Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Неизлечимая небесная неизвестность



Посвящаю маме

Как жутко звездной ночью! Сам не свой,

Дрожишь, затерян в бездне мировой,

А звезды в буйном головокружении

Несутся мимо, в вечность, по кривой...

Омар Хайям

Сохрани свою любовь к небу, дитя, и я тебе обещаю:

то, что ты любишь, найдёт способ увлечь тебя от земли, в высоту,

в её жутковато счастливые ответы на все вопросы.

Ричард Бах

Глава I

Неизлечимая небесная неизвестность

 

…Тем декабрьским вечером я торопился домой. Одной рукой прикрывал лицо от колкого ветра, а другой придерживал рюкзак, висевший на плече. Да-а… такого дубака за свою жизнь припомнить я не мог. И если бы не эти чёртовы дополнительные занятия в школе, то сидел бы я без проблем дома, а не блуждал по улицам с раскрасневшимся носом.

Что и говорить, в последние три дня город находился на грани обморожения. Цельсий «упал» до минус 38, ветры стали обжигающе-ледяными. Но это не мешало людям, укутанным в одежду, словно вздутые личинки, каждый день спешить по своим делам. Вот и я шагал среди них, изо всех сил стараясь не грохнуться: многие тротуары превратились в бесплатный каток. Упасть и убиться — проще простого.

Впрочем, чуть погодя меня утешила мысль об этом декабрьском морозе. Ведь если очень холодно, то, значит, нет осадков. А нет осадков, значит…

«Значит, небо ночью будет ясным!» — вспорхнула птицей следующая мысль под моей шапкой. Это меня оживило и заставило ускорить шаг, словно я принял колдовской эликсир.

Я завернул на улицу Достоевского и быстрыми шажками поднялся по некрутому склону. Пройдя вдоль нескольких хрущевок, нырнул во двор кирпичной двенадцатиэтажки и вошел в ее единственный подъезд. Жил я на третьем этаже, поэтому в услуге лифта никогда не нуждался. Бегом добравшись до квартиры и еле-еле повернув в замке ключ одеревеневшей рукой, я наконец оказался в своем домашнем мире.

Звуки включенного в зале телевизора проносились по всей трехкомнатной квартире. (Мама всегда, приходя с работы, включала музыкальный канал и отправлялась на кухню готовить ужин.) Почти в каждой комнате был зажжен свет, который, казалось, согревал уже одним только своим существованием. Стены со светлыми обоями в крапинку наполнили меня осознанием того, что я спасен — я дома, я в тепле!

Первым делом я заковылял в свою комнату. По пути, все еще дрожа, стащил с себя пуховик с шапкой и мельком глянул в зеркало. Оттуда на меня пялилось онемевшее лицо с краснющими, точно спелые плоды граната, щеками. Волосы сильно примялись, кончики обтянулись инеем. Да уж, ну и чудище…

Я переоделся и, разворошив волосы, поспешил на кухню выпить чего-нибудь согревающего. Мама в этот момент с серьезным выражением лица лепила котлеты. Поздоровавшись с ней, я неуклюже продвинулся к плите, зажег конфорку и, сев на табуретку, принялся ждать.

Краткое описание моей мамы можно начать с того, что ее зовут Татьяна, работает флористом в цветочном магазине, страстно любит выращивать домашние цветы в горшках. Ее любимое хобби не могло не повлиять на ее кулинарные способности. Она всегда очень творчески подходила к оформлению каждого блюда. Поэтому для меня стало понятным сразу, что одними котлетами наш сегодняшний ужин не ограничится. Обязательно на помощь подтянутся яркие листья салата и базилика, свежие огурцы с помидорами, бесчисленные специи и пряности. Несомненно, котлеты приютятся в теплом рисе, сваренном на медленном огне, и в момент прибытия его на тарелки, от него, как и подобает горячему блюду, будет исходить ароматный пар. И все это будет не только гармонично смотреться, но и кушаться — в этом я не сомневался.

Ну а пока — чай! Всё-таки пролив несколько капель, я наполнил горячей жидкостью свою любимую синюю чашку, с изображенными на ней веселыми барашками. Эти барашки улыбались, беззаботно валяясь на зеленой лужайке под солнышком. Я надеялся, что после чашки чая смогу почувствовать себя так же блаженно, как и они. Да, необходимо было срочно прийти в себя, потому что от мороза, сдается, у меня даже мозги одурели: уже сравниваю себя с какими-то барашками…

— Морозит так, будто живем на Северном полюсе, — пожаловался я, крепко обхватив ладонями горячую чашку.

Несколько глотков смородинового чая скользнули по горлу, и от наслаждения я прикрыл веки.

— Ничего, — вернула меня мама в кухонную реальность, — скоро будет теплее. К Новому году обещают повышение температуры.

— Надеюсь. Не хотелось бы встречать его в трескучий мороз. Хотя… какая, впрочем, разница.

— Не любишь Новый год?

— Да что его любить? Обыкновенный день. Люди пытаются придать ему праздничное значение, однако он точно такой же, как и остальные дни. Малиновое варенье еще осталось?

Опустошив две чашки горячего чая и ликвидировав последние остатки вкуснейшего варенья, я ожил. И сквозь пелену усталости и домашней расслабленности стал молча наблюдать за мамой. Худенькая и невысокая, задумчиво-напряженное лицо, темные волосы до плеч. Ей уже давно за сорок, и этот факт становился виден все отчетливее. Мне почему-то всегда казалось, что мама никогда не начнет стареть. Что навсегда останется такой, какой помнилась мне с детства. Но нет. Менялся я, менялась и она. И ее многочисленные морщинки у глаз убеждали в этом еще больше.

Мимолетный уход в себя стал причиной возникновения непонятных мыслей. Вернее, мыслей почему-то не осталось. Только я и мама: она готовит, я молча пью чай, на улице холодная зима, а мы здесь — в этой теплой, светлой кухне. И кажется, что весь остальной мир исчез. Будто все, что находилось за пределами этих стен, кануло в промозглое небытие. Даже телевизор в зале — и тот почему-то замолк. Лишь тонкая струйка кулинарной мелодии проносилась по нашей маленькой кухне звуками шипящих на масле котлет. Вот ее подхватил чайник: слегка насвистывает, усиливая громкость…

Я выключил газ и понял, что третьей чашки не осилю. Иначе лопну и испорчу все то безмолвное великолепие, что развернулось в эти мгновения на кухне. Лениво поднявшись с табуретки, потянулся к потолку. Почти дотронувшись до него кончиками пальцев, почувствовал сильную тягу ко сну.

— Он сегодня снова допоздна? — спросил я, когда выходил из кухни, решив подождать приготовления ужина в своей комнате.

Мама хмуро вздохнула и тихо ответила:

— Да.

Ничего больше не говоря, я покинул кухню. Лучше бы не спрашивал и не слышал этого печального голоса мамы…

Не помню, когда это началось, но отношения родителей основательно похолодели. Так же, как весь сегодняшний город за окном. Отец постоянно пропадал в своей обсерватории, а мама ничего ему не говорила. Они стали друг другу чужими. Утром, собираясь на работу, они иногда сталкивались на кухне, но не перекидывались ни словом. Словно играли в молчанку.

Я тоже молча наблюдал за ними, не зная, как можно повлиять на непростую ситуацию. Мне не хотелось, чтобы они так себя вели, ведь и во мне снежным комом начинали нарастать сомнения по поводу моего семейного будущего. Если родители столкнулись с этим, чем я-то лучше?..

Закрыв за собой дверь, я рухнул на кровать. Через некоторое время потянулся к полке, вытащил книжку и стал ее трясти, пока из страниц не выпал снимок. Я взял его и вытянул перед собой.

Парень крепко обнимает смущенную девушку. Молодые, скромно улыбающиеся. Впереди у них совместная жизнь, рождение ребенка, но еще ничего из этого не произошло, еще столько возможностей… Внизу надпись витиеватым почерком: «Начало счастливой семейной жизни!»

Мои совсем еще юные родители. Я хранил эту фотографию, чтобы хоть где-то видеть, что у них все может быть совсем по-другому. Для меня она была единственным волшебным предметом, способным вернуть им былую молодость и дать возможность изменить жизнь, направить ее в другое русло и не прийти к тому, что есть сейчас. Хоть и в статической черно-белой вселенной, которая навсегда останется запертой в маленьком бумажном прямоугольнике, но у них был этот шанс, шанс сделать все иначе.

И я хранил эту вселенную. В ней они улыбались. Наверное, все, что мне было нужно — их улыбки. Глядя на них, еще юных, мне невольно казалось и хотелось верить, что и я тоже буду улыбаться. Когда-нибудь искренне улыбаться.

 

* * *

 

Все стихло. На улице едва слышно проехала машина, сверкнула фарами, нарисовав на моем потолке решетчатые следы от штор, и исчезла. Ночная тишина накрыла собой двор. Мысли развернулись в голове целой македонской армией: то одна атакует, то другая. Когда не хочешь спать, не нужно пытаться заснуть. Это я уяснил давно. Лучше встать с кровати и чем-нибудь себя занять. Иначе ночные мучения-ворочения продлятся до самого утра.

Я откинул одеяло и присел на кровати, оглядывая комнату. Компьютерный стол, который одновременно являлся письменным столом для домашних заданий, еле выделялся прямыми углами из темноты. Я опустил ноги на пол, и он в который раз напомнил мне, что батареи в моей комнате ни черта не греют. И так каждую зиму.

Натянув шерстяные носки, я встал с кровати. Ориентируясь по памяти, подошел к окну и, отодвинув шторку, увидел то, о чем думал вечером. Ясное звездное небо. Остальной пейзаж меня не интересовал: привычная асфальтированная стоянка перед домом, обнесенная металлическим забором, затерялась где-то в невидимом низу.

Я достал из-под кровати коробку. В ней лежал телескоп, подаренный родителями на мое тринадцатилетие. Не включая свет и ограничиваясь лишь оранжевыми объедками уличного фонаря, я принялся его устанавливать. Предельно аккуратно, не спеша. Для меня это была очень ценная вещь.

Через минуту я еще раз взглянул невооруженным глазом на темное небо и в который раз осознал то чувство, которое так часто появлялось у меня в последнее время. Как же на самом деле грустно — наблюдать за звездами… Но что я мог поделать, будучи больным синдромом неизлечимой небесной неизвестности?

Некоторыми ночами, подобными этой, когда не мог уснуть, мне казалось, что я слышу из Космоса звуки. Протяжные, грустные, местами даже трагичные. И я вслушивался в них, не в силах отвести взгляда от таинственного звёздного небосвода. Странными течениями ночных мыслей мне казалось, что там, наверху, кто-то выбивает минорные сочетания нот какой-то удивительной космической мелодии…

Продолжая держать руку на телескопе, а взгляд — на ярких небесных блёстках, я сразу же подумал об отце. Он всю жизнь мечтал сделать какое-нибудь открытие. Такое, которое возвысило бы его как астронома, как ученого, посвятившего всю свою жизнь лишь одному делу — звездному.

Порой это стремление у него доходило до абсурда. Такого, как сейчас. Он мог неделями не появляться дома, проводя в обсерватории какие-то исследования, ночуя и питаясь там же. В детстве меня это вдохновляло: папа делает открытия! Но, взрослея, я потерял это очарование. Отец так и не сделал ни одного знаменательного открытия, ни одного весомого вклада в астрономию. А ему всегда хотелось совершить что-нибудь великое.

Отец… Потерянный странник в вечно ночной пустыне. Странник, в безумии глядящий только в небо. И, что самое страшное, я был такой же… С детства отец приводил меня в свою обсерваторию, где через мощнейший телескоп открывал моим зачарованным глазам неизведанное космическое пространство. Названия звезд, созвездий, планет и галактик становились спутниками моего существования и прочно укоренялись в голове. И вот смотрел я всегда в звездное небо, и казалось мне, что там все ответы. Что там — извечная истина. Там. Только там.

«Кто я? И зачем я здесь, на этой планете?» — вот главные вопросы, из-за которых я каждую ночь, когда удавалось застать звездный пейзаж, нацеливал свой маленький телескоп куда-то в высоту. Я надеялся хоть раз увидеть что-нибудь необычное, меняющее представление о реальности. То, что зажгло бы внутри меня свечу, пламя которой становилось бы все больше и больше, пока бы наконец полностью не прожгло до чувства Истины.

И вот снова не спится. И снова ощущение странного зова откуда-то сверху. И снова грустно от непостижимости неба, и снова холодно, и снова рука настраивает телескоп, который будто бы сможет дать ответы на все беспокоящие вопросы… Да ни черта он не сможет!

Я отошел от окна и сел на пол. Без толку. Всё это без толку и никакой пользы не принесет. Сколько раз уже пробовал — и ничего. Да и вообще, мне бы домашку по алгебре сделать, а не на звезды глядеть. К рюкзаку я за весь вечер так и не прикоснулся. После ужина улегся на кровать и пролежал так несколько часов, пока не замерз и не укутался в одеяло. А ведь к завтрашнему дню мне нужно было решить пять упражнений по алгебре, с которой я никак не мог совладать.

Да и разве можно сосредоточиться на какой-то алгебре, когда со всех сторон мощным прессом давит неизвестность будущего и необходимость скорого выбора университета? Мое внимание жаждало чего-то другого, чего-то, непонятного мне самому. Однако при этом я даже не мог просто взять и расслабиться за игрой в компьютер. Все время тревожило чувство вины и напряжения. Оно словно стояло позади меня с тяжелой дубинкой, на которой была высечена надпись «Ликбез», и грозно мне приговаривала: «Готовься к экзаменам, бездарь!».

Но ведь верно, не успею опомниться, как подоспеют летние выпускные экзамены. И со всех сторон будут доноситься возгласы выпускников: «Прощай, школа!». А потом — новая глава в жизни. Университет.

Вот только какую профессию выбрать, я понятия не имел. Моему интересу к астрономии противостояла леность в освоении математики, а ведь эти науки были тесно связаны меж собой. Имелся у меня в мыслях один университет, но я глубоко сомневался, что у меня хватит мозгов поступить туда. Находился он в другом, очень далеком городе. Городе, о котором я так долго мечтал. В который хотел уехать жить навсегда… Однако нередко такие вольные мечты обрубала одна простая мысль: вот же она моя жизнь — здесь. Кто меня ждет в чужом городе?..

Но я понимал, что пора взрослеть. Не смогу же я всегда жить с родителями. К тому же, та неразбериха, что между ними происходила, еще больше мотивировала их покинуть. И, наверное, чем раньше, тем лучше. Я был уверен, что если задержусь у них еще на несколько лет, то навсегда застряну в этой безвылазной паутине и уже ни за что не смогу от них отдалиться.

Родители и не догадывались, что я запланировал уехать. Моя обертка не соответствовала начинке. Снаружи я был тихим, ни с кем особо не делился мыслями, как будто у меня их и вовсе не было. Однако где-то внутри меня постоянно извергались вулканы, жгучая лава которых не находила своего выхода. Внешняя пленка искусственного спокойствия сдерживала этот горячий поток, что напирал изнутри, но я не знал, насколько ее еще хватит.

Порой эти нескончаемые мысли о будущем изнуряли настолько, что хотелось все бросить и бежать куда-нибудь немедля, пусть еще даже не окончена школа. Бежать без оглядки. Пока не выдохнусь и не упаду от бессилия. Пока не пойму, что убежал достаточно далеко от всех и вся. Пока не останусь совсем один, чтобы можно было, наконец, подумать и понять: «А что же мне, черт подери, в этой жизни вообще нужно?».

 

Глава II




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.