Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

XXXII. О Грехе и о Потере Фигового Листа



* * *

МИРДАД: Вы говорили о грехе и хотели бы узнать, как Человек стал грешником.

Вы заявили, и не безосновательно, что если Человек — этот образ и подобие Бога, грешник, то тогда сам Бог должен быть источником Греха. Здесь кроется опасная ловушка, и я не хотел бы, мои спутники, чтобы вы в нее попались. Поэтому я хотел бы удалить ее с вашего пути, дабы и вы могли удалить ее с пути других людей.

В Боге греха нет, разве что назвать грехом то, что Солнце дает свой свет свече. Нет греха и в Человеке, разве что назвать грехом то, что свеча сгорает в Солнце и тем самым сливается с Ним.

Но грешна та свеча, которая отказывается давать свет, а когда к ее фитилю подносится спичка, проклинает и спичку, и руку, что ее поднесла. Грешна и та свеча, которая стыдится сгореть в Солнце, а поэтому отгораживает себя от Солнца.

Человек грешен не своим неподчинением Закону, а скорее тем, что скрывает свое незнание Закона.

Да, грех заключен именно в фиговом листочке.

Разве вы не читали историю падения Человека, столь наивную и немногословную, но такую тонкую и возвышенную для понимания? Разве вы не читали, что Человек, выйдя из сердца Бога, был подобен Богу-младенцу, пассивен, инертен, неспособен к творчеству? Хотя он и обладал всеми божественными атрибутами, подобно всем младенцам, он не мог еще знать о своих бесконечных возможностях и талантах, а еще меньше мог применять их.

Человек в саду Эдема напоминал одинокое зерно, заключенное в прекрасный флакон. Но зерно во флаконе так и осталось бы зерном. Это чудо так никогда не было бы распечатано и не явлено жизни и свету, если бы не было перенесено в почву, соответствующую его натуре, но тем самым его прекрасная кожица была разорвана.

Но для Человека не существовало подходящей почвы, чтобы укорениться в ней и пустить отростки.

Он не мог увидеть отражения своего лица в лице близкого. Его человеческое ухо не могло нигде услышать человеческого голоса. Если он и слышал человеческий голос, то только собственное эхо, но не тот голос, что издает человеческое горло. Его сердце билось в абсолютном одиночестве.

Один, абсолютно один, оказался Человек посреди мира, разбитого на пары и хорошо приспособленного к жизни. Он был чужд даже самому себе. У него не было дела, чтобы им заняться, не было пути, которому он мог бы следовать. Эдем для него оказался тем же самым, что колыбель для ребенка — состоянием пассивного блаженства, хорошо устроенным инкубатором.

Оба дерева — древо познания Добра и Зла и древо Жизни — оказались в пределах его досягаемости. И все же он не хотел даже руки протянуть, чтобы отведать вкуса их плодов. Ибо его вкус и его воля, как и его мышление и желания, как сама его жизнь, были плотно укутаны в нем самом и дожидались того, чтобы их аккуратно, не торопясь, раскутали. Поэтому-то он и породил, прежде всего, из себя то, что могло ему помочь — руку, которая помогла бы ему распутать множество пеленок, в которые он был завернут.

А где еще он мог бы получить помощь, как не от себя самого, ведь он был способен оказать любую помощь благодаря своим многочисленным божественным качествам? И это очень многозначительно.

Ведь Ева — это не новый прах или новое дыхание. Она — тот самый прах, то самое дыхание, что принадлежали Адаму — кость от кости, плоть от плоти. На сцене не появилось никакого нового создания, все тот же единый Адам раздвоился, превратившись в Адама-мужчину и Адама-женщину.

Таким образом, одинокое, нигде не отражавшееся лицо, обрело спутника и зеркало. Имя его, не улавливаемое до этого ни одним человеческим ухом, стало звенеть и раздаваться то тише, то громче в аллеях Эдема. Сердце, чье одинокое биение глохло в одинокой груди, начало осознавать свой пульс и слышать биение сердца спутника в груди спутника.

Таким образом, сталь, которая не могла породить ни одной искры, обрела себе кремень, и искры теперь посыпались дождем. Таким образом, незажженная свеча засветилась теперь сразу с обоих концов.

Эта свеча едина, воск — тот же самый, свет — тот же, хотя и исходит по видимости от противоположных концов. Так зерно из флакона обрело почву, в которой оно могло бы прорасти и развернуть подобно листьям все свои таинства.

Так неосознанно Единство породило из себя Двойственность, чтобы с помощью трения и противостояния Двойственности оно смогло бы осознать свое единство. А в нем осознать также и Человека, истинное подобие и образ Бога. Ибо Бог — Первичное Сознание — проецирует из Себя Слово. А пара — Слово и Сознание — объединяются в Святом Понимании.

Поэтому Двойственность — не наказание, а процесс, коренящийся в природе Единства, и необходимый для расцвета его божественности. Думать иначе — значит думать, как дети! Как это по-детски, верить, будто такой величественный процесс может быть завершен за какие-то шестьдесят или семьдесят лет, или даже за шестьдесят миллионов лет!

Разве это пустяк — стать богом?

Неужели Бог — такой жестокий и мелочный наставник, что, имея в запасе целую вечность, Он мог предоставить Человеку всего какие-то шестьдесят лет, чтобы воссоединить себя, заново обрести Эдем, полностью осознать свою божественность и свое единство с Богом?

Долог путь Двойственности. Глупы те, кто пытаются исчислить его календарем. Даже движением звезд не измерить вечности.

Когда Адам, столь пассивный, инертный и неспособный к творчеству, обрел двойственность, он сразу же стал активным, деятельным, стал способен к творчеству и саморазмножению.

Что же совершил Адам самое первое, как только стал двойственным? Он съел плод с дерева познания Добра и Зла, чтобы весь его мир стал таким же двойственным, как и он сам. Вещи больше не могли оставаться такими, как были, невинными и безразличными. Они распались на два противоположных лагеря, тогда как до того они составляли один.

И разве не был голос змия, который соблазнил Еву отведать плоды Добра и Зла, глубинным голосом активной, но все еще неизведанной Двойственности, стремящейся к тому, чтобы действовать и быть воспринятой?

То, что именно Ева первой услыхала этот голос и подчинилась ему, совсем не удивительно. Ибо Ева была как бы оселком и пробным камнем, инструментом, на котором должны были проявиться скрытые способности ее напарника.

Неужели вы никогда не застывали в очаровании, увидав внутренним взором эту первую Женщину из первой человеческой истории, крадущуюся по Эдему среди деревьев? Ее нервы напряжены до предела, сердце трепещет в груди, как птица в клетке, ее глаза шарят вокруг, в поиске того, на чем можно было бы остановиться и исследовать, рот ее влажен, руки дрожат, когда она дотрагивается до вожделенного плода. Неужели у вас никогда не перехватывало дыхание в тот момент, когда она срывает плод и вонзает зубы в его нежную мякоть, дабы почувствовать на мгновение его сладость, которая сразу же превращается в горечь, никогда уже не оставляющую ни ее саму, ни всех ее потомков?

Неужели вам никогда не хотелось всем сердцем, чтобы Бог появился бы внезапно и предотвратил этот нечестивый и дерзкий поступок Евы прямо в тот момент, когда она уже готова свершить свое безрассудство, а не после него, как об этом рассказывается в истории? А по свершении ее проступка, неужели вам не хотелось, чтобы Адам проявил достаточно мудрости и самостоятельности, чтобы отказаться стать ее соучастником?

Но Бог не вмешался, и Адам не отказался. Ибо Бог не хотел бы иметь свое подобие совсем не похожим на него. Его воля и Его план заключались в том, чтобы Человек прошел длительным путем Двойственности, дабы в нем расцвели его собственный план и его собственная воля, дабы он восстановил затем свое единство с помощью Понимания. Поэтому и Адам, даже если бы и захотел, не мог отказаться от плода, поднесенного ему женой. Ему просто надлежало съесть этот плод, если жена его уже съела, а эти двое являлись единой плотью, и каждый отзывался на действия другого.

Гневался ли и негодовал ли Бог, когда Человек съел плоды Добра и Зла? Он запрещал. Ибо Он знал, что Человек не сможет не съесть их, и Он хотел, чтобы Человек съел их, но Он хотел также, чтобы тот вначале узнал о последствиях такого акта, чтобы у того был запас необходимых жизненных сил, чтобы встретить эти последствия. И у Человека оказался необходимый запас сил. И Человек съел плод. И Человек встретил последствия.

А последствием была Смерть. Ибо Человек, став активно двойственным согласно воле Бога, одновременно умер для пассивного единства. Поэтому и Смерть — это не наказание, а фаза существования в мире Двойственности. Ибо Двойственность имеет такую природу, что все делает двойственным и заставляет все порождать свои тени. Как Адам породил свою тень в Еве, так и оба они породили тень своей жизни, называемую Смертью. Но Адам и Ева, хотя и в сопровождении тени Смерти, продолжают обладать и жизнью без тени в жизни Бога.

В Двойственности неизбежно трение. Это трение порождает иллюзию, будто существуют пары противоположностей, стремящиеся к взаимному уничтожению. Но на самом деле, кажущиеся противоположности дополняют друг друга, удовлетворяют друг друга и рука об руку работают для достижения одного и того же результата — совершенного мира, единства и равновесия Святого Понимания. Иллюзия коренится в чувствах, и будет существовать до тех пор, пока существуют чувства.

Поэтому-то Адам и ответил Богу именно таким образом, когда Бог призвал его уже после того, как глаза его раскрылись: ”Голос Твой услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся”. И еще: ”Жена, которую ты дал мне, она дала мне от дерева, и я ел”.

Но Ева не была кем-то другим, а плоть от плоти Адама, кость от кости его. И все же присмотримся внимательней к этому новорожденному Я Адама, которое после того, как его глаза раскрылись, стало видеть себя как что-то отличающееся от других, оторванное и независимое от Евы, от Бога и от всех творений Бога.

Это Я было иллюзорно. Это была иллюзия, рожденная вновь открытыми глазами личности, отсоединенной от Бога. В нем нет ни субстанции, ни реальности. Оно было рождено для того, чтобы через его смерть Человек мог бы придти к познанию своего истинного Я, которое есть Я Бога. Оно испарится, когда внешний взгляд померкнет, а внутренний взор засияет. И хотя оно препятствует Адаму, оно одновременно весьма интригует его ум и увлекает воображение. Заиметь Я, которое Человек может назвать полностью своим, оказалось для него слишком лестным и соблазнительным, для него, у которого не было сознания никакого Я.

Поэтому Адам соблазнился и увлекся своим иллюзорным Я. И, хотя он стыдился его из-за его явной нереальности, из-за его наготы, все же не захотел порвать с ним. Наоборот, он предался ему всем сердцем и всем новорожденным умом. И он собрал фиговые листья и сделал из них что-то вроде фартучка, чтобы прикрыть свою обнаженную личность, чтобы сохранить ее исключительно для себя, укрыть ее от всепроницающего взгляда Бога.

Так и случилось, что Эдем, это состояние блаженной непорочности, неосознаваемого единства в себе, пал именно от фигового листка, когда Человек надел его на себя. И пролег между ним и Древом Жизни огненный меч.

Человек покинул Эдем через двойные врата Добра и Зла. А войдет в него через единые врата Понимания. Он ушел, повернувшись спиной к Древу Жизни. Вернется же он, обратившись к нему лицом. Он пустился в долгое и многотрудное путешествие, устыдившись своей наготы, прикрыв аккуратно свой срам. Он достигнет конца пути, обнажив свою чистоту, с сердцем, радостным от собственной неприкрытости.

Но это не наступит до тех пор, пока Человек не освободится от Греха самим Грехом. Ибо Грех докажет свою несостоятельность. И в чем же Грех заключается, как не в фартучке из фигового листка?

Да, Грех не является ничем иным. Грех — это барьер, который Человек сам воздвиг между собой и Богом, между своим преходящим Я и Его вечно пребывающим Я.

И поначалу состоящий из подобранных листьев, этот барьер постепенно превратился в настоящий бастион. Ибо, как только Человек отбросил от себя райскую невинность, он только и делал, что в тяжких трудах собирал все больше и больше листьев и шил себе все новые и новые одежды.

Ленивые удовлетворяются тем, что штопают свои одежды лоскутьями, которые выбрасывают их более трудолюбивые соседи. Но каждая заплатка на одеждах Греха — сама есть грех. Ибо она стремится продлить то состояние стыда, который Человек впервые ощутил в раю, это очень острое чувство своей отделенности от Бога.

Делает ли Человек хоть что-нибудь, чтобы преодолеть свой стыд? Увы! Все его усилия — это один позор, нагроможденный на другой, одно облачение, натягиваемое поверх другого.

Что такое наука и искусство Человека, как не фиговые листки?

Его империи, нации, расовая сегрегация, религиозные войны, разве это не культ поклонения фиговому листку?

Все его понятия о том, что такое хорошо, а что такое плохо, его гордость и унижение, его справедливость и бесчестие, его бесчисленные социальные учения и соглашения, разве это не фиговые листки?

Его стремление оценить неоценимое, измерить неизмеримое, ограничить стандартом то, что вообще не поддается стандартизации, что это такое, как не попытка заштопать штопанные-перештопанные подштанники?

Его жажда удовольствий, чреватых болью; стремление к богатству, оборачивающееся нищетой; его жажда главенствовать, подавляя, возвышаться, умаляя; разве все это не является множеством фартучков из фиговых листочков?

В своем неудержимом стремлении прикрыть наготу, Человек на протяжении веков так плотно закутал всего себя, так тесно, что уже не в состоянии разобраться, где кончается одежда, а где начинается кожа. Он уже почти задохнулся. И Человек начинает мечтать, как бы освободиться от своей такой толстой шкуры. В своем ослеплении Человек совершает массу вещей, чтобы только облегчить груз, давящий на него. Не делает он только единственной, поистине необходимой для этого, вещи — никак не отшвырнет весь этот груз вообще. Он мог бы освободиться от всего, налипшего на его кожу, если бы ухватил это покрепче и рванул изо всех сил. Он бы так вновь обнажился, и при этом остался бы полностью одетым.

Время, чтобы обнажиться вновь, приблизилось. Я и пришел, чтобы помочь вам сбросить ваши излишние покровы — ваши фартучки из фиговых листьев — дабы вы потом помогли в этом всем стремящимся в мире. Я только указываю путь. Но каждый должен будет разоблачаться сам, и попытка эта будет болезненной.

Не ждите, что какое-то чудо освободит вас от самих себя. Но не бойтесь и боли, ибо обнаженное Понимание превратит вашу боль в радость вечного экстаза.

И если бы вы тогда столкнулись с собой в обнаженном Понимании, и если Бог позвал бы вас, спросив: ”Где же ты?”, вы не почувствовали бы стыда, вы не испугались бы, и не стали прятаться от Бога. Скорее, вы бы встали спокойно и неколебимо, несвязанные и божественно безмятежные, и ответили Богу:

* * *

“Взгляни на нас, Бог, — на наши души, наши существа, на само наше Я. В стыде, страхе и боли прошли мы долгий, тернистый и мучительный путь Добра и Зла, который Ты указал нам на заре Времен. Стопы наши направляла Великая Ностальгия, а Вера укрепляла наши сердца, а теперь Понимание сняло с нас груз, исцелило раны, и вернуло нас назад, к твоему святому присутствию, свободному от Добра и Зла, Жизни и Смерти. Свободному от всех иллюзий Двойственности, свободному от всех Я, за исключением единственного Твоего всепроникающего Я. Мы стоим пред Тобой безо всяких фиговых листков, чтобы прикрыть свою наготу, стоим бесстрашные, просветленные, нам нечего стыдиться. Смотри, мы воссоединились. Смотри, мы преодолели”.

И Бог заключит вас в Свои объятия со всей бесконечной Любовью, и поведет прямо к Его Древу Жизни.

Так я учил Ноя.

Так учу вас.

* * *

Наронда: Все это было сказано Учителем около жаровни.

* * *




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.