Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Относительность оппозиций в романе Г. Гессе «Степной волк». Романтическая ирония и восточная мудрость в романе



 

Образ Гарри Галлера (см. билеты выше). Главное: раздвоенность – бинарность мышления европейского человека. Тип европейского интеллектуала.

 

Дихотомия волк – человек:

В: чувство – ч: мысль

В: иррациональное, ч: рациональное,

В: бесконечное, ч: конечное

В: жизнь, ч: смерть

В: правда, ч: ложь

В: свобода, ч: зависимость

В: природа, ч: культура

В: сила, ч: слабость

 

Дихотомия классика – джаз:

К: гармония, д: хоас

К: ритм, д: синкопа

К: записывается, д: невозможно записать

К: симметрия, д: ассиметрия

К: рацио, д: иррациональность

К: культура, д: природа

К: бесконечное («бессмертные»), д: конечное.

 

Относительность заключается в том, что «волк» в Гарри Галлере отдает предпочтение классике, а не джазу. Гарри состоит не из двух натур, а из сотен, из тысяч. Его жизнь (как жизнь каждого человека) вершится не между двумя только полюсами, такими, как инстинкт и Дух или святой и развратник, она вершится между несметными тысячами полярных противоположностей.

 

Объединение противоположностей: + и - , черного и белого, рацион. и чувства, идеал за пределами. В восточной философии люб. чел. отказавшись от себя, растворившись в других. Гармонию можно достичь перестав делить мир на черное и белое и т.д, нужно научится получать удовольствие.

Гермина была вне Гарри, поэтому он убивает ее.

Двойственные фигуры: Гарри- волк, Гермина- мудрец.

Фантастика и реальность сливаются. Галлер убивает Гермину — не то блудницу, не то свою музу, встречает великого Моцарта, который раскрывает ему смысл жизни — её не надо воспринимать слишком серьезно: «Вы должны жить и должны научиться смеяться… должны научиться слушать проклятую радиомузыку жизни… и смеяться над её суматошностью». Юмор необходим в этом мире — он должен удержать от отчаяния, помочь сохранить рассудок и веру в человека. Затем Моцарт превращается в Пабло, и тот убеждает героя, что жизнь тождественна игре, правила которой надо строго соблюдать. Герой утешается тем, что когда-нибудь сможет сыграть еще раз.

Важно: ирония – это осознающий сам себя отрыв от объективности (Гегель).

 

Восточная мудрость в романе:

 

Главный герой считает, что у него есть две стороны – человеческая и волчья. Человеческая тянет его к теплу и уюту, а волчья – подальше от людей. Но ему попадает под руку брошюра, в которой говорится, что такое положение вещей – упрощение, что на самом деле, в человеке не одна и не две стороны (как говориться в книге – души), а бесчисленное множество. И настоящей мудростью будет суметь ощутить одновременное присутствие всех этих сущностей и осознать, что это и есть ты. Это вполне согласовывается с буддистскими понятиями об отсутствием единой души.

Буддисты считают, что такого понятия, как «Я» не существует.

 

Важные цитаты:

Диалог с Герминой:

«Время и мир, деньги и власть, принадлежат мелким людишкам. Настоящим людям не принадлежит ничего, кроме вечности».

«Больше ничего?»

«Вечность»

«Ты имеешь ввиду имя, славу в веках.?»

«Нет, Степной Волк, не славу. Разве это имеет значение. Или ты думаешь, что все настоящие люди были знамениты и известны потомкам?»

«Нет, это не слава. Слава существует только для учителей. Это то, что я называю «вечность». Верующие люди называют это царствием божием. Для себя же я говорю: все мы, кто задает слишком много вопросов и так серьезны – не смогли бы жить, если бы не было иного воздуха снаружи, чем тот, которым мы дышим здесь, если бы за временем ни пряталась бы вечность, это царство истины.

 

Встреча с Моцартом:

«Моцарт!» — подумал я и вызвал этим словом, как заклинаньем, самые любимые и самые высокие образы моей внутренней жизни.

Тут позади меня раздался смех, звонкий и холодный как лед, смех, рожденный неведомым человеку потусторонним миром выстраданного, потусторонним миром божественного юмора. Я обернулся, оледененный и осчастливленный этим смехом, и тут показался Моцарт, прошел, смеясь, мимо меня, спокойно направился к одной из дверей, что вели в ложи, отворил ее и вошел внутрь, и я устремился за ним, богом моей юности, пожизненным пределом моей любви и моего поклоненья. Музыка зазвучала опять. Моцарт стоял у барьера ложи, театра не было видно, безграничное пространство наполнял мрак.

— Видите, — сказал Моцарт, — можно обойтись и без саксофона. Хотя я, конечно, не хочу обижать этот замечательный инструмент.

— Где мы? — спросил я.

— Мы в последнем акте «Дон-Жуана», Лепорелло уже на коленях. Превосходная сцена, да и музыка ничего, право. Хоть в ней еще и много очень человеческого, но все-таки уже чувствуется потустороннее, чувствуется этот смех — разве нет?

— Это последняя великая музыка, которая была написана, — сказал я торжественно, как какой-нибудь школьный учитель. — Конечно, потом был еще Шуберт, был еще Гуго Вольф, и бедного прекрасного Шопена тоже забывать я не должен. Вы морщите лоб, маэстро, — о да, ведь есть еще и Бетховен, он тоже чудесен. Но во всем этом, как оно ни прекрасно, есть уже какая-то отрывочность, какое-то разложенье, произведений такой совершенной цельности человек со времен «Дон-Жуана» уже не создавал.

— Не напрягайтесь, — засмеялся Моцарт, засмеялся со страшным сарказмом. — Вы ведь, наверно, сами музыкант? Ну так вот, я бросил это занятие, я ушел на покой. Лишь забавы ради я иногда еще поглядываю на эту возню.

Он поднял руки, словно бы дирижируя, и где-то взошла не то луна, не то какое-то другое бледное светило, я смотрел поверх барьера в безмерные глубины пространства, там плыли туманы и облака, неясно вырисовывались горы и взморья, под нами простиралась бескрайняя, похожая на пустыню равнина. На этой равнине мы увидели какого-то старого длиннобородого господина почтенного вида, который с печальным лицом возглавлял огромное шествие: за ним следовало несколько десятков тысяч мужчин, одетых в черное. Вид у него был огорченный и безнадежный, и Моцарт сказал:

— Видите, это Брамс. Он стремится к освобожденью, но время еще терпит.

Я узнал, что черные тысячи — это все исполнители тех голосов и нот, которые, с божественной точки зренья, были лишними в его партитурах.

— Слишком густая оркестровка, растрачено слишком много материала, — покачал головой Моцарт.

Об иронии:

«Вы находитесь сейчас в школе юмора, вы должны научиться смеяться. Ну, а всякий высокий юмор начинается с того, что перестаешь принимать всерьез собственную персону.»

«Юмор всегда юмор висельника, и в случае надобности вы научитесь юмору именно на виселице»


[1] Шлегель Ф. Фрагменты // Берковский. Н. Я. Литературная теория немецкого романтизма. Документы. Л., 1934.

[2] Жирмунский В. Немецкий романтизм и современная мистика. Спб., 1914, с. 8




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.