Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

ГЛУПАЯ ПТИЦА ЗАВЕРШАЕТ ПОЭМУ



 

...Смеясь вечным смехом, застывшим смехом Тупапау...

Лоти[348]. Женитьба Лоти

 

В эти недели 1902 года Гоген часто возвращался мыслью в прошлое, оценивая и переоценивая самого себя. Он размышлял о том, как велико значение произведений, которые он после себя оставит, и заметным ли будет его влияние.

Казалось, одна мысль особенно неотвязно преследовала его - время от времени он повторял, точно оправдываясь перед собой: "Я исполнил свой долг". Более чем когда-либо, он был убежден, что избрал в искусстве единственно правильную дорогу. Конечно, в силу обстоятельств, препятствий, которые ему пришлось преодолеть, созданное им лишь "относительно удачно". Но зато он не сомневался, что его более чем двадцатилетняя борьба была не только полезна, но и необходима. "Пусть от моих произведений ничего не останется, но останется воспоминание о художнике, который освободил живопись от былых академических изъянов и от изъянов символистских...".

В сентябре Гоген написал большую статью - "Россказни мазилы", в которой излил свой "подспудный гнев", но которая заканчивается торжествующей нотой. Эту статью он отправил Фонтена, чтобы тот передал ее в "Меркюр де Франс". Не называя себя, Гоген показывает в ней значение того, что он совершил. Как он написал в октябре Монфреду, он хотел "утвердить право на любую смелость". Отныне искусство не должно быть ничем стеснено. Огромные, безграничные возможности открыты перед художниками в будущем. Перечисляя в конце статьи художников, которые вместе с ним способствовали живописному возрождению только что истекшего столетия, от Мане до Ван Гога, от Писсарро ("Это был один из моих учителей, я этого не отрицаю") до Сезанна и Тулуз-Лотрека, Гоген восклицал: "Мне кажется, это должно вполне утешить нас в потере двух провинций[349], потому что тут мы покорили всю Европу и, главное, в последнее время утвердили свободу пластических искусств".

Теперь Гоген вообще чаще брал в руки перо, чем кисть. В декабре, измученный своей экземой, он вообще почти перестал подходить к мольберту. Страдая бессонницей, он по ночам писал. Он работал над книгой, сборником разнородных заметок - "Прежде и потом". Передав "не прямо, а через третьи лица" рукопись "Дух современности и католицизм" епископу Мартену, он получил от него в ответ толстый том истории церкви и теперь пытался опровергнуть этот труд по многим пунктам. И одновременно, само собой разумеется, он продолжал бороться за права туземцев.

15 октября на Маркизский архипелаг на борту канонерки "Усердная" в инспекционных целях прибыл губернатор французских поселений в Океании Эдуард Пети. Гоген от имени туземцев направил ему письмо, содержавшее требования и протесты. Он требовал, например, предоставить жителям Маркизских островов "право пить, какое предоставлено неграм и китайцам", возражал против злоупотребления протоколами, в несметном количестве составляемыми жандармерией.

Но губернатор Пети, которого сопровождал прокурор Шарлье - одна из жертв "Ос" и "Улыбки", отнесся к этому ходатайству с полным пренебрежением. Проходя с сержантом Шарпийе мимо дома Гогена, он заявил: "Вы ведь знаете, что это отъявленный негодяй!"

Губернатор приложил все старания, чтобы избежать общения с населением. Он ограничился только официальными визитами в жандармерию и епископство. Так, во всяком случае, считал Гоген, и это совершенно вывело его из себя. После отъезда Пети, в ноябре он отправил ему резкое письмо, в котором ядовито критиковал его равнодушие ("Мы не конюхи с вашей конюшни"), и подробно перечислял то, что губернатору довелось бы узнать, если бы он соизволил сбросить с себя свою "спесь". Гоген предупреждал его, что взбудоражит общественное мнение в метрополии. И в самом деле, художник отправил копию своего письма редактору "Меркюр де Франс", специализировавшемуся по колониальным вопросам, чтобы тот привлек внимание общественности к "жестоким фантазиям глупой администрации"[350].

Гнев Гогена не остывал. Он то и дело ввязывался в туземные дела. Стоило сообщить ему о каком-нибудь нарушении закона, он немедля писал Пикено, взывая к его "чувству справедливости". Управитель должен был признать, что его неугомонный корреспондент часто бывает прав. 4 декабря в Атуону прибыл новый жандарм, сержант Жан-Пьер Клавери, который 16 декабря заменил в должности Шарпийе. Хотя Клавери был не слишком склонен поддерживать миссию, и это должно было примирить с ним Гогена, художник почти сразу же затеял с ним борьбу. Было совершено преступление, а Клавери занимался расследованием менее усердно, чем хотелось бы Гогену, - из трусости, боязни ответственности, как утверждал художник. "Но что же тогда будет с нашей безопасностью?" - негодовал Гоген.

В ожидании пока ему удастся высказать все, что он думает о таких, как Шарпийе и Клавери, судье, который должен был в ближайшее время явиться в Атуону, Гоген увлеченно работал над рукописью "Прежде и потом", включая в нее, по прихоти своих настроений, вперемежку воспоминания и размышления. К первой половине января 1903 года он написал уже довольно много страниц, когда на Маркизы обрушился циклон.

Циклону предшествовала двухдневная буря. А на второй день около восьми часов вечера вдруг поднялся шквал. Гоген был один у себя в мастерской. Ему никак не удавалось справиться с лампой- он ее зажигал, но очередной порыв ветра, яростно сотрясавшего крышу дома, тотчас ее гасил. И вдруг художник услышал "необычный глухой, непрерывный шум". Он вышел из комнаты и стал спускаться по лестнице, но оказался по колено в воде. В темноте, в бледном свете затуманенной луны, он увидел, как бурные потоки воды окружают его дом и, вихрясь водоворотами вокруг свайных столбов, крутят камни и вырванные с корнем деревья. Это разлилась река Атуоны, затопившая узкую прибрежную полосу. Всю ночь напролет Гоген со страхом ждал, что течение вот-вот снесет его дом, а с ним и; лари из камфарного дерева[351], где были сложены рисунки, начиная с самых ранних его работ. Но его на совесть сколоченное, надежно укрепленное на сваях жилье устояло. Когда рассвело, взгляду Гогена предстала страшная картина. Медленно отступившая вода затопила все вокруг, перерезала дороги, разрушила мосты, снесла хижины многих туземцев. Повсюду виднелись поваленные деревья[352].

На другой день маркизцы горько жаловались на разрушения. Многим из них вода причинила большой ущерб. Циклон, погубивший побеги хлебного дерева, должен был отразиться на будущем урожае. Другу художника, Тиоке, участок которого был совершенно опустошен, пришлось заново отстраивать хижину. Желая ему помочь, Гоген подарил ему без всякого нотариального оформления часть своей земли. В то же время он написал ходатайство о том, чтобы двадцати двум туземцам с острова Тахуата выплата налога была отсрочена, пока они не соберут урожай, на что не соглашалась жандармерия, - несмотря на убытки, причиненные циклоном, от туземцев требовали немедленной уплаты налога, угрожая им штрафами.

Клавери, человек не менее раздражительный, чем Гоген, к тому же весьма ревниво относившийся к своим прерогативам и скорый на угрозы, все с большим трудом переносил постоянное вмешательство художника в вопросы, входившие в его, Клавери, компетенцию. Но ему нелегко было заткнуть рот Гогену. В начале февраля Рейнер рассказал художнику, что два американских китобойных судна во время циклона бросили якорь у острова Тахуата и, не заплатив пошлины, при пособничестве местного жандарма Этьена Гишене продали туземцам разные товары - мыло, ножи, часы, ткани... Гоген не мог пропустить подобное дело. За несколько недель до этого он считал (и писал об этом в "Прежде и потом"), что китобои поступают правильно, продавая контрабанду туземцам. "А что тут плохого? Чем тут возмущаться? Когда, наконец, люди поймут, что такое Человечество?". Но поскольку в дело оказался замешан жандарм, картина менялась. Гоген тотчас подал жалобу Пикено, побуждая его начать следствие.

Управитель, следуя "специальным инструкциям, против которых он неустанно протестует" (как утверждал он сам), сообщил о жалобе обвиненному жандарму. И вскоре проездом через Атуону дал знать художнику, что за это время таможенные декларации были оформлены. "Эти прохвосты умеют замести следы", - добавил Пикено, говоря о жандармах[353]. Гоген уведомил управителя, что в таком случае его жалоба теряет смысл и он берет ее обратно.

С февральской почтой Гоген получил много писем, которые пришли с запозданием из-за циклона. Как он и предполагал, "Меркюр де Франс" отверг "Россказни мазилы". Но Гоген не придал этому значения. Он только что закончил "Прежде и потом", и ему теперь больше всего хотелось как можно скорее издать эту книгу "ненависти" и "мести" (он не боялся употреблять эти слова), где он написал "ужасающие вещи", в частности, о своей жене и о датчанах. Он поручил Фонтена, которому переслал рукопись, позаботиться об ее издании. "Читая ее, Вы между строк поймете мою личную злую заинтересованность в том, чтобы книга была издана. Я хочу ее издать". Одновременно он просил Монфреда любой ценой найти средства, необходимые для ее издания. "Можно продать все мои картины, написанные во время первой поездки на Таити, - валите все подряд, по любой цене". Рукопись "Россказней мазилы" он отдал Монфреду, рукопись "Прежде и потом" - Фонтена.

"Я буду вам очень признателен, - писал он Фонтена, - если Вы, что бы ни случилось, сохраните на память обо мне, в каком-нибудь укромном уголке, где придется, как дикарскую безделушку, а не на витрине с диковинками, эту рукопись с ее набросками. Это не плата, не "я тебе - ты мне". Мы, маркизские туземцы, такого не признаем. Мы только иногда дружески протягиваем руку. И на нашей руке не бывает перчаток".

Гогену вручили два письма от Монфреда. Существенным в них было только одно: Монфред, в согласии с Фейе, решительно отговаривал Гогена возвращаться на Запад. "Натужное" европейское существование погубит "и без того уже разрушенное здоровье" Гогена.

"А главное, - писал далекий друг Гогена, - как бы Ваше возвращение не помешало тому процессу, который совершается в общественном мнении, тому инкубационному периоду, который оно переживает по отношению к Вам: в настоящее время на Вас смотрят как на удивительного, легендарного художника, который из далекой Океании посылает странные, неподражаемые произведения - итоговые произведения великого человека, так сказать, исчезнувшего из мира. Ваши враги (а их у Вас много, как у всех, кто мешает посредственности) молчат, не смея выступить против Вас, и даже не помышляют об этом - Вы ведь так далеко!.. Вы не должны возвращаться... Вы пользуетесь неприкосновенностью великих покойников, Вы вошли в историю искусства. А тем временем публика воспитывается; кто сознательно, кто невольно распространяет Вашу известность. Этому способствует мало-помалу даже сам Воллар. Может, он уже учуял Вашу бесспорную всемирную славу. Так вот, дайте этому процессу завершиться: он еще только начался. Нужен еще год, может быть, два, чтобы он принес свои плоды. Наберитесь терпения и ждите - другие трудятся для Вас".

Как ни лестно было для него это мнение Монфреда, Гоген не соглашался с другом. Он считал, что для его здоровья полезнее жить в Европе. Зудящая экзема почти не давала ему передышки. К тому же он боялся ослепнуть. "И вот я спрашиваю себя, что со мной будет, если Воллар, даст тягу?" На Маркизах он чувствовал себя под угрозой, считал, что его подстерегают опасности. При любой оплошности, при малейшем проявлении слабости его "раздавят", считал Гоген. "А во Франции можно скрыть свою беду, да и тебя могут пожалеть", писал он.

Странно слышать это слово "пожалеть" в устах художника-бунтаря, который непрестанно донимал местную власть. Судья, уже несколько дней заседавший в Атуоне, все время видел Гогена в зале суда. Заседания протекали бурно, между сторонами то и дело вспыхивали перебранки. Несколько раз судья отдавал приказ жандармам вывести художника. "Горе жандармам, если они посмеют до меня дотронуться!" - гремел Гоген, потрясая своей палкой.

Он выходил, но возвращался снова и возобновлял свои нападки. В особенности доставалось от него жандарму из Ханаиапа. Этот жандарм, преданный миссии, попытался запретить туземцам-протестантам петь песни по их собственному выбору. Дело кончилось тем, что он составил против них протоколы. "По какому праву этот жандарм вздумал дискредитировать чью-то веру и почтенного, всеми уважаемого пастора?" - вопрошал Гоген. Судья был вынужден оправдать туземцев.

Этот же самый жандарм с помощью местного вождя подстроил ловушку туземцам Ханаиапа. Через его посредство он подбил их устроить оргию, напиться кокосового сока, а потом составил протокол.

Судья разрешил Гогену выступить в суде по этому делу, но за недостатком улик Гогену не удалось добиться решения в пользу своих подзащитных. Однако при выходе из зала суда Гоген в присутствии Рейнера и Варни уличил вождя в даче ложных показаний. Гоген отправился в жандармерию, и там у него произошла такая жестокая стычка с сержантом Клавери, что по возвращении домой у него началось кровохарканье - пришлось лечь в постель. Это не помешало ему написать судье подробное письмо, в котором, сообщив о признании местного вождя, он с иронией описывал свой разговор с сержантом:

"Г. сержант заявил довольно сердитым тоном и с угрожающими жестами, которые нагнали на меня страху, что когда, мол, он выйдет в отставку и станет штатским, он мне еще покажет.

А так как все знают, что я человек робкий да вдобавок я болен, подобные сцены могут причинить мне вред. Так что, буду Вам премного обязан, господин судья, если Вы будете считать меня, как человека трусоватого, всегда покорным властям".

Пока Гоген, харкая кровью, продолжал выступать в суде, ему сообщили, что в марте на Маркизы явится колониальная инспекция. Он тотчас составил для этой комиссии длинный доклад о поведении островных жандармов, которые пользуются слишком большой и "бесконтрольной" властью и действуют по произволу. Они терроризируют туземцев ради того, чтобы добиться от них каких-нибудь услуг или выманить у них съестное и даже редкие старинные скульптуры, которые еще можно найти у маркизцев. А тех, кто оказывает сопротивление, они душат штрафами. Треть эти штрафов еще до недавнего времени они взимали в свою пользу. "Право на эту третью часть, - писал Гоген, - было недавно упразднено, но в отместку жандармы стали чаще составлять протоколы, несомненно, чтобы доказать, что они всегда исполняли и продолжают исполнять то, что они именуют своим долгом". Короче, эти "цивилизаторы" преуспели в одном - внушили туземцам ненависть к европейцам. "Чего же мы, собственно, добиваемся? Чтобы правосудие было правосудием не на словах, а на деле"[354].

Гоген показал этот обвинительный документ пастору Вернье, которого уважал за внутреннее достоинство и либеральные взгляды. Вернье осторожно посоветовал ему: "Подождите". Но Гоген ждать не стал. И как он уже поступил прежде с письмом к губернатору, он отправил копию своего текста в Париж, на сей раз Шарлю Морису. "Прошу тебя со всем присущим тебе талантом поднять побольше шума в прессе... В твоих руках, благородное дело, поторопись же, поторопись".

Попытки Гогена увидеться с главой инспекционной комиссии, Андре Салем, успехом не увенчались - Саля настроили против художника. В своем докладе Министерству по делам колоний Саль даже не упомянул о том, что так волновало Гогена, зато упомянул о художнике и выразил сожаление, что он причинил столько вреда школам миссии, которым, с другой стороны, с сожалением отмечал Саль, урезали субсидии.

Поскольку представители администрации его избегали, Гоген попытался еще раз воззвать к Парижу. Инспектор Саль прибыл на Маркизы на канонерке "Усердная". Один из офицеров ее команды был сыном депутата Дени Кошена, большого ценителя искусства. Художник принял офицера в Доме наслаждений и вручил ему письмо к отцу. Гоген надеялся, что его настойчивость заставит прислушаться к его голосу. Между тем здоровье Гогена становилось все хуже, но подобно Флоре Тристан, которая, и больная, продолжала выступать перед рабочими, Гоген не переставал защищать туземцев. Если он одержит победу, "многие несправедливости будут отменены, а ради этого стоит пострадать", твердил он с той же страстной убежденностью, что и агитаторша 1844 года.

"Поторопись же, поторопись", - писал Гоген Морису, добавляя: "Меня вот-вот выдворят отсюда". Гоген ошибался только отчасти. Губернатор Пети, пересылая донесение Саля министру, сделал на нем пометку: "Я высказал инспектору все, что думаю о мошенниках, которые своим дурным примером сеют смуту на наших самых отдаленных архипелагах. Их французское подданство мешает мне применить к ним право выдворения, о чем я ежедневно сожалею".

Во время ссоры с Гогеном Клавери в ярости извлек откуда-то письмо художника к Пикено по поводу американских китобоев: "Я заставлю вас ответить за это письмо", - закричал он. Гоген написал Пикено, выражая удивление, каким образом его жалоба на Гишене попала к Клавери. В своем ответе от 17 марта управитель объяснил Гогену, что его жалоба шла обычным бюрократическим путем - от Гишене к Клавери, от Клавери к нему, Пикено, но что он удивлен, как это Клавери решился угрожать художнику преследованием "на основании письма, которое случайно попало к нему в руки".

Пикено удивился бы еще больше, знай то, что затеял Клавери. Не поставив в известность Пикено, сержант переправил в Папеэте лейтенанту жандармерии копию жалобы Гогена, ни словом не упомянув, что художник взял ее назад и она не имела последствий, а, наоборот, заявив, что расследование, произведенное управителем, "доказало ее облыжность". Таким образом жалоба превращалась в диффамацию. Клавери сопроводил свое послание всевозможными материалами, чтобы представить Гогена в самом невыгодном свете - в частности, рапортом, составленным Шарпийе в августе минувшего года. По наущению Клавери Гишене потребовал возбуждения дела. Лейтенант жандармерии, убежденный, что Гоген нанес оскорбление "достоинству корпорации", передал материалы губернатору, чтобы привлечь Гогена к суду. Он без труда добился на это разрешения. Дело повели с необычайной скоропалительностью.

В пятницу 27 марта жандарм, исполнявший обязанности судебного исполнителя, вручил Гогену повестку в суд - Гоген должен был явиться туда через четыре дня, во вторник 31 марта, в половине девятого утра, чтобы "предстать перед мировым судьей с расширенными полномочиями, заседающим в Атуоне".

Художник, не ожидавший ничего подобного, не успел ни попросить Пикено выступить свидетелем, ни посоветоваться с адвокатом в Папеэте. Он сразу понял, что его хотят засудить. Во вторник, во время заседания суда, законные формы были едва-едва соблюдены. Судья, вопреки новому указу, назначил общественного обвинителя и, точно в издевку, поручил эту роль Клавери. Художник не снизошел до того, чтобы явиться в суд. Но безжалостный приговор был вынесен: Гогена присудили к трем месяцам тюремного заключения и пятистам франков штрафа.

Гоген пришел в ярость[355]. Он подаст апелляцию на Таити, и тогда его оправдают и все убедятся в скандальных злоупотреблениях, которые он разоблачил и жертвой которых теперь стал. А если его апелляцию не удовлетворят, он подаст кассацию в Париж. Он заранее сообщил об этом Морису, чтобы тот обратился к некоторым парижским адвокатам.

"Я повержен, но еще не побежден, - писал он другу. - Разве побежден индеец, который улыбается под пытками? Право, дикари лучше нас. Ты был неправ, сказав мне однажды, что я ошибаюсь и я не дикарь. Нет, это так и есть: я дикарь. Цивилизованные это чувствуют, потому что в моих произведениях удивляет, озадачивает именно это "невольное дикарство". Вот почему мне и нельзя подражать".

Едва Гоген узнал о вынесенном приговоре, он написал Пикено, прося его как можно скорее сообщить правосудию о том, что он взял назад свою жалобу. Свою защиту Гоген поручил мэтру Бро, адвокату, на которого когда-то нападал в "Осах". Впрочем, он решил сам отправиться в Папеэте. Но для всего этого ему нужны были деньги. А он с января ничего не получал от Воллара. Воллар вообще задолжал ему уже много денег. Гоген опасался, что Коммерческое общество не согласится авансировать ему сумму, необходимую для поездки на Таити. Кратко сообщив Монфреду о том, что его осудили "послушный губернатор, бандит-судья и прокурорчик", он объявил, что посылает непосредственно Фейе три картины, чтобы виноторговец срочно выслал ему полторы тысячи франков. "Речь идет о моем спасении". Очевидно, чтобы разжалобить своих корреспондентов, Гоген преувеличил размер своего штрафа, сообщив что его оштрафовали на тысячу франков.

Весь апрель Гоген провел в необычайном возбуждении. "Единственная причина, по которой в самые зловещие минуты я не пустил себе пулю в лоб, это то, что я пытаюсь достойно завершить начатое мною дело", - писал он в феврале Фонтена. Он работал теперь с большими перерывами. За последнее время он написал нечто вроде повторения центральной части полотна "Откуда мы...", где позади идола с поднятыми руками наметил очертания двух женских фигур с картины "Призыв". Набросал вид долины Атуоны с женскими фигурами и белой лошадью - и над этим пейзажем крест католического кладбища[356]. Написал он также свой поразительный автопортрет[357]: крепкая шея, крупная голова еще напоминают былого силача Гогена, но больше всего в этом портрете привлекает внимание изможденное лицо художника, печать смерти, наложенная на него перенесенными испытаниями. Гоген просил у Воллара прислать краски и холсты. Но суждено ли ему было еще писать картины? В начале апреля он обратился за помощью к сведущему в медицине пастору Вернье. Его состояние все ухудшалось. "Я больше не могу ходить", - написал он Вернье. "Все эти заботы убивают меня", - писал он в то же время Монфреду.

Как ни мучила Гогена распространявшаяся все шире экзема, гораздо опаснее была обострившаяся болезнь сердца. Но художник этого не понимал. Он лихорадочно подготавливал материалы для защиты в суде: уличал своих обвинителей и в свою очередь обвинял Клавери в диффамации на том основании, что тот предал гласности рапорт Шарпийе. "Даже осужденный на тюремное заключение, - писал Гоген на клочке бумаги, - я буду высоко держать голову, гордясь именем, которое я приобрел по заслугам, и за пределами суда не позволю никому, даже лицам, занимающим самое высокое положение, говорить что-либо наносящее урон моей чести". Каждый день из Дома наслаждений рассылались письма. Гоген обращался ко всем, в ком видел своих возможных союзников: к капитану одной из шхун Коммерческого общества, к сыну Дени Кошена, к островным торговцам, которых он уговаривал выступить против незаконной конкуренции американских китобоев.

После осуждения Гогена туземцы, за исключением преданного Тиоки, боялись заходить в Дом наслаждений. Власти доказали, что они сильнее художника. Запуганным маркизцам (они еще помнили, "как стреляли из пушек") казалось опасным выказывать Коке слишком большую дружбу. Тем не менее, несмотря на собственные неприятности, Гоген продолжал выступать в защиту их интересов. Двадцать девять туземцев на острове были присуждены к крупным штрафам - они должны были уплатить больше трех тысяч франков. Художник "молил", чтобы им оказали "снисхождение", указывая, между прочим, на несоответствие между суммой штрафа и доходами туземцев, которые "в самые лучшие годы" зарабатывают "едва ли четыре тысячи франков".

Это было последнее обращение Гогена к властям - больше он им не досаждал. Энергия его иссякала. Пастор Вернье, приходивший в эти апрельские дни в Дом наслаждений, чаще всего заставал Гогена в постели - тот "лежал и стонал". Однако он тотчас брал себя в руки. Забывая о своих болезнях, он начинал говорить, и пастор слушал, взволнованный тем, что рассказывает этот человек, от которого многое должно было его отталкивать. Гоген говорил о старых друзьях, об Орье и Малларме, и в особенности об искусстве, о своем искусстве. Его творчество пока еще не признано, просто говорил он, но оно гениально. "Я исполнил свой долг".

В пятницу 8 мая утром Гоген два раза подряд терял сознание. Оглушенный, он лежал на кровати, не зная, день сейчас или ночь. Еще не вполне очнувшись, он послал Тиоку за пастором. Когда пастор явился, Гоген пожаловался ему на "боли во всем теле". Пастор осмотрел его и обнаружил внизу позвоночника огромный нарыв.

Пастор вскрыл нарыв - Гогену стало немного лучше. Он пришел в себя, выразил некоторую тревогу по поводу двух своих обмороков, но голова его была ясной, и он даже заговорил с пастором о "Саламбо". Вернье ушел от него успокоенный.

Тиока тоже ушел к себе. Кахуи был занят на кухне. В комнате воцарилось молчание. Гоген был один.

Один, как всю свою жизнь, - один перед лицом смерти.

Один на один с привычными призраками.

...Около одиннадцати Тиока, пришедший узнать о самочувствии больного, окликнул его снизу. Ответа не было. Он поднялся по лестнице. Гоген был мертв. Он скончался скоропостижно от сердечного приступа.

Кахуи бросился за пастором, а Тиока пытался оживить друга, по обычаю маркизцев кусая его в голову. Прибежал Вернье. Но, как он ни торопился, его опередили: войдя в комнату, Вернье с изумлением увидел, что епископ Мартен и другие члены католической миссии уже расположились у изголовья художника, который лежал "еще теплый, свесив одну ногу с кровати". Пастор попытался сделать Гогену искусственное дыхание, но это помогло не больше, чем укусы Тиоки[358].

Не исключено, однако, что Гоген несколько ускорил свой конец, впрыснув себе 8 мая слишком большую дозу морфия. За некоторое время до этого он перестал делать себе уколы. А у его изголовья была обнаружена "пустая ампула". Отсюда возникла другая версия, судя по всему, не менее фантастическая,- о самоубийстве художника.

Епископ Мартен объявил пастору, что собираемся похоронить Гогена на католическом кладбище. Вернье был возмущен. Всем известно, заявил он, как относился Гоген "к этим господам". По мнению Вернье, художника следовало хоронить без церковного обряда. Но он был вынужден уступить. Гоген был крещен - стало быть, считался католиком. Тем не менее пастор решил присутствовать при выносе тела, который епископ назначил на другой день, на два часа пополудни.

Вернье ушел. Ушел и Мартен. Тиока умастил тело Гогена, украсил его цветами. "Коке умер, не стало у нас защитника, горе нам!", - причитал он. Подручные епископа охраняли покойника в Доме наслаждений...

В мастерской оставалось немного полотен - не больше десяти. На мольберте стояла картина на сюжет, неожиданный для Тихоокеанского архипелага - "Бретонская деревня под снегом"[359]. Зато в ларях из камфарного дерева все еще хранились рисунки, о которых Гоген тревожился во время циклона.

Эти рисунки - "скверные картинки" - никому не суждено было больше увидеть. Они исчезли, как и многие скульптуры и пресловутые японские эстампы.

У останков великого "дикаря" сидели подручные епископа. Наутро под предлогом, что тело начало разлагаться, они ускорили похороны. Когда пастор Вернье в два часа явился в Дом наслаждений - он был пуст. В церкви Атуоны уже началось отпевание.

На могиле Гогена Тиока установил базальтовую глыбу, на которой выгравировал имя своего друга и год его смерти[360].

Три недели спустя была составлена опись имущества художника, которое было продано с молотка. Первая распродажа состоялась в Атуоне 20 июля. Продавалась только домашняя утварь - в роли оценщика выступал Клавери. В августе сторожевое судно "Дюранс" перевезло на Таити мебель, картины, предметы искусства, книги, принадлежавшие Гогену. "Эксперт" из Папеэте в последний раз разобрал рисунки и акварели художника и "изрядную часть", по его собственным словам, "отправил на помойку, где им и место".

Вторая распродажа состоялась 2 сентября. Многие офицеры с "Дюранс" и канонерки "Усердная" оспаривали па аукционе реликвии, оставшиеся после художника. Наиболее дорого (сто пятьдесят франков) была оценена картина "Материнство", которую лейтенант Кошен перехватил у губернатора Пети. Судовой врач с "Дюранс", Виктор Сегалан, купил за шестнадцать франков четыре скульптуры, украшавшие Дом наслаждений, за два франка палитру художника и за восемьдесят пять франков семь картин, среди них автопортрет "У Голгофы" и "Бретонскую деревню под снегом", которую оценщик демонстрировал вверх ногами, дав ей неожиданное название "Ниагарский водопад".

От Гогена ничего не осталось. Приобретенный Варни Дом наслаждений стоял необитаемый, на запоре, пока вскоре его не снесли. Ванну на открытом воздухе разрушили, колодец засыпали.

От Гогена не осталось ничего, кроме воспоминания. Неотвязного, как некоторые мечты...

 

МАНАО ТУПАПАУ!

ПОСМЕРТНАЯ СУДЬБА

 

После смерти Гогена по Таити и Маркизским островам поползли беспокойные слухи.

Люди выражали удивление "поспешностью", с какой разбазарили имущество художника, говорили о "розданных рисунках", об "исчезнувших рукописях"[361]. Как только Монфред узнал об этом, он немедленно обратился в Министерство колоний, и оно в начале 1904 года приказало провести расследование и вернуть во Францию рукописи и произведения, которые не были проданы.

Среди рукописей, о судьбе которых тревожился Монфред, была "Ноа Ноа".

"Я хочу успокоить Вас, - писал ему в марте 1904 года Виктор Сегалан, ...г-н Пети намеревался перелистать эту книгу, которую ему доверил сборщик налогов. Но потом губернатор тяжело заболел и поспешно уехал. Рукопись по недосмотру оказалась среди его багажа, и губернатор, которому это стало известно и который в настоящее время почти что при смерти, заявил, что по приезде во Францию немедля вернет рукопись по принадлежности".

Но Эдуар Пети так и не вернулся в Европу. Когда Сегалан сообщал эти сведения Монфреду, губернатор уже умер в Австралии. Его семья передала "Ноа Ноа" в Министерство колоний, куда несколько позже из Папеэте доставили "пачку писем и бумаг из наследства Гогена".

А тем временем Пикено успел потребовать у губернатора Пети, чтобы сержант Клавери был отозван из Атуоны - "за плохое исполнение административных обязанностей, - писал Пикено, - и за то, что без моего ведома поддержал судебное преследование против господина Гогена". Управитель нарядил следствие, из которого, "со всей очевидностью, выяснилось, что ряд фактов, на которые указывал покойный, подтвердился".

Пети удовлетворил просьбу своего подчиненного и сместил Клавери. Вскоре Пикено сложил с себя временные обязанности управителя. А на место Пети назначили другого губернатора. И в апреле 1904 года, к удивлению и негодованию Пикено, сержант Клавери вновь водворился в Атуоне. И тут, казалось, дух Гогена ожил в бывшем управителе Маркизских островов.

"Я нахожу, что меня незаслуженно дезавуировали, и почтительно, но решительно против этого возражаю, - тотчас написал он новому губернатору. Имею честь, господин губернатор, просить Вас довести мой протест до сведения господина министра колоний, к высшему правосудию которого я и взываю. Если, однако, глава нашего департамента посчитает, что я неправ, я буду признателен ему, если он позволит мне воспользоваться моими правами на отставку и пенсию. Свободный от всяких административных обязательств, я смогу тогда, господин губернатор, опираясь на доказательства, объявить во всеуслышание обо всех притеснениях и злоупотреблениях, в которых повинны жандармы наших поселений, в частности, на Маркизах".

Губернатор немедля ответил Пикено:

"Имею честь сообщить Вам, что должен призвать Вас не выходить за рамки тех обязанностей, которые возложены на Вас в местной администрации. Полгода назад освобожденный по служебной надобности от должности управителя Маркизского архипелага, которую вы временно исполняли, Вы в настоящее время не должны иметь никакого касательства к делам этого архипелага и в особенности Вам надлежит воздерживаться от замечаний по поводу решений, которые я нахожу нужным принимать в интересах службы. Прошу Вас в дальнейшем соблюдать большую осмотрительность. С другой стороны, считаю своим долгом уведомить Вас, что с ближайшей же почтой буду просить о Вашем выходе в отставку, как только Вы будете иметь на нее право".

Три недели спустя Клавери дали чин унтер-офицера.

Маркизским жандармам не суждено было забыть Гогена. Но отношение их к нему с годами полностью переменилось. Выйдя в отставку и поселившись в департаменте Верхняя Сона, Шарпийе с умилением вспоминал "мэтра Поля Гогена", "выдающегося человека", "несчастного великого художника", с которым он имел счастье встречаться на Маркизах. "Это был человек, каких я в жизни не видывал, - рассказывал он. - Прозорливец".

Клавери чтил память художника еще более пылко. Выйдя в отставку, он держал табачную лавчонку в Монгайаре, в Верхних Пиренеях, и благоговейно показывал покупателям маленькую витрину, где хранились деревянные скульптуры того, кого он когда-то преследовал и кто теперь сделался его кумиром"[362].

Однако на островных миссионеров эта запоздалая благодать не снизошла. Один из них, когда-то знавший художника, писал в 1934 году преподобному отцу Анри де Лаборду: "Какую бы ценность ни представляли его произведения, я хотел бы, чтобы имя этого жалкого человека было предано забвению. Как видите, я не сторонник того, чтобы делать различие между автором и его произведениями. Должно быть, я слишком долго жил поблизости от этого господина"[363].

Жестокие слова. Впрочем, не более жестокие, чем официальный отчет о деятельности миссионеров на Маркизах, который всего лишь год спустя после смерти художника был послан во Францию. Администрация островов сменилась, и теперь точка зрения властей совпадала с точкой зрения Гогена.

"Конгрегация Пикпюс, - говорилось в одном из этих донесений, занималась единственно тем, чтобы утвердить на Маркизах свою власть, приобретая земные богатства с помощью религиозной пропаганды под предлогом воспитания, утверждения морали и насаждения французского влияния... Присутствие конгрегации на Маркизских островах - помеха материальному, интеллектуальному и моральному прогрессу архипелага".

Один из управителей архипелага отмечал также: "Туземцы прежде всего привыкли бояться миссионеров и жандармов, причем страх перед одними подкрепляется страхом перед другими". Гоген несомненно безоговорочно подписался бы под этими донесениями"[364].

Бывают, однако, странные причуды судьбы. Несколько лет назад среди самых прилежных учениц в школе сестер в Атуоне числились правнучки Гогена и Мари-Роз Ваэохо.

И в Папеэте именем художника названа не только одна из улиц, но и один из коллежей.

*

Возвратимся в Европу. Только 23 августа 1903 года из письма Пикено Монфред узнал о кончине Гогена. Сначала он сообщил об этом Воллару и Фейе, потом написал Метте.

Воллар поспешил ответить Монфреду:

"Если случайно у Вас есть произведения Гогена, предназначенные им для продажи, я буду Вам чрезвычайно обязан, если Вы окажете предпочтение мне. И еще одно: я говорил Вам, что по моему договору с Гогеном была установлена плата двести франков за каждую картину. Позднее в одном из моих писем я высказал Гогену готовность платить по двести пятьдесят франков за полотно. Но в письме, еще более позднем, копия которого у меня сохранилась, я сообщил ему, что, принимая во внимание нынешнее состояние дел, я вынужден придерживаться нашей взаимной договоренности о двухстах франках".

Нет никаких сомнений, что Гоген этого письма никогда не получал. В противном случае, можно себе представить, каким яростным посланием обогатилось бы его эпистолярное наследие! Письма Воллара к Гогену были пересланы во Францию вместе с остальными бумагами художника. Того, на которое ссылается Воллар, среди них нет. Да и судя по последним денежным переводам Воллара, его договоренность с Гогеном осталась в силе. "Что касается платы по двести франков за картину, - снова писал Воллар Монфреду 8 октября, - я надеюсь, Вы не думаете, что я объявил это задним числом".

Не будем в это углубляться. Воллару вскоре пришлось платить за картины Гогена куда дороже.

Между Монфредом и Метте завязалась оживленная переписка.

"Мой бедный Поль умер в обстоятельствах на редкость печальных, писала датчанка 23 сентября. - Когда я год тому назад в последний раз была в Париже, мой друг Шуффенекер говорил, что Поль болен и несчастлив, но я не предполагала, что конец так близок!"

Метте выслала Монфреду доверенность, чтобы он мог сосредоточить в своих руках наследие "великого художника", "необычайного человека, который был моим мужем". Две публичные распродажи принесли: первая - 1 077,15 франка, вторая - 1 056,95 франка. К моменту своей кончины Гоген должен был Коммерческому обществу 1 389,09 франка. Но вскоре пришли два чека от Воллара, а потом полторы тысячи франков, которые Фейе выслал Гогену, едва только получил отчаянный призыв художника, и на счету Гогена оказалось 1567,15 франка. Монфред обеспечил возвращение семье всех этих денег - общая сумма которых составила 4151,25 франка.

Кроме того, Монфред передал Метте произведения Гогена, которые у него хранились. Он взял на себя продажу некоторых из них- некоторые картины приобрел Фейе, который поспешил пополнить свою коллекцию.

"Мне все равно, - говорил Фейе, - будут ли эти полотна когда-нибудь стоить пятьдесят сантимов или сто тысяч франков. Они хороши, мне этого довольно". Цены на них, однако, не замедлили подняться, и виноградарь на это сетовал. "Ясное дело, если буржуа начнут покупать Гогена, то подорожанию конца не будет!". В коллекции Фейе оказалось двадцать картин Гогена, среди них такие шедевры, как "Желтый Христос", "Две таитянки" и "Те арии вахине".

Несколько лет спустя Монфред, посетивший Фейе, был удивлен, не увидев последней картины на ее обычном месте.

- Ох, понимаете, - сказал Фейе, - я так не хотел ее продавать... Вы же знаете, как я ею дорожил... Но что вы хотите? Пришел такой-то. Он во что бы то ни стало желал ее купить и предложил мне пятнадцать тысяч. Само собой, я отказался. - Пятнадцать тысяч! За "Те арии вахине!.. Да вы что! Я не собираюсь ее продавать... Конечно, если вы предложите из ряда вон выходящую цену, тогда дело другое. - Сколько же? - Ну хотя бы тридцать тысяч. Тридцать тысяч? Вот они. - Ах, дорогой друг, вы знаете, как мне не хотелось ее продавать, но подумайте сами: теперь, выходит, моя коллекция не стоит мне ни гроша"[365].

Зато у Метте не было ни малейшей склонности к коллекционированию. Как пишет Рене Пюи, "Мадам Гоген, как только смогла, "реализовала" все, что досталось ей после мужа".

Весной 1907 года она провела две или три недели во Франции. Она привезла из Дании много полотен, которые у нее приобрел Воллар. Во Франции ей удалось получить от Фонтена рукопись "Прежде и потом", которая впоследствии была приобретена одним немцем.

Виктор Сегалан[366], которому случилось обедать в обществе Метте, вспоминал:

"Поль", - говорила она. - Странно слышать, как эта женщина называет его "Полем". Она признает его величие, но считает его глубоко развращенным. Она, мол, выходила замуж за человека, благородного и честного, а на поверку оказалось, что это порочный и лживый дикарь. И тут, в особенности когда она начинает гадать, какая из женщин, грудями и животами которых увешаны стены у Фейе и Монфреда, заменила и вытеснила ее, она не знает, какими еще словами и гримасами выразить свое высокомерное отвращение. Она негодующе тычет во все стороны салфеткой, бичуя и сокрушая воображаемых ненавистных ей вахин. Но при этом она уверяет, что не ревнует: "Муж всегда говорил, что предпочитает меня всем остальным". Сомнительно, чтобы она понимала искусство Гогена. А теперь она ненавидит в нем мужчину... Она готова отвергнуть даже его имя..."[367]

В 1911 году, когда "все вопросы, связанные с наследством, были улажены"[368], Метте перестала писать Монфреду. В последнем письме от 7 декабря 1910 года она поднимала вопрос об издании "Ноа Ноа", которое собирался осуществить один немецкий издатель: "Принимая во внимание значение моего мужа в искусстве, я полагаю, что запросить две тысячи франков это совсем немного".

Монфред хотел, чтобы рукопись "Ноа Ноа" осталась во Франции. По словам Жана Луаза, ему пришлось "выдержать решительную борьбу - писать письма, протестовать, доказывать, чтобы ее сохранить". На "категорическое письмо"[369]одного из сыновей Гогена он ответил 22 декабря 1913 года:

"Ни в коей мере не желая вмешиваться в семейные разногласия Гогена и Вашей матери, я счел своим долгом возвратить мадам Гоген все, что находилось у меня из работ Вашего отца, кроме тех, что он подарил мне лично, или тех, что я купил у него на свои собственные деньги... Я воспользовался своим официальным правом в отношении только одного произведения - рукописи "Ноа Ноа"... Если бы я строго придерживался того, что он писал мне в письмах, я избавил бы себя от труда вступать в какие бы то ни было отношения с мадам Гоген и ее сыновьями. Но я не только не забыл, что у Гогена осталась семья, но и приложил все старания, чтобы Вы могли воспользоваться и тем, что составляет его материальное наследство, и славой его имени".

Дело тянулось еще долго после смерти Метте (27 сентября 1920 года). Старший из сыновей Гогена, Эмиль, работавший инженером в Соединенных Штатах, принял сторону Монфреда:

"Я считаю, что было бы недостойно Вашей дружбы к Полю Гогену, благородно писал он ему 24 ноября 1921 года, - если бы Вы отдали "Ноа Ноа" именно тем людям, кому он не хотел ее оставлять... После его смерти я не раз на вопросы посторонних людей отвечал, что я не сын великого Гогена. Я никогда не пытался извлечь деньги, никогда ничего не требовал на том основании, что я сын Гогена, и вообще считал всегда, что это, скорее, проклятье, потому что в сравнении с ним только очевидней становится моя собственная заурядность".

В 1927 году история с "Ноа Ноа" закончилась - благодаря стараниям Монфреда рукопись была приобретена Лувром, а за год до этого было осуществлено ее первое факсимильное издание.

Многие потомки Гогена посвятили себя искусству - сын Жан, скульптор, умерший в 1961 году, Пола, умерший тоже в 1961 году, и его сын, гравер и литограф Поль-Рене Гоген.

Художественное призвание проявилось и у дочери Гогена и Жюльетты Юэ Жермены (художница Жермена Шардон).

Жюльетта Юэ была глубоко потрясена смертью художника. В ней что-то надломилось. Она уничтожила все, что у нее хранилось на память о Гогене, печально бродила без цели, начала пить. Рассудок ее помрачился. Превратившись в тень, ищущую другую тень, она угасла в январе 1935 года.

Монфред до конца своих дней продолжал восславлять гений Гогена. В 1926 году немецкий коллекционер уговаривал его продать "Белую лошадь" за 350 тысяч франков. "Нет, - ответил Монфред. - Место "Белой лошади" в Лувре". И в самом деле, он предложил ее музею за 180 тысяч франков. 7 февраля 1927 года Комитет хранителей музея принял предложение Монфреда, хотя и не без сопротивления со стороны некоторых его членов. "Я никогда не подам свой голос за то, чтобы на подобную мерзость истратили хотя бы грош", - заявил Саломон Рейнак[370]. Решение было принято восемью голосами против четырех при одном воздержавшемся.

Дочь Монфреда, Аньес Юк де Монфред, сводная сестра мореплавателя Анри де Монфреда, в настоящее время сохраняет в имении своего покойного отца (он умер, упав с дерева, 26 ноября 1929 года) произведения искусства, письма и сотни документов, связанных с Гогеном, которые достались ей в наследство. Архив Монфреда содержит неисчислимые сокровища, в работе над которыми я однажды летом провел много отрадных часов, укрывшись в прохладной тени комнат. Меня окружали произведения Гогена, многие из его таитянских деревянных скульптур, трогательная "Техура", "Идол с жемчужиной", "Идол с раковиной", "Хина"... Автопортрет "Другу Даниэлю" висел на стене рядом с "Желтыми мельницами" и пастелью - "Маленькая свинопаска". Движимая теми же великодушными побуждениями, что и ее отец, Аньес Юк де Монфред в 1951 году подарила все эти произведения Лувру с сохранением права пользования.

В 1925 году Монфред написал картину "Прославление Гогена". Вскоре после смерти художника, в 1903-1905 годах пастель "Прославление Гогена" была написана Одилоном Редоном, который тогда же по памяти написал портрет покойного[371].

Остальные друзья также способствовали посмертной славе Гогена. Шарль Морис, продолжавший свою рассеянную богемную жизнь, не раз выступал в защиту Гогена. Незадолго до смерти (он умер в Ментоне в марте 1919 года) он написал о нем пылкую статью, которая появилась в 1920 году. Славе Гогена способствовал и Амбруаз Воллар. Правда, он был в этом заинтересован как коммерсант. Тем не менее в 1929 году он совершил поступок, который нельзя не отметить. Робер Рей хотел показать своим ученикам в Школе Лувра "Прекрасную Анжелу" и попросил картину у Воллара, который немедленно согласился ее одолжить. Окончив курс, Рей намеревался вернуть картину владельцу, но Воллар написал письмо, в котором говорилось: "Поскольку "Прекрасная Анжела" проникла в Лувр, если хранители не возражают, чтобы она нашла там свои окончательный приют, я ничего лучшего не желаю, как оставить ее там"[372].

Одним из наиболее трогательных в своей верности Гогену оказался Пако Дуррио. Несмотря на нищету, испанец долго отказывался продать произведения кисти своего знаменитого друга. "Денег у меня нет. Но на что нужны деньги? Чтобы покупать прекрасные вещи. А у меня и есть прекрасные вещи", - говорил он. После того, как он все-таки оказался вынужден расстаться с картинами Гогена, жизнь как бы потеряла для него смысл, и вскоре (в 1940 году) он умер.

Шуффенекеру тоже пришлось продать картины Гогена. Развод и другие разочарования омрачили его жизнь. В лицее Мишле, в Ванве, он был мишенью насмешек для своих учеников, которые прозвали его "Буддой". Безответный, грустный, он проявлял по отношению к ним неистощимое терпение. Но однажды он вышел из себя. Один из его учеников, будущий чиновник Департамента изящных искусств, Робер Рей, простодушно сказал ему: "А здорово, наверно, быть преподавателем в таком большом лицее, правда, мсье Шуффенекер, здорово ведь?.." Шуфф вдруг побледнел как полотно. "Ах ты, глупый сопляк, дрянной маленький буржуа, - пробормотал он. - Так ты полагаешь, что для того, кто надеялся стать Сезанном, Ван Гогом, Гогеном, это великое счастье быть вынужденным исправлять ваше дерьмо!"

"И не в силах больше сдерживаться, - рассказывает Рей, - он разорвал пополам мой рисунок... Мне было неловко и стыдно. Я начал смутно что-то угадывать. Имена Сезанна, Ван Гога, Гогена ничего мне не говорили. (Как, впрочем, и большинству французов - не забудьте, это был 1900 год!) Почему Будда не назвал Бонна, Жан-Поля Лорана или Каролюса-Дюрана? Эти имена не сходили с языка у моей сестры после каждого очередного Салона. По крайней мере, это были люди известные. Но не их славе завидовал Шуффенекер, а художникам, о которых никто не упоминал. И тем не менее я чувствовал, что, ссылаясь на Сезанна и Ван Гога, Шуффенекер проявлял больше честолюбия, чем если бы он назвал Бонна или Каролюса-Дюрана. Когда позже я узнал и увидел, я вспомнил. И чувство стыда за то, что я в тот день сказал папаше Шуффенекеру, так никогда и не изгладилось у меня до конца".

Конечно, Эмиль Бернар никогда в жизни не произнес бы этих слов Шуффа. Он стойко ненавидел Гогена и упорствовал в своих обвинениях: понт-авенский мэтр его "обокрал". По существу, эта давняя ссора не должна была бы уже волновать Бернара, ведь он давно отказался от исканий своей молодости. Весной 1902 года выставка его египетских произведений была организована представителем сугубо официального искусства, хранителем Люксембургского музея Леонсом Бенедитом. А на следующий год пребывание в Венеции еще ускорило эволюцию Бернара в сторону своего рода неоклассицизма, который он пытался противопоставить искусству выдающихся мастеров, с кем ему выпало счастье встречаться. Бернар, по его утверждению, намеревался "приостановить упадок" французской живописи. Для защиты этого неоклассицизма он основал в 1905 году журнал "Эстетическое обновление", в подзаголовке которого значилось "Журнал самого лучшего искусства", а в эпиграфе: "Нет ни древнего, ни современного искусства, есть просто искусство, иначе говоря, проявление вечного Идеала". Таким образом, Бернар полностью отрекся от того, чем когда-то восхищался. Он ополчился против Сезанна и его "гибельного искусства". Ван Гог стал в его глазах "очень несовершенным художником... неспособным создать ничего выдающегося". А говоря о Гогене, он разоблачал его "невежественное ребячество".

Джон Ревалд[373], несомненно, прав, называя "трагической" судьбу этого художника, который с упорством работал до самой своей смерти, в возрасте семидесяти трех лет, в апреле 1941 года, но в наследии которого интерес представляют лишь работы, написанные им в юные годы, "грехи молодости", "рожденные - как говорил сам Бернар - моей пылкой натурой, наделенной слишком живым воображением"[374].

С лета 1960 года именами Гогена и Бернара названы две улицы в Понт-Авене. Еще в 1939 году на доме, где когда-то находился пансион Мари-Жанны Глоанек, установлена мемориальная доска. Позже в Ле Пульдю установлен памятник Гогену и его друзьям.

Можно держать пари, что нет такого уголка в мире, где память о художниках хранили бы так живо, как в этом уголке Бретани. Здесь к живописи питают настоящую страсть. В одном из кафе я слышал, как трое крестьян за столиком спорили о сравнительных достоинствах работ Анри Море и Шамайара. Картины здесь висят повсюду. В некоторых домах стены увешаны ими от пола до потолка. Гоген ценится, конечно, превыше всего. И многие усердно перерывают свои чердаки и подвалы в надежде обнаружить какую-нибудь затерявшуюся картину Гогена, за которую на мировом рынке можно получить миллион новых франков звонкой монетой. Но, увы, где те картины, которые Гоген оставил в Понт-Авене?

Художник подарил одной из служанок Мари-Жанны Глоанек картину, на которой изобразил сборщицу лаванды в красном платье. Как! Красное платье нарядное платье на сборщице лаванды! И картина была брошена в воды Авена. Многие другие картины, подаренные Гогеном, постигла та же участь. Некоторыми его холстами пользовались как циновками. Другие пошли на починку обуви. Сафьян стоил так дорого! Ах, если бы знать!

*

Хулители Гогена не сдавались еще долго. 18 октября 1919 года Андре Сальмон[375]писал в статье, опубликованной в "Эроп Нувель": "Что до славы Гогена, то уже давно пришла пора ее разрушить... Находится все меньше и меньше "просвещенных" любителей, которые имели бы наивную смелость ставить на одну доску Сезанна и Гогена".

Рискованные слова! Интерес к Гогену увеличивался год от года. Ему посвящали статьи и исследования. Музеи и крупные собрания приобретали его картины, и "рыночная цена" на него все росла.

Цена эта особенно резко подскочила в декабре 1942 года, когда картина Гогена "Две фигуры на скале", написанная в 1889 году, была продана за 1100 тысяч франков, а в 1956 году "Крестьянина с собакой" оценили в 18 500 тысяч франков.

До этого времени ни одной картине, проданной с аукциона, не удалось достичь рубежа в сто миллионов франков. Но 14 июня 1957 года "Натюрморт с яблоками" Гогена перешел этот рубеж - греческий судовладелец Василий Гуландрис приобрел его за 104 миллиона франков.

Впоследствии, 25 ноября 1959 года, таитянская картина "Ты ждешь письма?" была оценена в Лондоне в 130 тысяч фунтов стерлингов, что составляет около ста восьмидесяти миллионов франков.

Таким образом, Гоген наряду с Сезанном и Ван Гогом стал одним из трех наиболее "высоко котирующихся" художников мира. Любой его набросок рвут друг у друга из рук. В июне 1957 года в Отеле Друо за 600 тысяч франков было продано одно из его писем. Что же было написано в этом письме? А вот что: "Теперь я повержен, побежден нищетой..."

 

 

КОММЕНТАРИЙ

 

 

Делакруа, Эжен (1796-1863) - французский художник, один из главных представителей романтизма. Автор множества произведений на исторические, литературные, мифологические сюжеты. Живопись Делакруа, яркая по колориту, сочетаниям дополнительных цветов, исполненная энергичными, смелыми мазками, оказала огромное влияние на развитие французских художников прошлого века.

 

 

Коро, Камиль (1796-1875) - французский художник. Так называемые "пейзажи настроения" Коро были одним из источников живописи импрессионистов, его учеником считал себя Камиль Писсарро, с которым Гоген познакомился в семье Ароза.

 

 

Домье, Оноре (1808-1879) - французский график и живописец, выдающийся мастер политической карикатуры.

 

 

Йонкинд, Иоганн Бартольд (1818-1891) - голландский художник-пейзажист, большую часть жизни прожил во Франции. Живопись Йонкинда оказала большое влияние на сложение импрессионизма.

 

 

Курбе, Гюстав (1819-1977) - французский художник, один из основоположников реализма в живописи.

 

 

Сведенборг, Эманюэль (1688-1772) - шведский философ-мистик.

 

 

По, Эдгар (1809-1849) - американский писатель-романтик, поэт, критик, очень популярный во Франции во второй половине XIX века.

 

 

Барбе д'Орвельи, Жюль (1808-1889) - французский писатель и литературный критик.

 

 

Энгр, Жан-Доминик (1780-1867) - французский художник, глава неоклассицизма во французской живописи XIX века. Его картины изучали не только Гоген, но и такие художники, как Дега, Ренуар, Пюви де Шаванн.

 

 

Веласкес, Диего (1599-1660) - великий испанский художник-реалист.

 

 

Таулов, Фритс (1847-1906) - норвежский живописец.

 

 

Шуффенекер, Эмиль (1851-1934) - французский художник, получил известность в основном благодаря дружбе с Гогеном, который писал о нем в 1893 году следующее: "В живописи темперамент у него (Шуффенекера) был ниже нуля. Сперва он был поклонником Бодри и иже с ним, потом из духа противоречия или из коммерческих соображений (Салон не пожелал открыть для него свои двери) переменил курс. Тогда он... пожелал идти за мной и опередить меня..." (Цит. по кн.: Поль Гоген. Письма. Ноа Ноа. Из книги "Прежде и потом". Л., 1972, с. 67).

 

 

Бодри, Поль (1828-1867) - французский художник, мастер парадных портретов.

 

 

Каролюс-Дюран, Эмиль (1838-1917) - французский художник, мастер парадных портретов.

 

 

Бонна, Леон (1833-1922) - французский художник, отличался склонностью к натуралистической точности в изображении модели.

 

 

Мане, Эдуард (1832-1883) - французский художник, в 1876 году жюри Салона отвергло две его картины - "Белье" и "Художник" (портрет Марселена Дебутена). Тогда Мане выставил их для публичного обозрения в своей мастерской. Новаторское творчество Мане еще с начала 1860-х годов вызывало бурное обсуждение. Мане первым обратился в живописи к тем проблемам, которые затем развивались в творчестве импрессионистов, он был их другом, но никогда не участвовал в их выставках.

 

 

Писсарро, Камиль (1830-1903) - французский художник-импрессионист. Постоянный участник всех выставок импрессионистов. Благодаря ему Гоген также стал их участником.

 

 

Картина Мане "Олимпия" (1863, Лувр), изображавшая лежащую обнаженную куртизанку, была выставлена в Салоне 1865 года и вызвала бурное негодование публики. В картине содержался протест против традиционной идеализации наготы, скрытая насмешка над Салоном и академизмом. "Олимпия" стала знаменем новой французской живописи.

 

 

Клод Моне, (1840-1926), Эдгар Дега (1834-1917), Огюст Ренуар (18411919), Альфред Сислей (1839-1899), Поль Сезанн (1839-1906), Берта Моризо (1841-1895) - французские художники. Все они, за исключением Сезанна, были активными участниками выставок импрессионистов.

 

 

Мельбюэ, Фритс (1826-1896) - датский маринист и пейзажист.

 

 

Гийомен, Арман (1841-1927) - французский художник, участник выставок импрессионистов, друг Сезанна и Писсарро.

 

 

Дюре, Теодор (1838-1927) - французский художественный критик и журналист, коллекционер, друг импрессионистов.

 

 

Кассат, Мэри (1845-1926) - американская художница французского происхождения. Долго жила во Франции, участвовала в выставках импрессионистов.

 

 

Леви-Браун, Джон-Льюис (1829-1890) - французский художник, писал жанровые, батальные и охотничьи сцены.

 

 

Гюисманс, Жорис-Карл (1848-1907) - французский писатель и художественный критик, принадлежал к натуралистической школе, затем перешел в лагерь символистов.

 

 

Золя, Эмиль (1840-1902) - французский писатель, глава натуралистической школы, выступал как художественный критик, пропагандировал произведения Э. Мане.

 

 

Малларме, Стефан (1842-1898) - французский поэт, дружил с художниками.

 

 

Пюви де Шаванн, Пьер (1824-1898) - французский художник, в живописи стремился возродить традицию классического искусства, своими панно и стенными росписями оказал влияние на сложение живописи стиля модерн.

 

 

Кайботт, Гюстав (1848-1894) - французский художник и коллекционер. Кайботт был состоятельным человеком и потому имел возможность помогать своим товарищам, покупая их картины и активно занимаясь устройством выставок, в которых принимал участие с 1876 года.

 

 

Раффаэлли, Жан-Франсуа (1850-1924) - художник и гравер. Эдгару Дега живопись Раффаэлли импонировала своей сюжетной тематикой, другие импрессионисты отвергали Раффаэлли как художника, лишь поверхностно усвоившего импрессионистическую манеру.

 

 

Дюран-Рюэль, Поль (1831-1922) - крупный торговец картинами, известный главным образом тем, что устраивал выставки импрессионистов и покупал их произведения.

 

 

Мюрер, Эжен (настоящее имя Огюст Менье, 1845-1906) - школьный друг Гийомена, через которого он познакомился со многими художниками, стал коллекционировать их картины.

 

 

Новалис (настоящее имя Фридрих фон Харденберг, 1772-1801) немецкий поэт и философ, представитель романтизма.

 

 

Де Ниттис, Джузеппе (1846-1884) - художник и рисовальщик, итальянец по происхождению.

 

 

Бастьен-Лепаж, Жюль (1848-1884) - французский художник, пользовавшийся большим успехом в Салоне.

 

 

Филипсен, Теодор Эсбьерн (1840-1920) - датский живописец, скульптор и керамист.

 

 

Бланш, Жак-Эмиль (1861-1942) - художник и литератор.

 

 

Уистлер, Джеймс Мак-Нейл (1834-1903) - американский художник; был тесно связан с художественной жизнью Парижа.

 

 

Сиккерт, Уолтер Ричард (1860-1942) - художник, сын англичанки и датчанина, был учеником Уистлера.

 

 

Эллё, Поль-Сезар (1859-1927) - французский художник и гравер.

 

 

Сёра, Жорж (1859-1891) - французский художник, глава неоимпрессионизма. Влияние неоимпрессионизма, испытали многие художники (Синьяк, Камиль и Люсьен Писсарро, Ван Гог, Максимилиан Люс, отчасти Гоген).

 

 

Шеврейль, Эжен (1786-1889) - французский ученый-химик, много времени посвятил изучению законов красочных сочетаний, так как возглавлял производство гобеленов, в которых оттенки цвета складываются из многих различно окрашенных нитей.

 

 

Руд, Огден Н. - американский профессор-физик, его книга "Научная теория цветов" была переведена на французский язык в 1881 г. Обращаясь к художникам, он призывал их использовать научные открытия в искусстве.

 

 

Гельмгольц, Герман (1834-1894) - немецкий ученый, автор ряда работ по физиологии зрения.

 

 

Синьяк, Поль (1863-1935) - французский художник, неоимпрессионист.

 

 

Писсарро, Люсьен (1863-1944) - французский художник, старший сын Камиля Писсарро. Получил известность как график, оформитель книг.

 

 

Редон, Одилон (1840-1916) - французский художник. Крупнейший представитель символизма в живописи Франции 1880-х годов.

 

 

Бракмон, Феликс (1833-1914) - французский художник и гравер, увлекался декоративным искусством, японской гравюрой, участвовал в выставках импрессионистов.

 

 

Салон отверженных 1863 года - выставка, устроенная по требованию тех художников, картины которых не были приняты в 1863 году в официальный Салон. В Салоне отверженных участвовали многие известные впоследствии художники.

 

 

Хэвиланд, Чарлз - американец по происхождению, владелец керамической мастерской во Франции. Этой мастерской в 1873-1882 годах руководил художник Феликс Бракмон.

 

 

Шапле, Эрнест (1835-1909) - французский керамист и живописец.

 

 

Весной 1884 года была устроена Первая выставка Общества независимых художников, чьи произведения не были приняты в официальный Салон.

 

 

Лаваль, Шарль (1862-1894) - французский художник, последователь Гогена.

 

 

Кормон, Фернан (1845-1924) - французский художник-академист, автор картин на сюжеты из жизни первобытных людей.

 

 

Академия Жюлиана - художественные мастерские, основанные бывшим борцом и натурщиком в 1880-е годы. Из академии Жюлиана вышли многие художник




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.