумирэ, будто сама искала ответ на этот вопрос. Глубокий взгляд, устремленный прямо в душу. Как в заводи у берега захлебываются воды стремительного течения, на самом дне этих глаз, устремленных на Сумирэ, сталкивались, бурлили немые потоки. Только Время могло успокоить воды и вернуть все на круги своя.

– Простите меня за вопрос. Я зашла слишком далеко, – извинилась Сумирэ.

– Да нет, что ты. Просто мне все еще тяжело говорить об этом.

И они больше не возвращались к этой теме.

Мюу запрещала курить в офисе и вообще не выносила, когда рядом дымили. Поэтому вскоре после того, как Сумирэ начала работать у Мюу, она твердо решила завязать с этой привычкой. Но элегантно, в одночасье бросить курить не выходило – ведь до этого она выкуривала по две пачки «Мальборо» в день. Месяц спустя она была похожа на зверька, у которого отрубили пушистый хвост: душевное равновесие, которое и раньше никак не было ей свойственно, покинуло ее начисто. И конечно же – что вполне естественно – она стала названивать мне по ночам.

– Не могу ни о чем другом думать, только о сигаретах. Заснуть не могу, а если засыпаю, вижу кошмары. Да, еще беда – запоры чертовы замучили. Книг читать не могу, писать – тем более, не единой строчки.

– Когда бросают курить, всегда так. Какое‑то время – у кого‑то больше, у кого‑то меньше, – сказал я.

– Как это легко – рассуждать о других людях! – воскликнула Сумирэ. – Тем более тебе: сам‑то ни одной затяжки в жизни не сделал.

– Если ты не можешь вот «так легко рассуждать о других людях», это значит, что мир вокруг тебя превратился в очень мрачное и опасное место. Вспомни лучше про Иосифа Сталина – что он творил.

На том конце провода Сумирэ погрузилась в бесконечную паузу. Тяжкое молчание – словно души погибших на Восточном фронте принесли его с собой.

– Алло! – подал я голос.

Сумирэ наконец отозвалась.

– Нет, по правде говоря, я не могу писать не только из‑за того, что бросила курить. Конечно, и это причина, но не единственная. То есть, для меня это – как оправдание: «Я не могу писать, потому что мне нельзя курить, что ж, ничего не поделаешь». Так это выглядит.

– И поэтому ты злишься еще больше?

– Ну да, – вдруг послушно согласилась Сумирэ. Большая редкость. – И не только из‑за того, что не могу писать. Больше всего меня угнетает другое: раньше я твердо знала, что писательство, само по себе, – это мое, а сейчас я в этом не уверена. Тут попробовала перечитать то, что написала совсем недавно. – жутко неинтересно, и что хотела сказать, в чем главная мысль – самой непонятно. Как будто издалека замечаешь грязные носки, которые только что стянули с ног и небрежно швырнули на пол. Такая вот несвежая картина, похоже на подгнившие овощи. Как подумаю, сколько времени и энергии я сознательно угробила, чтобы все это написать, так жить тошно.

– В таких ситуациях ты решаешь, что было бы неплохо позвонить кому‑нибудь среди ночи, где‑то после трех, чтобы «символично» пробудить этого кого‑то от его мирного «знакового» сна.

Сумирэ спросила:

– Скажи, ты когда‑нибудь сомневаешься, задаешь себе вопрос: «Правильно ли то, что я делаю сейчас или нет?»

– Для меня существует как раз очень мало вещей, в которых я не сомневаюсь.

– Правда?

– Правда.

Сумирэ постукивала ногтями по передним зубам – цок‑цок‑цок, словно каблучки по ночной пустынной улице. Задумываясь о чем‑то, она так делала часто – одна из нескольких ее дурных привычек.

– Честно говоря, у меня таких сомнений раньше вовсе не было. Ну, конечно, я не настолько наивная дурочка, чтобы всегда быть уверенной в себе или собственном таланте. Хорошо понимаю: да, я еще не вполне сложившаяся, сырая личность и притом своенравная. Но чтобы когда‑нибудь сомневаться в том деле, которое выбрала, – такого не помню. Я верила, что, в общем‑то, двигаюсь правильно, пусть даже иногда и сбиваюсь с пути.

– Просто тебе раньше везло, – сказал я. – Только и всего. Это как долгий дождь сразу после посадки риса.

– Да, наверно.

Однако в последнее время уже все не так.

– Да. В последнее время уже все не так. Временами на меня находит такое чувство, будто все, что я делала до сих пор, было неправильно, и мне страшно. Будто кругом – ночь, мне снится яркий сон, я вдруг просыпаюсь и какое‑то время никак не могу понять, где же настоящая реальность. Вот такое чувство у меня сейчас. Понимаешь, о чем я?

– Думаю, что да, – ответил я.

– Наверно, никакого романа я уже не напишу. Последнее время часто об этом думаю. Что я такое? Всего лишь тупая девчонка, ничего не знающая о жизни. Такие вокруг кишмя кишат. К тому же – зацикленная на собственной персоне и мечтающая о чем‑то несбыточным. Вот что я такое. Нужно скорее захлопнуть крышку рояля и уйти со сцены. Пока не поздно.

– Захлопнуть крышку рояля?

– В переносном смысле.

Я переложил трубку из левой руки в правую.

– Видишь ли, одну вещь я точно знаю. У тебя такой уверенности нет, зато у меня есть. Когда‑нибудь ты напишешь прекрасный роман. Если прочесть то, что ты уже написала, это совершенно очевидно.

– Ты в самом деле так думаешь?

– Я всем сердцем так чувствую. Правда, – сказал я. – Разве в таких вещах я могу тебя обманывать? В твоих текстах есть много прекрасных, очень выразительных мест. Например, читая твое описание морского побережья в мае, я слышу ветер, чувствую запах моря, ощущаю нежное тепло солнца на своих руках. А когда ты пишешь о маленькой прокуренной комнате, в которой висит табачный дым, я на самом деле начинаю задыхаться от нехватки кислорода. Даже глаза режет. Так писать не каждому дано. В твоих строках есть жизнь, естественное течение, внутренняя сила. Твои слова как будто сами способны дышать и двигаться. Просто у тебя сейчас еще не выходит соединить одно с другим так хорошо, чтобы из этого получилось единое целое. Но это не повод взять и захлопнуть крышку рояля.

Сумирэ молчала секунд десять‑пятнадцать.

– Это ты стараешься так меня утешить, приободрить что ли?

– Я тебя не утешаю и не приободряю. То, что я говорю, – убедительный, мощный факт.

– Как река Молдау?

– Как река Молдау.

– Спасибо, – сказала Сумирэ.

– Не за что, – ответил я.

– Иногда с тобой бывает жутко приятно. Как Рождество, летние каникулы и новорожденный щенок сразу вместе.

В ответ я промямлил нечто невразумительное – так всегда, если меня хвалят.

– Меня одно только иногда беспокоит, – сказала Сумирэ. – Вот возьмешь ты и женишься на какой‑нибудь вполне достойной женщине, а меня совсем забудешь. И я не смогу тебе больше звонить, когда мне в голову взбредет, посреди ночи. Ведь так?

– Захочешь поговорить – позвонишь, когда светло.

– Нет, днем звонить неправильно. Ты ни‑че‑го не понимаешь.

– Это ты ни‑че‑го не понимаешь. Большинство человечества, когда светит солнце, работает, а ночью гасит свет и ложится спать, – возмутился я. Протест мой прозвучал так, как если бы кто‑то посреди тыквенного поля промурлыкал себе под нос нечто пасторальное.

– Недавно я прочла в газете, – совершенно проигнорировала мои слова Сумирэ, – что у лесбиянок от рождения одна косточка в ухе по форме абсолютно отличается от такой же у обычных женщин. Маленькая косточка, названия не помню, какое‑то мудреное. Выходит, что лесбийство – не приобретенная сексуальная ориентация, а генетическая особенность человека. Это открытие сделал американский врач. С чего он вдруг решил заняться такими исследованиями, ума не приложу, но как бы там ни было, после этой статьи я все время думаю о пустяковой косточке в ухе: интересно, а у меня она какой формы?

Я понятия не имел, что на это ответить, и потому промолчал. Словно плюхнули новую порцию масла на огромную сковороду – такой была эта не очень долгая пауза. Я спросил:

– Ты уверена, что испытываешь к Мюу половое влечение, да?

– На все сто процентов – да, – ответила Сумирэ. – Когда она появляется передо мной, эта косточка в ухе начинает легонько потрескивать. Как ветряные колокольчики из тонких ракушек. И я хочу, чтобы Мюу меня крепко обняла, а дальше – пусть все будет, как будет. Если это не половое влечение, тогда в моих жилах течет томатный сок.

– Хм… – изрек я. Что, интересно, я должен был ей сказать?

– Если задуматься с этой точки зрения о моей жизни, можно многое объяснить: почему меня не интересовал секс с мужчинами, почему я ничего не чувствовала, почему мне все время казалось, что я отличаюсь от других.

– Можно высказать собственное мнение? – спросил я.

– Конечно.

– Любая причина или логическое заключение, с помощью которой можешь невероятно легко все объяснить, – наверняка западня. Знаю по собственному опыту. Кто‑то сказал: «Лучше вовсе не объяснять того, что можно объяснить с помощью одной‑единственной книги». То есть я просто хочу сказать, чтобы ты не спешила так легко делать выводы.

– Я запомню, – сказала Сумирэ. И тут внезапно связь оборвалась.

Я представил, как она вешает трубку и выходит из телефонной будки. Стрелки часов показывали половину четвертого. Я пошел на кухню, выпил стакан воды, затем снова нырнул в постель и закрыл глаза. Сон все не шел. Я раздвинул занавески: белая луна, как умная сирота, молчаливо плыла по небу. Я понял, что вряд ли уже засну. Сварил крепкий кофе, придвинул стул поближе к окну, сел, съел несколько крекеров с сыром. Потом, читая книгу, стал дожидаться рассвета.

 

 

Пришло время рассказать немного и о себе.

Конечно, главный герой этой истории – Сумирэ, а вовсе не я. Но поскольку вы смотрите на Сумирэ моими глазами, узнаёте, что она была за человек, от меня, наверное, нелишне в какой‑то мере пояснить, кто же такой я сам.

Впрочем, я всегда испытываю легкое замешательство, когда приходится говорить о себе. Сбивает с толку классический парадокс самой постановки вопроса – «Что есть «я»?» Если представить, сколько всякой правды о себе я знаю, понятно, что нет на свете такого человека, который мог бы поведать обо мне больше, чем я сам. Но когда я рассказываю о себе, то как рассказчик, естественно, провожу ревизию себя как объекта рассказа (это происходит в силу самых разных соображений – жизненных ценностей, степени восприимчивости, моих способностей как наблюдателя). То есть я выбираю: о чем говорить, о чем нет, даю себе определения, и получается нечто, обструганное со всех сторон. Вот и спрашивается, сколько в таком «я» остается объективной правды от меня настоящего? Это очень меня волнует. Всегда волновало.

Однако я заметил: у большинства человечества такой вопрос не вызывает какого‑то особого страха или беспокойства. Когда выпадает шанс, люди откровенничают с поразительной легкостью. Говорят, например: «Я такой честный, прямой, у меня душа – нараспашку, до идиотизма доходит». Или же так: «Я легко раним, и мне поэтому непросто находить общий язык с людьми». А вот еще: «Я хорошо чувствую душу собеседника». Но сколько раз я видел, как этот «легкоранимый» человек от нечего делать, запросто причинял боль другим. А «прямодушный и открытый», сам того не замечая, пользовался самыми благовидными предлогами, только чтобы отстоять доводы, выгодные ему одному. Тот, кто «тонко чувствовал душу другого человека», попадался на откровенный подхалимаж и оказывался в дураках. Так что же на самом деле мы знаем о себе?

Чем больше я задумывался над этим вопросом, тем с большими оговорками мне хотелось рассказывать о себе – когда это приходилось делать, то есть. Гораздо сильнее меня интересовало то, что за пределами моего «я»: хотелось хоть чуточку глубже понять объективную сущность окружающего мира. Я размышлял над тем, какое место во мне занимают определенные обстоятельства, люди, а также старался обрести равновесие, прийти к гармоничному состоянию, «вобрав» их в себя, вместе с ними. Так, мне казалось, я смогу прийти к самому объективному – насколько это вообще возможно – пониманию своего «я».

Такая точка зрения (или «мировоззрение», если говорить масштабнее) вызрела во мне, когда я был подростком. Так же, как строитель, кладущий кирпич за кирпичом по туго натянутой бечевке, я выстроил в себе эту жизненную философию. Мне помогала не логика, а скорее – опыт. Не мышление, а практика. Но оказалось, что объяснить окружающим свой взгляд на вещи так, чтобы они тебя поняли, – совсем не простое дело: разные ситуации в жизни помогли мне это хорошо усвоить.

Скорее всего, именно из‑за этого случилось так, что с какого‑то момента в юности я начал проводить невидимую границу между собой и другими людьми. Кто бы ни был передо мной, я сохранял определенную дистанцию и отслеживал, как ведет себя другой человек, – лишь бы только он не смог ко мне приблизиться. Я не принимал за чистую монету все, что мне говорили. Моя душа могла захлебываться от чувств к этому миру, но их вызывали только книги и музыка. Что говорить – я был одиноким человеком.

Я родился и вырос в самой обыкновенной семье. Даже чересчур обыкновенной – настолько, что даже не знаю, с чего начать. Мой отец закончил факультет естественных наук местного государственного института и работал в НИИ при одной крупной компании, выпускающей продукты питания. Увлекался гольфом и каждое воскресенье отправлялся в клуб. Мать сочиняла танка и часто посещала всяческие поэтические собрания. Когда ее имя появлялось в разделе газеты, где печатались танка, некоторое время после этого у матери было хорошее настроение. Она с удовольствием занималась уборкой в доме, но не любила готовить. Моя сестра, старше меня на пять лет, ненавидела и то и другое, полагая, что эту работу должны выполнять другие люди, но только не она сама. Вот почему мне довольно рано пришлось встать к плите и готовить себе самому. Я купил кулинарную книгу и вскоре научился готовить практически все что угодно. Среди моих знакомых не было таких детей, кто бы сам себе готовил.

Я родился в Сугинами, но когда был совсем маленьким, мы переехали в Цуданума[19]– это в префектуре Тиба. Там и прошло мое детство. По соседству жили такие же семьи служащих, как наша. Моя сестра училась в школе исключительно хорошо – она просто не могла не быть лучше всех, такой у нее характер. Во всяком случае, она никогда не занималась каким‑нибудь бесполезным делом. Даже с нашей собакой ни разу не гуляла. Сестра окончила юридический факультет Токийского университета и на следующий год получила право работать адвокатом. Ее муж – очень деятельный консультант по вопросам управления. Они купили шикарную четырехкомнатную квартиру неподалеку от парка Ёёги[20]. Правда, внутри вечно все разбросано, в общем – хронический свинарник.

В отличие от сестры, у меня не было ни малейшего интереса к учебе. Впрочем, то место, которое я занимал в классе по успеваемости, меня тоже не сильно беспокоило. Я не хотел, чтобы родители меня грузили, поэтому ходил на занятия как бы из чувства долга, делал домашние задания и повторял пройденный материал, не слишком себя утруждая. В общем, тратил самый минимум усилий. После уроков шел в футбольную секцию, а вернувшись домой, валялся в постели и читал романы. И никаких дополнительных занятий после уроков, никаких домашних репетиторов. При всем том учился я вовсе не так уж плохо. Можно даже сказать, хорошо. Поэтому я рассудил, что если так удачно у меня все складывается, не нужно особо горбатиться перед экзаменами – уж в какой‑нибудь нормальный институт я поступлю. Как в конечном итоге и произошло.

Поступив в институт, я снял маленькую квартирку и зажил отдельно от родителей. Впрочем, не помню, чтобы у нас в семье вообще были какие‑нибудь задушевные беседы – даже когда мы еще жили все вместе в Цуданума. Я находился с ними под одной крышей, но что за люди были мои родители и сестра, к чему они стремились в жизни, я совершенно не мог понять. И они абсолютно не представляли, что я за человек и чего от жизни хочу. Впрочем, если об этом зашла речь, мне и самому было не слишком ясно, к чему же я все‑таки стремлюсь. Да, я невероятно любил читать, но не чувствовал в себе литературного таланта, чтобы набраться наглости и попробовать самому стать писателем. А выбрать стезю редактора или критика, на худой конец, я тоже не мог – уж слишком сильны были мои литературные пристрастия. Романы – моя подлинная личная радость – должны были тихонько лежать себе в укромном месте, которое никак не вязалось ни с учебой, ни с работой. Вот почему в институте я выбрал своей специальностью историю, а не литературу. Особого интереса к истории у меня не было, но, столкнувшись с ней «лицом к лицу», я обнаружил, что наука это весьма увлекательная. Впрочем, и такое открытие не заставило меня двигаться после института в аспирантуру (хотя, по правде сказать, мой научный руководитель, профессор, дал мне рекомендации для поступления) и посвятить свою жизнь исторической науке. Наверно, я больше любил читать книги и размышлять, так что в конечном счете ученого из меня не вышло. Одолжив несколько строк у Пушкина, из «Евгения Онегина», можно сказать, что я

 

…рыться не имел охоты

В хронологической пыли

Бытописания земли…

 

Да, так оно и было. Хотя из этого вовсе не следовало, что я горел желанием устроиться на работу в какую‑нибудь из бесчисленных компаний, и там, выживая в условиях нескончаемой жесточайшей конкуренции, шаг за шагом карабкаться по пирамиде общества высокоразвитого капитализма.

В конце концов методом исключения я выбрал профессию учителя. До школы было всего несколько станций на электричке. Оказалось, мой дядя служил как раз в комитете по образованию того городка, где находилась школа. Он‑то и предложил мне поработать учителем младших классов. Я не прошел полного курса по педагогике, и поначалу меня взяли на место внештатного преподавателя, однако довольно скоро я начал работать на правах настоящего учителя. Никогда раньше не думал, что буду учителем, но потом стал постепенно гордиться и любить эту профессию гораздо больше, чем мог предположить. Вернее даже будет сказать, что благодаря этим чувствам – глубокому уважению и любви к профессии учителя – я случайно открыл для себя и себя самого.

На уроках я пересказывал своим маленьким ученикам основные факты истории мира, жизнеописаний людей, объяснял значения слов, но в то же время все это – уже через детские глаза, через их сознание – опять возвращалось ко мне, и я сам учился заново. Все зависело от меня, от того, как я вел урок, но если мне сопутствовала удача, то все получалось, и собственная работа мне казалась удивительно свежей и глубокой. У меня даже сложились добрые отношения с учениками моего класса, с их мамами, с другими учителями – практически со всеми.

Но все мои глобальные сомнения в душе так и оставались со мной. Что есть «я»? Чего хочу от жизни? Куда по жизни иду?

Лучше всего я начинал разбираться в себе и отчетливо понимать, кто я есть на самом деле, когда мы встречались и болтали с Сумирэ. Я меньше говорил сам, но с интересом слушал ее. Она задавала мне разные вопросы, и я пытался на них как‑то отвечать. Если у меня не было ответа, Сумирэ сердилась, а если я говорил что‑то неубедительное, она просто выходила из себя. В этом смысле Сумирэ сильно отличалась от множества других людей. Когда она спрашивала меня о чем‑то, ей действительно искренне хотелось узнать мое мнение. Поэтому я старался отвечать ей как можно точнее и в наших беседах все больше раскрывался перед Сумирэ, а вместе с этим – и перед самим собой.

Встречаясь, мы говорили часами. О чем угодно. И никогда не уставали друг от друга – нам все было мало. Какие только мы темы ни обсуждали – книги, мир, природу, слова… В наших встречах‑разговорах было столько тепла и духовной близости, сколько и не снилось иным любовникам.

И я всегда думал: как было бы хорошо, если б мы действительно ими были. Я так хотел ощутить своей кожей тепло ее прикосновения. Додумывался даже до того, что мы женимся и живем вместе. Одна загвоздка – и я был уверен в этом почти на сто процентов: Сумирэ меня не любила, и как сексуальный партнер я ей тоже был неинтересен. Бывало, она приходила ко мне домой, мы засиживались за разговорами допоздна, и она оставалась ночевать у меня. Но в этом не было ни малейшего намека вообще ни на что. Просто часа в два‑три ночи Сумирэ, зевнув, забиралась в мою постель, зарывалась головой в подушку и мгновенно засыпала. Я же стелил себе на полу, ложился, но заснуть не мог: меня терзали всяческие сумасбродные фантазии, душевные метания, доходило до отвращения к себе, а временами я просто изнывал от желания, которое неминуемо меня накрывало. Так и лежал без сна, ожидая, когда за окном начнет светать.

Конечно, нелегко было принять тот факт, что Сумирэ почти (или же совсем) не испытывала интереса ко мне как к мужчине. Часто, когда мы встречались, мне бывало по‑настоящему больно – будто в меня воткнули острый кинжал. И все же, сколько бы мук я ни перенес из‑за Сумирэ, часы, проведенные с ней, были самыми драгоценными в моей жизни. Рядом с ней я даже забывал, пусть на время, о своем одиночестве – главном «undertone», «подтексте» моего существования. Сумирэ на порядок расширила внешние границы моего мира, дала мне возможность дышать полной грудью. И никто другой – только она одна могла это сделать.

Чтобы облегчить себе страдания и не сорваться, я спал с другими женщинами. Мне казалось, так я смогу общаться с Сумирэ, не изнывая от желания. Нельзя сказать, чтобы я пользовался успехом у женщин – в общепринятом смысле этого выражения. Я не «излучал» какого‑то особого мужского обаяния, да и особыми талантами в сексе тоже не отличался. Но все‑таки имелась определенная категория женщин, которые (по какой причине – совершенно непонятно) всякими намеками давали мне понять, что я им интересен, и сами шли на сближение. В конце концов мы оказывались в постели. Для этого не требовалось ничего особого: просто дать ситуации развиваться своим ходом – и всё. В один прекрасный день я сделал это открытие. Никакими сердечными чувствами тут и не пахло, но, по крайней мере, было по‑своему приятно.

Я перед Сумирэ не делал особой тайны из своих отношений с другими женщинами. Она не знала всего до мельчайших подробностей, но в целом имела представление о моих личных делах. Впрочем, мои истории не слишком ее заботили. Общим в этих связях, пожалуй, было одно – я все время натыкался на проблемы: как правило, мои женщины были старше, у кого‑то муж, у кого‑то жених или постоянный любовник. Самый последний роман случился с матерью одного из моих учеников. Я встречался с нею тайком, всего раза два в месяц.

– Когда‑нибудь тебе это выйдет боком, – предупредила меня Сумирэ лишь однажды.

– Наверно, да, – согласился я, но ничего с этим поделать не мог.

Как‑то в начале июля, субботним днем мы всем классом – я и тридцать пять моих учеников – отправились в Окутама[21]в поход по горам. Всё, как обычно, началось веселой суматохой и закончилось хаосом и неразберихой. Уже на вершине горы обнаружилось, что двое забыли положить в рюкзаки свои бэнто[22]. Разумеется, никаких магазинов поблизости не было. Пришлось разделить между ними походный обед, который мне выдали в школе, – порцию норимаки[23]. Так я остался без еды. Кто‑то угостил меня кусочком молочного шоколада, и больше в тот день я ничего не ел. Потом одна девочка сказала, что устала и больше не может идти, и весь обратный путь с горы мне пришлось тащить ее на спине. Двое мальчиков как бы в шутку затеяли какую‑то возню, один толкнул другого, тот упал и ушибся головой о камень. В результате – легкое сотрясение мозга и очень сильное кровотечение из носа. На самом деле ничего особо ужасного с ним не случилось, но выглядел он так, словно чудом выжил в зверской бойне – вся рубашка в крови.

В общем, я вернулся домой чудовищно уставшим и напоминал себе старую железнодорожную шпалу. Я принял ванну, выпил чего‑то холодного, без единой мысли в голове лег в кровать, погасил свет и тут же крепко заснул. Через какое‑то время раздался звонок – Сумирэ. Я посмотрел на часы в изголовье и понял, что спал всего час с небольшим. Но ворчать не стал: просто не мог. Бывают и такие дни в жизни.

– Слушай, завтра днем можешь со мной встретиться? – спросила она.

В шесть у меня дома будет женщина. Приедет на красной «тойоте‑селике», оставит ее на стоянке чуть дальше по улице, поднимется и позвонит мне в дверь.

– Если до четырех, то смогу, – коротко ответил я.

На Сумирэ была белая блузка без рукавов, темно‑синяя мини‑юбка и небольшие солнечные очки. Никаких украшений – одна пластмассовая заколка в волосах. Все вместе очень просто. Совсем чуть‑чуть косметики. Сумирэ выглядела почти такой, как и всегда. И все же я почему‑то не сразу узнал ее. Мы не виделись чуть меньше трех недель, но девушка, сидевшая за столом напротив, принадлежала к совершенно иному миру. Без лишних эпитетов – Сумирэ стала просто очень красивой. Словно расцвела изнутри.

Я заказал маленькую кружку бочкового пива, Сумирэ – виноградный сок.

– В последнее время тебя просто не узнать, – сказал я.

– Такой период, наверно, – потягивая сок из трубочки, ответила она без особого интереса, будто мои слова были вообще про кого‑то другого.

– Такой период? – переспросил я.

– Да. Что‑то типа запоздалого полового созревания. Бывает, утром проснусь, посмотрю в зеркало и вижу не себя, а совершенно незнакомого человека. Того и гляди, отстану от себя, как от поезда.

– Ну и пусть это другое твое «я» идет где‑то впереди, что с того? – спросил я.

– Да?.. Интересно, а куда мне деваться такой – потерявшей саму себя?

– Ну если это проблема на два‑три дня, можешь пожить у меня. Милости прошу. Даже если это будешь ты, которую ты же сама и бросила.

Сумирэ рассмеялась.

– Я же серьезно, – сказала она. – Интересно, куда все‑таки меня несет?

– Не знаю. Но смотри: ты бросила курить, аккуратно одеваешься, даже носки уже парные, говоришь по‑итальянски. Научилась правильно выбирать вино, разбираешься в компьютере, по крайней мере, ночью спишь, а просыпаешься утром… Куда‑нибудь тебя определенно вынесет.

– Но я по‑прежнему ни строчки не написала.

– Во всем есть как хорошие, так и плохие стороны.

Сумирэ скривила губу.

– Ты не считаешь, что это своего рода отступничество?

– «Отступничество»? – Я не сразу понял, что за слово она произнесла.

– Ну да. Когда отступаешься от своего мнения, от убеждений.

– Ты вообще о чем? О том, что работаешь, имеешь опрятный вид и больше не пишешь своих романов?

– Да.

Я покачал головой.

– Раньше ты хотела писать, вот и писала. А сейчас больше не хочешь. Кто сказал, что ты обязана это делать? Бросила писать. Что, от этого какая‑то деревня сгорела дотла? Корабль пошел ко дну? Приливы перепутались с отливами? Или, может, революция грянула на пять лет позже? Думаю, никто не назвал бы твою нынешнюю жизнь «отступничеством».

– А ты сам как бы ее назвал?

Я снова покачал головой.

– Возможно, проблема в самом слове – «отступничество». Ведь его сейчас никто не использует. Какое‑то старомодное, что ли. В общем, вышло из употребления. Может, где‑то и сохранились общины, коммуны, где люди еще так говорят. Я точно не знаю. Зато наверняка знаю одно: не хочешь писать – не пиши. Ты не обязана это делать.

– Коммуны… Те, что Ленин изобрел, что ли?

– Ленин изобрел колхозы. Вот этих, наверное, ни одного не осталось.

Немного подумав, Сумирэ продолжила:

– Это неверно, что я не хочу писать. Нет, я хочу, но у меня ничего не выходит. Сижу за столом, а в голове – пустота. Хоть бы обрывок мысли, кусочек сцены, какое‑нибудь слово – вообще ничего. Еще совсем недавно меня просто распирало: столько всего было, о чем хотелось написать. Что вообще со мной произошло?

– Ты это меня спрашиваешь?

Сумирэ кивнула. Я глотнул холодного пива и попробовал привести мысли в порядок.

– Скорее всего, ты сейчас пытаешься найти себе место в рамках нового литературного произведения. И пока ты в поиске, тебе незачем выражать свое состояние на бумаге. Наверняка это так. Или же тебе просто не до этого.

– Ничего не поняла, чего ты мне тут наговорил. Скажи лучше, ты что – мысленно переносишь себя внутрь какого‑нибудь произведения?

– Думаю, большинство людей на Земле так делает. Конечно, и я тоже. Если вспомнить, как устроен автомобиль, это похоже на трансмиссию. Человеку нужна такая трансмиссия между ним и жестокой реальностью. Когда внешний мир наваливается на тебя всей своей мощью, ты меняешь положение шестеренок в коробке передач – просто переключаешь скорость, чтобы принять этот удар легко. Так живые существа оберегают свою хрупкую оболочку. Понимаешь, о чем я?

Сумирэ слегка кивнула.

– В общих чертах. Значит, я еще не готова вписаться в рамки нового литературного произведения? Ты это хотел сказать?

– Ты сама пока точно не знаешь, что это за произведение. Вот в чем самая большая проблема. Сюжета нет, стиль пока не определен. У тебя есть только имена главных героев. И все же это новое произведение на самом деле полностью изменит тебя как человека. А пройдет еще немного времени, и, скорее всего, оно начнет работать на тебя, возьмет под свою защиту, и, наверное, совершенно иной, новый мир откроется перед тобой. Но пока еще не время. И естественно, на этом пути тебя подстерегает опасность.




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.