Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Покупка меди (статьи, заметки, стихи)

Брехт Бертольд

 

Бертольд Брехт

Покупка меди

СОДЕРЖАНИЕ

"ПОКУПКА МЕДИ"

НОЧЬ ПЕРВАЯ Перевод С. Тархановой

ФРАГМЕНТЫ К ПЕРВОЙ НОЧИ

Перевод С. Тархановой

ВТОРАЯ НОЧЬ

Речь философа о времени. Перевод С. Тархановой

Тип "К" и тип "П". Перевод С. Тархановой

Уличная сцена. Перевод Е. Эткинда

О театральности фашизма. Перевод С. Тархановой

Речь актера о принципах изображения мелкого нациста. Перевод С. Тархановой

ФРАГМЕНТЫ КО ВТОРОЙ НОЧИ

Перевод С. Тархановой

ФРАГМЕНТЫ К ТРЕТЬЕЙ НОЧИ

Перевод С. Тархановой

СЦЕНЫ ДЛЯ ОБУЧЕНИЯ АКТЕРОВ

Параллельные сцены. Перевод А. Ревзина и Я. Португалова

Интермедии. Перевод А. Ревзина и Я. Португалова

Состязание Гомера и Гесиода. Перевод Е. Эткинда

ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ

Перевод С. Тархановой

ФРАГМЕНТЫ К ЧЕТВЕРТОЙ НОЧИ

Перевод С. Тархановой

СТИХИ ИЗ "ПОКУПКИ МЕДИ"

Маги. Перевод Е. Эткинда

Незаконченное. Перевод Е. Эткинда

Легкость. Перевод Е. Эткинда

О подражании. Перевод Е. Эткинда

О повседневном театре. Перевод А. Голембы

Речь к датским рабочим актерам об искусстве наблюдения. Перевод Е. Эткинда

Об изучении нового и старого. Перевод Е. Эткинда

Занавесы. Перевод Е. Эткинда

Освещение. Перевод Е. Эткинда

Песни. Перевод Е. Эткинда

Реквизит Елены Вайгель. Перевод Е. Эткинда

Представлять прошлое и настоящее в единстве. Перевод Б. Слуцкого

О суде зрителя. Перевод Б. Слуцкого

О критическом отношении. Перевод Б. Слуцкого

Театр переживаний. Перевод Е. Эткинда

Театр - место, подходящее для мечтаний. Перевод Б. Слуцкого

Очистка театра от иллюзий. Перевод Б. Слуцкого

Нужно показывать показ. Перевод Е. Эткинда

О перевоплощении. Перевод Е. Эткинда

Упражнение в речи для актеров. Перевод Б. Слуцкого

Актриса в изгнании. Перевод А. Исаевой

Описание игры Е. В. Перевод Е. Эткинда

Песнь автора. Перевод Е. Эткинда

Отзвук. Перевод Е. Эткинда

Размышление. Перевод Е. Эткинда

Грим. Перевод Е. Эткинда

Расслабленное тело. Перевод Е. Эткинда

Отсутствующий дух. Перевод Е. Эткинда

Размышления актрисы во время гримировки. Перевод Е. Эткинда

Редкие выступления мастеров-актеров. Перевод Е. Эткинда

Погребение актера. Перевод Е. Эткинда

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ К ТЕОРИИ ТЕАТРА, ИЗЛОЖЕННОЙ В "ПОКУПКЕ МЕДИ"

Перевод С. Тархановой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ПЬЕСЫ "ПОКУПКА МЕДИ"

Философ стремится полностью использовать театр для своих целей. Театр должен создавать верные копии общественной жизни, помогая зрителю выработать к ним свое собственное отношение.

Актер стремится к самовыражению. Он хочет, чтобы им восхищались. Для этого ему нужны фабула и характеры.

Актриса хотела бы, чтобы театр нес общественно-воспитательную функцию. Во главу угла она ставит политику.

Завлит обещает философу всяческую поддержку. Он говорит, что готов отдать все силы и знания делу перестройки своего театра в соответствии с замыслами философа. Он надеется, что эта перестройка вдохнет в театр новую жизнь.

Осветитель олицетворяет новую публику. Он - рабочий и недоволен тем, как устроен мир.

НОЧЬ ПЕРВАЯ

На сцене, где рабочий не спеша снимает декорации, сидят, примостившись - кто на стульях, кто на реквизитных аксессуарах - актер, Завлит и философ. Достав из корзинки, принесенной рабочим, несколько бутылок, завлит откупоривает их, актер наливает в рюмки вино и угощает друзей.

Актер. На сцене - много пыли, оттого здесь всегда мучит жажда. Пейте же, не стесняйтесь!

Завлит (бросив взгляд в сторону рабочего). Попросим нашего друга, чтобы он не слишком торопился снимать декорации, не то опять поднимется пыль...

Рабочий. А я и так не спешу... Но убрать декорации хочешь не хочешь, а надо. Ведь завтра начнут репетировать новую пьесу.

Завлит. Надеюсь, вам здесь понравится. Мы могли бы расположиться в моем кабинете. Но там гораздо холоднее - я-то ведь не плачу за вход, как наша достопочтенная публика, а самое главное, там с укором глядят на меня бесчисленные рукописи непрочитанных пьес. К тому же ты, философ, всегда непрочь наведаться за кулисы, а ты, актер, если уж нет у тебя сегодня публики, хоть сможешь полюбоваться на кресла в зрительном зале. Беседуя о театре, мы вообразим, будто ведем эту беседу на глазах у публики, иными словами, сами разыгрываем небольшое представление. Наконец, здесь у нас будет возможность поставить несколько небольших опытов, коль скоро это потребуется для уяснения предмета. Так приступим же к делу и, пожалуй, лучше всего начнем с вопроса, обращенного к нашему другу-философу, - о том, что же занимает его в нашей театральной работе.

Философ. В вашей театральной работе меня занимает то, что вы с помощью ваших средств и вашего искусства изготовляете копии событий, происходящих в человеческом обществе, так что, наблюдая вашу игру, можно поверить, будто перед тобой настоящая жизнь. И поскольку меня интересуют формы и виды общественной жизни, то меня интересуют и ваши изображения таковых.

Завлит. Понимаю. Ты хочешь познать наш мир, - мы же показываем здесь то, что происходит в мире.

Философ. Не знаю, до конца ли ты меня понял. Право, не знаю. Почему-то в твоих словах я не ощутил неудовольствия.

Завлит. А почему я должен выразить неудовольствие в ответ на признание, что в нашей театральной работе тебя интересует показ событий, происходящих в мире? Ведь мы и в самом деле воссоздаем эти события.

Философ. Я сказал: вы изготовляете копии, и они интересуют меня постольку, поскольку они соответствуют оригиналу, потому что всего больше меня занимает оригинал, то есть общественная жизнь. Сказав это, я ожидал, что вы отнесетесь ко мне с известной настороженностью и усомнитесь в том, смогу ли я при такой позиции быть для вас хорошим зрителем.

Завлит. Почему бы тебе не быть хорошим зрителем? У нас на сцене давно уже повывелись боги и ведьмы, звери и духи. В последние десятилетия театр изо всех сил старался подставлять жизни зеркало. В угоду своему честолюбивому желанию способствовать разрешению социальных проблем он принес величайшие жертвы. Он показал, как это плохо, что на женщину смотрят лишь как на игрушку; что рыночная купля-продажа захватила также домашние очаги, превратив семью в арену боев; что деньги, с помощью которых богачи обеспечивают своим детям образование и культуру, добываются за счет того, что детей других родителей толкают в пучину порока, и еще многое другое. И за эти услуги, оказанные им обществу, театр заплатил тем, что едва не утратил всего своего обаяния. Он оставил все попытки создать хотя бы одну великую фабулу, которая могла бы сравниться с творениями древних.

Актер. И хотя бы один столь же великий характер!

Завлит. Зато мы показываем банки, клиники, нефтяные вышки и поля сражений, трущобы и виллы миллиардеров, хлебные поля и биржу, Ватикан, беседки, дворцы, фабрики, залы совещаний, короче, всю жизнь, как она есть. У нас на сцене происходят убийства и заключаются контракты, разыгрываются адюльтеры, совершаются героические подвиги, объявляются войны, у нас умирают, рождают детей, торгуют, блудят, мошенничают. Короче, мы показываем общественную жизнь людей со всех сторон. Мы используем любые впечатляющие средства, не боясь никаких новшеств, все законы эстетики давно выброшены за борт. Пьесы насчитывают иногда пять актов, иногда пятьдесят, случается, что на одной и той же сцене одновременно воздвигают до пяти игровых площадок, счастливые концы чередуются с несчастливыми, есть у нас и такие пьесы, где публике предоставляется самой выбрать конец. Сегодня мы стилизуем исполнение, завтра - играем совершенно естественно. Наши актеры одинаково ловко управляются как с ямбами, так и с уличным жаргоном. Оперетты подчас отдают трагизмом, в трагедиях же встречаются песенные интермедии. Сегодня на сцене стоит дом, каждой деталью, вплоть до последней печной трубы, схожий с настоящим домом, а завтра двум-трем разноцветным жердям вменяется в обязанность изображать пшеничный склад. Над игрой наших клоунов проливают слезы, а на наших драмах - надрывают животики. Одним словом, у нас теперь все бывает. Я сказал бы: к сожалению.

Актер. В твоем рассказе звучит скорбь, на мой взгляд, неоправданная. Можно подумать, будто мы и впрямь оставили всякую серьезную работу. Но смею заверить, мы не какие-нибудь бездумные проказники. Мы - люди, выполняющие тяжкий труд под строгим контролем и с предельной отдачей сил, - иначе нельзя хотя бы из-за острой конкуренции.

Завлит. Потому-то наши изображения настоящей жизни и стали образцово-показательными. Публика может изучать у нас любые тончайшие движения души. Наши семейные картины скопированы с величайшей тщательностью. За многие десятилетия отдельные актерские труппы отлично сыгрались, у нас можно было даже увидеть сцены, ну, взять, к примеру, вечер в помещичьем доме, где в каждом жесте актеров сквозит естественность, и, кажется, из сада даже доносится запах роз. Я часто удивлялся, как это авторам пьес еще удается отыскивать для своих героев какие-то новые душевные состояния, когда, казалось, все они уже известны наперечет. Нет, мы и впрямь не смущаемся никакими сомнениями и не скупимся на усилия.

Философ. Так, значит, ваша главная цель - отображать взаимоотношения людей?

Завлит. Если бы мы не отображали человеческих взаимоотношений, это вообще уже не было бы искусством. В крайнем случае ты можешь сказать, что наши изображения плохи. Это означало бы, что ты считаешь нас дурными художниками, ведь наше искусство в том и состоит, чтобы придавать нашим изображениям печать правдоподобия.

Философ. Предъявлять подобный упрек никак не входило в мои намерения. Я хочу говорить не о плохом искусстве, а о хорошем. А там, где искусство хорошо, оно и впрямь придает изображению печать правдоподобия.

Актер. Я не одержим манией величия, но все же смею утверждать, что берусь изобразить любой поступок, даже самый невероятный, так, что ты уверуешь в него без всяких колебаний. Если хочешь, я покажу тебе, как император Наполеон пожирает сапожные гвозди, и бьюсь об заклад, ты найдешь это вполне естественным.

Философ. Ты совершенно прав.

Завлит. Позволь мне указать тебе, что ты несколько отклонился от темы. Ты бьешь, как говорится, мимо цели.

Актер. Почему ты считаешь, что я отклонился от темы? Я же толкую об актерском искусстве.

Философ. Я тоже не счел бы это отклонением от темы. В одном из описаний всемирно известных актерских упражнений, цель которых - научить актера естественной игре, я нашел такое упражнение: актер должен бросить шапку на пол и вести себя с ней так, будто это крыса. Так учатся искусству _внушения_.

Актер. Отличное упражнение! Если бы мы не владели искусством _внушения_, то каким образом, спрашивается, при помощи нескольких кусков полотна или щита с надписью мы заставили бы зрителя вообразить, будто сейчас перед ним - поле боя у Акциума? И как - опять же с помощью скудного старомодного тряпья да еще маски - мы убедили бы его, что перед ним принц Гамлет? Чем больше наше мастерство, тем меньше нам требуется реальных вспомогательных средств, чтобы вылепить кусочек жизни. Мы действительно копируем жизненные события, но этим далеко не все сказано. К черту события! Вопрос еще и в том, зачем мы их копируем.

Философ. Ну и зачем же вы их копируете?

Актер. Чтобы наполнить души людей страстями и чувствами, чтобы вырвать их из буден и повседневности. Жизненные события, если можно так сказать, это подмостки, на которых мы показываем наше искусство, - трамплин, которым мы пользуемся.

Философ. Вот именно.

Завлит. Твое "вот именно" совсем мне не нравится. По-моему, чувства и страсти, которыми мы готовы наполнить твою душу, нисколько тебе не нужны. Ты ведь ни единым словом не упомянул об этом, когда объяснял, с какой целью пришел в наш театр.

Философ. Признаюсь, это действительно так. Мне очень жаль. Ваше здоровье!

Завлит. Откровенно говоря, я предпочел бы выпить за твое здоровье. Ведь мы же, собственно, собирались потолковать о том, каким образом наше искусство могло бы удовлетворить твои желания, а не о том, в какой мере оно удовлетворяет нас.

Актер. Неужто он станет возражать против того, чтобы мы слегка потревожили его ленивую душу? Хорошо, пусть его больше занимает то, что мы изображаем - эти самые "события", - чем наше искусство, но как нам изобразить для него эти события, не мобилизуя наших чувств и страстей? Да он первый, не мешкая, сбежал бы от нас, покажи мы ему бесстрастную игру. Впрочем, бесстрастной игры вообще не бывает. Всякое событие волнует нас, если, конечно, в нас не умерли чувства.

Философ. О, я ничего не имею против чувств. Я согласен, что чувства необходимы для создания копий, изображений жизненных событий, и что эти копии в свою очередь должны возбуждать чувства. Вопрос для меня в другом, в том, как ваши чувства, и в особенности старание возбудить те же чувства у зрителей, отражаются на этих копиях. К сожалению, я вынужден повторить, что больше всего меня занимают события действительной жизни. А потому я хотел бы еще раз подчеркнуть, что в этом доме, полном хитроумных и жутковатых орудий, я чувствую себя чужаком, посторонним, вторгшимся сюда не для того, чтобы испытать удовольствие, и, более того, даже готовым вызвать ваше неудовольствие, поскольку меня привел к вам интерес совершенно особого рода, специфичность которого трудно переоценить. Сам я столь властно ощущаю эту специфичность моего интереса, что могу сравнить себя разве лишь с человеком, который пришел к артистам музыкальной капеллы как скупщик меди, помышляя не о приобретении трубы, а лишь о покупке меди. Труба, на которой играет трубач, сделана из меди, но вряд ли он захочет продать ее просто как медь, по стоимости металла, на вес. Вот так же и я пришел к вам в поисках занимающих меня событий из жизни людей, которые вы здесь кое-как изображаете, хотя вы и создаете эти изображения отнюдь не с целью удовлетворить мои запросы. Короче: мне нужны для некоторых целей копии событий человеческой жизни. Прослышав, будто вы изготовляете подобные копии, я хотел бы узнать, смогу ли я ими воспользоваться.

Завлит. В какой-то мере я и впрямь начинаю ощущать смутное неудовольствие, которого, как говоришь, ты ожидал. Копии, которые мы здесь, - пользуясь твоим несколько казенным выражением, - изготовляем, это, конечно, изображения особого рода, коль скоро они преследуют особую цель. Кое-что об этом сказано еще в "Поэтике" Аристотеля. Аристотель говорит, что трагедия есть подражание действию важному и законченному, имеющему определенный объем, при помощи речи, в каждой из своих частей различно украшенное, но не рассказанное, а показанное действующими лицами, совершающее благодаря страху и состраданию очищение подобных аффектов. Речь идет, таким образом, об изображении твоих излюбленных жизненных событий, и эти изображения должны оказывать определенное воздействие на души людей. Театр претерпел немало изменений с тех пор, как Аристотель написал эти слова, но принцип оставался незыблем. Очевидно, вздумай театр изменить этому принципу, - он перестал бы быть театром.

Философ. Ты хочешь сказать, что ваши изображения неотделимы от целей, которые вы преследуете, создавая их?

Завлит. Да, неотделимы.

Философ. Но мне нужны изображения событий жизни для моих собственных целей. Как же нам теперь быть?

Завлит. Оторванные от своего назначения, эти изображения уже не имели бы ничего общего с театром.

Философ. Признаться, последнее для меня не столь существенно. То, что при этом получится, мы могли бы назвать иначе, например: "таетр". (Все смеются.) Или вот что: а почему бы мне попросту не пригласить вас, артистов, выполнить для меня одну неартистическую работу. Поскольку нигде больше мне не найти умельцев, поднаторевших в изображении людей и их поступков, я приглашаю вас выполнить мой заказ.

Завлит. Что же это за таинственный заказ?

Философ (со смехом). О, я едва решаюсь открыть вам мои замыслы. Наверно, они покажутся вам чрезвычайно банальными и прозаичными. Я подумал, а нельзя ли использовать ваши копии для сугубо практической цели, попросту для того, чтобы определить наилучшую линию поведения в жизни? Понимаете ли, можно было бы исследовать их, как поступает, например, физика (имеющая дело с механическими частицами), и затем выработать на этой основе наилучший технический метод.

Завлит. Значит, ты преследуешь научные цели! Это и впрямь ничего общего не имеет с искусством.

Философ (поспешно). Конечно, нет. Потому-то я и хочу назвать это просто "таетром".

Завлит. Хорошо. Попытаемся следовать за нитью твоих рассуждений. Что-нибудь от этого нам, пожалуй, тоже перепадет. Может быть, идя этим необычным путем, мы получим хоть какие-то указания насчет того, как нам "изготовлять" хорошие копии, что для нас всего важнее, ведь по опыту мы знаем, насколько сильнее воздействие наших изображений, когда то, что мы изображаем, правдоподобно. Кто стал бы жалеть ревнивую женщину, если бы мы вздумали уверять, будто муж изменяет ей с ее собственной бабушкой?

Философ. Коль скоро я подрядил вас выполнить мой заказ, вы можете искать собственной выгоды лишь при условии, чтобы я не понес при этом ущерба. Прежде всего мне необходимо всерьез исследовать ваш метод работы и определить, каким изменениям его надо подвергнуть, чтобы я мог получить нужные мне изображения.

Завлит. Может, при этом ты даже убедишься, что наши изображения не столь уж непригодны для твоих целей, хотя мы и "изготовляем" их по старинке. В самом деле, почему бы в наших театрах зрителю не получать также практический урок?

Философ. Вы должны знать: меня снедает неутолимое любопытство ко всему, что связано с человеком, я никогда не устаю видеть и слышать людей. Я хочу знать, как они обходятся друг с другом, враждуют и дружат, продают лук, замышляют военные походы, заключают браки, шьют шерстяные костюмы, пускают в оборот фальшивые деньги, копают картошку, наблюдают звезды, как они обманывают, выбирают, поучают, эксплуатируют, оценивают, калечат и поддерживают друг друга, как они проводят собрания, основывают союзы, интригуют. Мне всегда хочется знать, как возникают и чем завершаются их начинания. Я стремлюсь отыскать во всем этом определенные закономерности, которые позволят мне предвидеть то, что должно совершиться. Я часто задумываюсь над тем, как мне держаться в жизни, чтобы выжить и добыть для себя побольше счастья, а это, естественно, зависит также от того, как станут вести себя другие люди. И потому их поведение также чрезвычайно меня занимает, как и возможность оказать на них какое-либо влияние.

Завлит. Надеюсь, у нас ты найдешь чем поживиться.

Философ. И да, и нет. Должен признаться, что как раз потому я и хотел с вами потолковать. Мне у вас как-то не по себе.

Завлит. Почему? Разве тебе мало того, что мы показываем?

Философ. С меня вполне хватит. Не в том дело.

Завлит. Может быть, ты находишь, что мы неверно изображаем то или другое?

Философ. И это есть, но вместе с тем я нахожу, что многое вы изображаете верно. Полагаю, все дело в том, что в вашем театре мне трудно отличить верное от неверного. Я не все еще сказал о себе. А у меня, кроме любопытства, есть еще одна страсть: во мне сидит дух противоречия. Люблю тщательно взвешивать все, что вижу, и, как говорится, подбавлять ложку дегтя в бочку меда. Меня все время одолевает задорный бес сомнения. Подобно тому как иной бедняк десять раз перевернет в руке монету, так и я привык неустанно взвешивать и рассматривать со всех сторон человеческие слова и поступки. Вы же не оставляете места для этих моих сомнений, в том-то все и дело.

Актер. Вот это критика!

Философ. Гм. Может, я наступил кому-нибудь на мозоль?

Завлит. Мы ничего не имеем против разумной критики. Мы редко слышим ее.

Актер. Не тревожься. Я все понимаю: без критики так или иначе не обойтись.

Философ. Как вижу, вы не в восторге от моих страстей. Но заверяю вас: у меня и в мыслях не было как-то принизить ваше искусство. Я только пытался объяснить вам тревогу, которую я испытываю в ваших театрах и которая лишает меня значительной доли удовольствия.

Актер. Надеюсь, ты все же пробовал искать причину своей тревоги в себе самом, а не только в нас одних?

Философ. Конечно. Могу представить вам на этот счет удовлетворительные объяснения. Но для начала я хотел бы успокоить вас: я сейчас не намерен касаться того, как вы изображаете разные события, иными словами, верно или неверно вы их изображаете, а займусь прежде всего самими событиями, которые вы копируете. Например, вы умело изобразите на сцене убийство. Моя страсть к критике заставит меня в этом случае исследовать само убийство и детали его осуществления, с точки зрения их целесообразности, изящества, оригинальности и так далее.

Завлит. И что же, ты не можешь проделать это у нас?

Философ. Нет. Вы не даете мне этого сделать. Виной тому - метод, с помощью которого вы создаете ваши изображения - особенно лучшие из них - а также способ их подачи. Одно время я посещал спектакли под открытым небом и во время представления курил. Положение, в котором сидит курящий, как вы знаете, очень удобно для наблюдения. Откинувшись назад, ты думаешь о своем, отдыхаешь, наслаждаешься зрелищем со своего укромного местечка, лишь наполовину захваченный действием.

Завлит. Ну и как, лучше тебе там было?

Философ. Нет, у меня погасла сигарета.

Актер. Прекрасно! Вдвойне прекрасно! Молодчина тот актер, который сумел увлечь тебя своей игрой, и молодчина ты сам, что оказался человеком, а не сушеной воблой!

Философ. Стойте! Я вынужден протестовать. Я не получил того, что искал. Опыт не удался.

Актер. К счастью, милейший, к счастью!

Философ. Но я не удовлетворен.

Актер. Сказать тебе, чего бы ты хотел? Чтобы те парни не владели своим ремеслом и играли совсем отвратно.

Философ. Боюсь, что это так.

Завлит. Что значит - боишься?

Философ. Ну разве это не ужасно: чем лучше вы играете, тем меньше меня это устраивает? Тут есть от чего прийти в отчаяние.

Завлит (Актеру). Перестань все время снисходительно похлопывать его по плечу! Мне случалось видеть, как люди из-за одного этого ополчались против самых разумных доводов.

Философ. Это верно, ты и правда порядочный тиран. И со сцены мне тоже беспрерывно что-то навязывают. Мне то и дело приходится плясать под твою дудку, и мне не оставляют даже времени подумать, хочу я плясать или нет.

Завлит. Вот видишь, теперь ему уже кажется, будто мы даже со сцены похлопываем его по плечу! Что я тебе говорил?

Философ. А может, в этом и впрямь что-то есть? Поразмыслите! Зритель говорит вам, что он чувствует, как его похлопывают по плечу! Вы видите его насквозь, вы понимаете его лучше, чем он сам себя понимает, уличаете его в тайных пороках и служите им! Разве это не отвратительно?

Актер. Знаешь что, хватит! Когда злишься, - невозможно спорить. Я уже и руки в карманы спрятал.

Философ. А почем я знаю, что ты вообще намерен спорить, независимо от того, злишься ты или нет? Во всяком случае, на сцене ты никакого спора не допускаешь. Ты пробуждаешь самые различные страсти, кроме охоты к спорам. Ты даже тогда не склонен удовлетворять эту страсть, когда она налицо.

Завлит. Не надо сразу возражать ему. Он дело говорит.

Актер. Подумаешь, дело! Он все толкует о собственном деле.

Актер. Оказать по чести, я больше не могу считать его философом.

Завлит. Уж это ты должен обосновать.

Актер. Философ размышляет о том, что дано. Дано искусство. Над этим он, значит, и принимается размышлять. А для искусства характерно то-то и то-то, и философ, если сможет, если у него варит котелок, объяснит, почему это так. Вот тогда он настоящий философ.

Философ. Ты совершенно прав. Бывают такие философы. И такое искусство тоже бывает.

Актер. Какое искусство?

Философ. Такое, для которого характерно то-то и то-то, - и баста.

Актер. Вот как, есть, значит, и другое искусство? О котором нельзя сказать, что для него характерно то-то и то-то, которого, значит, не существует?

Философ. Погоди, уж слишком ты привык торопиться. А ты пораскинь мозгами.

Актер. Хорошо, я раскину мозгами. (Становится в позу.) Так, кажется, это делается?

Философ (щиплет его за икры). Нет, мышцы надо расслабить. Так вот - я положу начало нашим раздумьям, сделав следующее признание. Я философ, у которого недостаточно варит котелок, чтобы философствовать так, как ты только что описал.

Актер. Вот тебе моя грудь, можешь припасть к ней и выплакаться всласть.

Философ. Откровенно говоря, мне больше по вкусу грудь нашей приятельницы, и, вообще, я скорей предпочел бы смеяться, чем рыдать. Что же касается вопроса о философах и "котелках", то с тех пор, как одни философы принялись совершать открытия в мире природы, другие - век за веком задумывались над тем, достаточно ли варят у них "котелки", чтобы проникнуть в смысл определенных утверждений церкви и земных властей и опровергнуть их. Утверждения же сводились к тому, что все сущее хорошо и законно. Философы изнемогали под бременем критики разума. У них и вправду туго варил "котелок" или, быть может, тот всамделишный котелок, что стоял у них в печи, и впрямь был слишком пуст, чтобы у них достало сил бороться с таким могущественным учреждением, как церковь. Что же до меня, то я размышляю над тем, как бы вообще сделать так, чтобы не было больше пустых котелков.

Актер (со смехом). Когда я говорил о котелке, я, понятно, имел в виду разум, а не пищу.

Философ. О, все это тесно связано: чем больше в котелке, тем лучше варит "котелок".

ФРАГМЕНТЫ К ПЕРВОЙ НОЧИ

НАТУРАЛИЗМ

Философ. Поскольку я столь же непоследователен, как и вы, и, порывая с бесстрастностью, устремляюсь в суету, я тоже порой заглядываю в эти опиумные лавки. Там я обретаю частью забвение, частью - новый интерес к жизни. Потому что по вечерам в душе у меня царит такое же смятение, как и в городе, в котором я живу.

Актер. Черт побери, почему вы так боитесь дурмана? А если вы его боитесь, то как вы терпите искусство? Самый жалкий, самый никчемный обыватель становится своего рода художником, как только выпьет. У него пробуждается фантазия. Рушатся стены его комнаты или пивной, в особенности та, четвертая стена, о которой мы здесь говорили. У него появляются зрители, и он начинает "представлять". Грузчик швыряет оземь тюки, которые на него навьючили, а подчиненный игнорирует своего начальника, потому что в эту минуту он бунтарь. Он посмеивается над десятью заповедями, лезет под юбку самой добродетели. Он философствует, иногда даже плачет. Чаще всего он вдруг начинает жаждать справедливости и впадает в ярость из-за дел, не имеющих к нему прямого касательства. Во всем, что враждебно ему, он подмечает смешное. И он становится выше всего этого - пока его носят ноги. Короче, он во всех отношениях становится человечнее и демонстрирует это.

Завлит. Натуралистические представления возбуждают у людей _иллюзию_, будто они находятся в каком-то реальном месте.

Актер. Увидев комнату, зрители как бы ощущают аромат вишневого сада за домом, а заглянув во внутренность корабля, они чувствуют, как снаружи бушует шторм.

Завлит. То, что речь шла _только_ об иллюзии, яснее проступало в натуралистических пьесах, чем в натуралистических спектаклях. Авторы натуралистических пьес, естественно, так же тщательно разрабатывали эпизоды, как и драматурги-ненатуралисты. Они прилаживали их друг к другу, что-то выбрасывали, устраивали встречи персонажей в самых невероятных местах, упрощали одни эпизоды, усложняли другие и так далее. Они поворачивали вспять, как только возникала угроза, что будет разрушена иллюзия реальности.

Актер. Ты хочешь сказать, что разница здесь лишь - количественная и зависит от степени реалистичности изображения? Но ведь эта разница определяет все.

Завлит. Я думаю, что разница здесь - в степени иллюзии, убежденности зрителя, что перед ним - реальная жизнь, и, на мой взгляд, выгоднее пожертвовать этой иллюзией, если взамен можно получить изображение, лучше раскрывающее реальность.

Актер. Изображение, которое создавалось бы путем разработки, сочетания, сокращения и сращивания эпизодов без всякой заботы о сохранении иллюзии реальности?

Философ. Бэкон сказал: природа ярче проявляется там, где ее теснит искусство, чем там, где она предоставлена самой себе.

Актер. Надеюсь, вы понимаете, что тогда мы будем иметь дело с одними лишь воззрениями авторов пьес на природу, а уже не с самой природой?

Завлит. А ты, надеюсь, понимаешь, что в натуралистических пьесах мы также сталкивались с одними лишь воззрениями их авторов? Первые произведения натуралистической драматургии (Гауптман, Ибсен, Толстой, Стриндберг) с полным основанием клеймили как тенденциозное искусство.

Завлит. Главное место в творчестве Станиславского, который, кстати, много экспериментировал и ставил также фантастические пьесы, занимают работы его натуралистического периода. О его работах можно и нужно говорить постольку, поскольку, как это принято у русских, многие из его постановок идут без каких-либо изменений уже более тридцати лет, хотя в этих спектаклях играют уже совершенно другие актеры. Так вот, его натуралистические работы представляют собой филигранные картины общества. Их можно сравнить разве что с комьями земли, добытыми лопатой из глубинных пластов и взятыми естествоиспытателем на исследование в лабораторию. Действие в этих пьесах сведено к минимуму, зато время щедро отведено показу нравов, исследуется духовная жизнь отдельных лиц, но и социологам тут есть чем поживиться. Когда Станиславский был в расцвесе сил, произошла революция. К его театру отнеслись с величайшим уважением. Спустя двадцать лет после революции в театре, точно в музее, еще можно было наблюдать образ жизни тех слоев общества, которые уже давно исчезли из поля зрения.

Философ. Почему ты заговорил о социологах? Неужто только они, а не все зрители этого театра, могли создать себе представление о структуре общества?

Завлит. Думаю, что все могли это сделать. Он же был не ученым, а художником, одним из величайших художников своего времени.

Философ. Понятно.

Завлит. Он стремился к естественности, и потому все, что выходило из-под его рук, казалось слишком естественным, чтобы кто-то задался целью специально это исследовать. Ведь ты же, например, не станешь изучать собственную квартиру или собственные обеденные привычки, верно я говорю? И все же я утверждаю и советую тебе поразмыслить над этим: его работы имеют историческую ценность, хотя он и не был историком.

Философ. Да, надо полагать, для историков они и впрямь имеют историческую ценность.

Завлит. Судя по всему, его творчество тебя не интересует.

Философ. Нет, почему же, наверно, оно полезно во многих общественных аспектах, да только навряд ли с точки зрения изучения общества, хотя, вероятно, его можно было бы нацелить и на эту задачу. Вы же сами знаете: если человек уронил камень, это еще не значит, что он отобразил закон земного притяжения, это в равной мере относится к человеку, давшему точное описание падения камня. Вероятно, о нем можно оказать, что его свидетельство не противоречит истине, но нам, во всяком случае, мне, требуется нечто большее. Кажется, будто он, подобно самой природе, взывает к нам: расспросите меня! Но, подобно той же природе, он не замедлит воздвигнуть перед вопрошающим величайшие препятствия. И уж, конечно, ему не сравниться с самой природой. Слепок, механически снятый с предмета для множества целей, не может отличаться точностью. Самые любопытные следы в нем безусловно "смазаны", да и весь слепок наверняка исполнен весьма поверхностно. Подобные слепки обычно ставят исследователя в такое же затруднительное положение, как и цветы, "в точности" срисованные с натуры. Увеличительные стекла, а равно и все остальные лабораторные инструменты никак не помогают исследовать эти копии. Так обстоит дело с их ценностью как объектов исследования. Точно так же и в искусстве перед социологом скорее предстают суждения об общественных отношениях, чем сами отношения. Но главный вывод из сказанного для нас состоит в том, что данный род искусства нуждается в услугах социологов, чтобы сделать хоть какие-то шаги в интересующей нас области.

Завлит. И все же творения натуралистов также порождали общественные импульсы. Они заставляли зрителя ощутить нестерпимость многих явлений, которые и в самом деле были невыносимы. Театр клеймил систему обучения в государственных школах, закабаление женщины, лицемерие в вопросах пола и многое другое.

Философ. Рад это слышать. Общественный интерес, которым вдохновлялся театр, наверно, привлек к нему значительный интерес общества.

Завлит. Странным образом, театр немногое выиграл своим подвижничеством. Отдельные непорядки устранялись, чаще же просто оттеснялись на задний план другими, более существенными. Содержание пьес быстро изнашивалось, и изображение жизни в них часто оказывалось слишком поверхностным. А скольким для этого пожертвовал театр: он утратил всю свою поэтичность и отчасти даже развлекательность. Его образы стали схематичными, сюжет - банальным. Художественное воздействие театра было не больше общественного. Из всех работ Станиславского дольше всего сохранились и оказались более действенными в художественном отношении и, откровенно говоря, более значительными в социальном плане те, которые представлялись наименее актуальными и наиболее описательными. Но и в них не было ни великих характеров, ни великой фабулы, которые могли бы сравниться с характерами и фабулой древности.

Завлит. Натурализм не смог долго держаться на поверхности. Политики корили его за схематизм, художникам он казался скучен. Тогда он превратился в _реализм_. Реализм менее натуралистичен, чем натурализм, хотя натурализм и слывет не менее реалистичным, чем реализм. Реализм не дает точной картины действительности, иными словами, он избегает доподлинной передачи диалогов, которые случаются в быту, и не стремится непременно к тому, чтобы его безоговорочно смешивали с жизнью. Зато он старается глубже отобразить действительность.

Философ. Строго между нами: он ни рыба ни мясо. Это просто ненатуральный натурализм. Когда критиков спрашивают, какие произведения они считают шедеврами реализма, они всегда называют пьесы натуралистов. Когда же указываешь им на это, они ссылаются на известную вольность драматургов, на допущенное ими оформление "действительности", на смещение углов при "отображении" и т. д. Это свидетельствует лишь о том, что натурализм никогда не давал доподлинного отображения жизни, а лишь делал вид, будто дает его. С натуралистами получалось так: тому, кто посещал их спектакли, скоро начинало казаться, будто он очутился на фабрике или же в помещичьем имении. Действительность обозревалась и ощущалась здесь в такой же мере, как в самом изображаемом месте, то есть крайне скудно. Здесь разве что можно было почувствовать глухое недовольство, в лучшем случае - стать свидетелем неожиданного взрыва, получив, таким образом, не больше того, что можно увидеть за стенами театра. Потому-то натуралисты обычно вводили в свои пьесы так называемого резонера, то есть действующее лицо, высказывающее взгляды драматурга. Резонер был замаскированным, натурализированным хором. Иногда эту роль брал на себя главный герой. Он видел и чувствовал особенно "глубоко", словно был осведомлен о тайных замыслах драматурга. Вживаясь в него, зритель мнил себя "покорителем жизни". Чтобы зритель мог вжиться в героя, тот должен был представлять собой довольно схематическую фигуру с минимальным числом индивидуальных черт, способную "подключить" возможно больший круг зрителей. Эта фигура, следовательно, не могла не быть нереалистичной. Пьесы с подобными героями впоследствии стали называть реалистическими, потому что от этих героев все же можно было кое-что узнать о реальности, пусть нереалистическим способом.

ВЖИВАНИЕ

Завлит. Мы говорили о копиях. Натуралистические копии вели к критике действительности.

Философ. К немощной критике.

Завлит. А каким способом можно вызвать мощную критику?

Философ. Ваши натуралистические копии были скверно исполнены. Отображая жизнь, вы избрали для себя точку зрения, не допускающую настоящей критики. Зритель вживался в вас и устраивался в этом мире как мог. Вы оставались такими, как были, и мир тоже оставался таким, как был.

Завлит. Не станешь же ты утверждать, будто мы никогда не сталкивались с критикой. Какие провалы были у нас, какие срывы!

Философ. Вы сталкиваетесь с критикой, когда вам не удается вызвать у зрителя иллюзию. Вы оказываетесь в положении гипнотизера, которому не удалось загипнотизировать клиента. И тот принимается критиковать яблоко, которое на самом деле - лимон!

Завлит. А ты считаешь, что лучше бы ему критиковать лимон?

Философ. Вот именно. Но тогда лимон должен быть лимоном.

Философ. Но даже если зритель с помощью своих мыслей или чувств сможет вжиться в образ героя, это не значит, что он получит в руки способ совладать с действительностью. Разве я стану Наполеоном только оттого, что вживусь в его образ?

Актер. Нет, но ты будешь мнить себя Наполеоном!

Завлит. Понятно, вы и от реализма тоже хотите отказаться.

Философ. По-моему, об этом не было речи. Все дело только в одном: то, что вы называли реализмом, по всей вероятности, вовсе не было реализмом. Простое фотографическое отражение действительности было объявлено реализмом. Если исходить из этого определения, то натурализм реалистичнее так называемого реализма. Но затем был привлечен новый элемент - организация действительности. Этот элемент подорвал натурализм, которым прежде довольствовались, называя его реализмом.

Завлит. В чем же корень зла?

Философ. Образ, в который зрителю предлагают вжиться, не может быть подан реалистически без того, чтобы не нарушить сам процесс вживания. При реалистической подаче образа он должен изменяться вместе с жизненными событиями, что делает его слишком неустойчивым для вживания, к тому же неизбежно приходится ограничивать его кругозор, что ведет к ограничению кругозора зрителей.

Завлит. Выходит, реализм в театре вообще невозможен!

Философ. Этого я не говорил. Трудность вот в чем: узнавание реальности, показанной в театре, составляет лишь одну из целей истинного реализма. Реальность должна быть также осознана. Должны стать очевидны законы, управляющие течением жизненных процессов. Эти законы не видны на фотографиях. Но их невозможно заметить и в том случае, если зритель воспользуется глазами или душой лишь одного из действующих лиц, участвующих в изображаемых процессах.

Завлит. Наверно, все, что мы здесь совершаем, ты воспринимаешь как пляску варваров, исповедующих какой-то таинственный и непотребный культ, как шарлатанство, черную магию, колдовство?

Актер. Так, значит, Нора - это колдовство? Благородная Антигона непотребство! Гамлет - шарлатанство! Вот это мне нравится!

Философ. Очевидно, я ошибся. Готов это признать.

Актер. Да еще как, приятель!

Философ. Может, это оттого, что я принял на веру ваши слова, не смекнув, что ваша терминология - просто шутка.

Завлит. Какой подвох опять кроется за этим? Что еще за терминология?

Философ. Вы говорили, что вы "слуги Слова", ваше искусство - "храм", в котором зритель должен сидеть как "завороженный", что в ваших представлениях есть "что-то божественное", и так далее и тому подобное. Я и впрямь поверил, будто вы стремитесь сберечь древний культ.

За в лит. Это же просто слова! Они только подчеркивают серьезность нашего отношения к делу.

Актер. Мы отгораживаемся ими от рыночной сутолоки, от низменного развлекательства.

Философ. Конечно, я вряд ли впал бы в подобное заблуждение, если бы и в самом деле не видел в ваших театрах "завороженных" зрителей. Возьмите сегодняшний вечер! Когда твой Лир проклинал своих дочерей, какой-то лысый господин рядом со мной принялся так ненатурально сопеть, что я диву давался, почему и у него не выступила на губах пена, коль скоро он полностью вжился в то состояние ярости, которое ты так великолепно изобразил!

Актриса. Нашему актеру случалось играть и получше!

Завлит. Когда драматурги начали писать длинные строгие пьесы, наделяя героев сложными душевными переживаниями, а оптики стали поставлять хорошие стекла, произошел бурный подъем мимики. Отныне многое читалось по лицам, они стали зеркалами души, и потому их лучше было держать в неподвижности, вследствие чего пришел в упадок жест. Признавались одни чувства, тела же рассматривались лишь как вместилища душ. Мимика изменялась от вечера к вечеру, гарантировать ее устойчивость было невозможно, слишком многим влияниям она поддавалась. Но еще хуже дело обстояло с жестом, он едва ли не был низведен до уровня жестикуляции оркестрантов, которые волей-неволей производят за игрой определенные движения. Актеры импровизировали или по меньшей мере пытались создать подобное впечатление. Русская школа разработала специальные упражнения, которые должны были помочь актеру на протяжении всей пьесы поддерживать в себе вдохновение, способствующее импровизации. И все же актеры запоминали те или иные интонации, раз удавшиеся им, и "оправдывали" их, то есть обосновывали различными доводами, анализировали, характеризовали.

Актер. Система _Станиславского_ стремится к тому, чтобы показывать на сцене жизненную правду.

Философ. Да, я слыхал об этом. Те копии, которые я видел, разочаровали меня.

Актер. Может, то были плохие копии.

Философ. Судите сами! У меня создалось впечатление, будто дело, собственно, шло о том, чтобы придать изображениям наибольшую степень правдоподобия.

Актер. До чего опротивело мне морализирование! Подставлять зеркало сильным мира сего! Да они же с великим удовольствием разглядывают свое изображение! Как однажды заметил некий физик еще в семнадцатом веке, можно подумать, будто убийцы, воры и мошенники только потому убивают, воруют и мошенничают, что не подозревают, как это отвратительно! А угнетенных со сцены просто молят, чтобы они, бога ради наконец сжалились над собой! Эдакое кисленькое варево из слез и пота! Общественные уборные слишком малы, в приютах для бедноты дымят печи, министры заимели акции военных заводов, а священники - половые органы! И против всего этого я должен ополчаться!

Актриса. Я пятьдесят раз играла жену директора банка, которую ее супруг превратил в игрушку. Я ратовала за то, чтобы и женщинам тоже было дано право выбирать себе профессию и участвовать во всеобщей погоне за добычей, то ли как охотник, то ли как дичь, то ли как то и другое одновременно. На последних спектаклях я вынуждена была напиваться, - а не то слова не шли у меня с языка.

Актер. В другой пьесе, заняв у собственного шофера штаны, принадлежавшие его безработному брату, я обращался к пролетариям с эффектными речами. Даже облаченный в кафтан самого Натана Мудрого, я не сиял таким благородством, как в тот миг, когда я натянул те штаны. Раз за разом я провозглашал, что все колеса замрут, если того захочет могучая рука пролетариата. Как раз в то время миллионы рабочих скитались без работы. И колеса стояли, хотя могучая рука пролетариата нисколько этого не хотела.

О НЕВЕЖЕСТВЕ

Из "Речи философа о невежестве", обращенной к работникам театра

Философ. Да будет мне позволено сказать, что причины страданий и бед неизвестны очень многим из тех, кто страдает и терпит беды. Вместе с тем они известны уже довольно значительному числу людей. Многим из числа этих последних известны также методы угнетения. Однако лишь очень немногие знают, как устранить угнетателей. Устранение угнетателей станет возможным лишь тогда, когда достаточное число людей будет знакомо с истоками своих страданий и бед, а также с доподлинными методами и средствами устранения мучителей. Следовательно, очень важно сообщать эти знания возможно большему числу людей. А это нелегко, как бы вы ни подошли к этой задаче. Сегодня я хотел бы поговорить с вами, работниками театра, о том, что вы могли бы сделать для этого.

Философ. Для всех нас характерны весьма смутные представления о том, к чему ведут наши поступки, сплошь и рядом мы и сами не знаем, ради чего мы их совершаем. Наука чрезвычайно вяло борется с предрассудками в этой области. В качестве главных побудительных причин того или иного поступка всегда называют такие спорные мотивы, как алчность, честолюбие, гнев, ревность, трусость и так далее. Когда мы оглядываемся на содеянное, нам кажется, что ему предшествовали определенные расчеты, известная оценка нашего тогдашнего положения, какие-то планы, учет препятствий, находившихся за пределами нашей сферы влияния. В действительности мы вовсе не производили подобных расчетов, просто наши тогдашние поступки заставляют нас полагать, что такие расчеты были. Мы лишь смутно ощущаем, что каждое наше решение зависит от очень многих обстоятельств. Мы чувствуем, что каким-то образом все связано между собой, но какова эта связь, мы не знаем. Так толпа узнает о ценах на хлеб, об объявлении войны, о наступлении безработицы, равно как и о стихийных бедствиях, о землетрясении или наводнении. Долгое время казалось, что стихийные бедствия затрагивают лишь какую-то часть людей или же нарушают лишь какую-то часть привычек всех и каждого. Только позднее стало очевидно, что обыденная жизнь ныне вообще утратила обыденность, и это равно касается всех людей. Что-то было упущено, в чем-то совершена ошибка. Нависла угроза над широкими слоями людей, но эти широкие слои не поспешили объединиться для защиты своих интересов.

Философ. Люди плохо знают самих себя, и в этом причина того, что они извлекают столь мало пользы из своих знаний о природе. Они знают, почему брошенный камень падает на землю так, а не иначе, но отчего человек, бросающий камень, поступает именно так, а не иначе, - этого они не знают. И потому они умеют справляться с землетрясениями, но не ведают, как подойти к себе подобным. Всякий раз, когда я отплываю с этого острова, я страшусь, "как бы корабль не попал в бурю и не затонул. Но в действительности я страшусь не моря, а тех, кто маг бы вытащить меня из волн.

Философ. Поскольку современный человек живет в крупных коллективах и во всем зависит от них, причем каждый живет одновременно в нескольких коллективах, то чего бы он ни добивался, ему всегда приходится идти долгим кружным путем. Может показаться, будто от его собственных решений уже ничего не зависит. В действительности же просто становится все труднее принимать решения.

Философ. Древние усматривали цель трагедии в том, чтобы возбуждать страх и сострадание. И теперь это была бы достойная цель, если бы только под страхом понимали страх перед людьми, а под состраданием - сострадание к людям. Театр таким образом помогал бы устранить те условия в человеческом обществе, из-за которых людям приходится бояться друг друга или испытывать друг к другу сострадание. Потому что ныне судьбой человека управляет человек.

Философ. На первый взгляд, истоки очень многих трагедий лежат вне пределов досягаемости тех, на кого эти трагедии обрушиваются.

Завлит. На первый взгляд?

Философ. Конечно, только на первый взгляд. Ничто человеческое не может лежать за пределами досягаемости человека, и трагедии эти порождены людьми.

Завлит. Пусть так, театру от этого не легче. Прежде противники сталкивались друг с другом на сцене. А как это сделать сейчас? Человек, находящийся в Чикаго, может привести в движение аппарат, который в Ирландии с равным успехом раздавит и десять, и десять тысяч человек.

Философ. Значит, этот аппарат достиг Ирландии. Столкнуть противников на сцене, как и прежде, вполне возможно. Правда, для этого нужны серьезные изменения в технике. Многие человеческие свойства и страсти, которым прежде придавалось большее значение, теперь утратили его. Но зато их место заняли другие. Как бы то ни было, чтобы хоть что-то понять, необходимо перевести взгляд с единичных людей на крупные противоборствующие коллективы.

Философ. Для поучения зрителей недостаточно того или другого события, увиденного на сцене. Увидеть - еще не значит понять.

Завлит. Ты что же, хотел бы еще получить комментарий?

Философ. Да, или хоть какой-нибудь комментирующий элемент в спектакле.

Завлит. А почему бы не учиться на переживаниях? Ведь в театре не только смотрят, но и сопереживают. Может ли быть лучшая наука?

Философ. Если так, нам следовало бы рассмотреть, как люди учатся на сопереживании при отсутствии какого бы то ни было комментирующего элемента. Прежде всего существует ряд факторов, препятствующих такому обучению и, следовательно, поумнению в результате сопереживания, например, когда определенные изменения в ситуации происходят слишком медленно, как говорится, подспудно. Или же, если внимание зрителя отвлечено другими событиями, разыгрывающимися одновременно с первым. А также если зритель начинает искать причину совершившегося в событиях, не имеющих с ней ничего общего. Или, наконец, если сопереживающий зритель обременен серьезными предрассудками.

Завлит. А разве он не может освободиться от них под влиянием определенных переживаний?

Философ. Только если он успеет поразмыслить. А этому также могут помешать все те препятствия, о которых я говорил.

Завлит. Но разве самостоятельный опыт - не лучшая наука?

Философ. Сопереживание, которое дает театр, - это еще не самостоятельный опыт. Было бы ошибкой рассматривать каждое переживание как эксперимент и пытаться извлечь из него все те преимущества, которые может дать опыт. Между переживанием и опытом существует огромная разница.

Актер. Уж ты сделай мне одолжение - не разъясняй во всех подробностях эту разницу, мне все и так ясно.

Завлит. А как ты расцениваешь передачу непосредственных движений человеческой души? Например, когда отвратительные поступки вызывают отвращение или же когда в результате отвращения, вызванного сопереживанием, усиливается прежнее отвращение зрителя к чему бы то ни было?

Философ. Случай, когда отвратительные явления (в их сценическом отображении) вызывают отвращение, не относится к предмету нашего спора, поскольку, соответственно театральной практике, это отвращение властно и заразительно выражается на сцене одним из персонажей. Знакомы ли вам опыты физиолога Павлова с собаками?

Актер. Выкладывай! Наконец-то мы хоть услышим какие-то факты.

Философ. Разумеется, это только пример. Люди - не собаки, хотя, как вы скоро сами убедитесь, вы у себя в театре обращаетесь с ними именно как с собаками. Павлов бросал собакам мясо и одновременно звонил в колокольчик. Он измерил количество слюны, выделяемое собакой при виде мяса. Затем он стал звонить в колокольчик, уже не угощая собак мясом. Измерения показали, что и в данном случае у собак выделялась слюна. Слюна нужна собакам только для переваривания мяса, а никак не для того, чтобы слушать звон колокольчика, но все равно у животных выделялась слюна.

Завлит. Вывод?

Философ. Ваши зрители испытывают чрезвычайно сложные, разнообразные и насыщенные впечатления, которые можно сравнить с переживаниями павловских собак, в частности с кормлением под звон колокольчика. Допустим, что реакция, вызванная вашими усилиями, впоследствии проявится при таких жизненных обстоятельствах, которые будут включать лишь некоторые элементы из тех, что зритель наблюдал в вашем театре, возможно, как раз побочные элементы. А это означало бы, что вы искалечили этих людей, подобно тому как искалечил своих собак Павлов. Сказанное, естественно, относится и к самой жизни: даже переживая подлинные события, люди поддаются аналогичным заблуждениям: они учатся не тому, что нужно.

Актриса. Примадонна просит привести пример.

Философ. Многие обыватели реагируют на революции так, словно дело идет лишь о битье стекол в их лавках.

Завлит. В этом есть доля правды. Помню, однажды мы поставили пьесу о Коммуне. Там была сцена народного бунта. Сначала мы со всей реалистичностью показали, как взбунтовавшаяся толпа разрушает лавку. Но потом мы отказались от этого, потому что не хотели выставлять Коммуну врагом мелких торговцев. И картина народного бунта сразу утратила реалистичность.

Актер. Неудачный пример! Было бы достаточно показать, что лавочник не придает особого значения "побочному элементу".

Завлит. Чепуха! Ни один лавочник не смог бы вжиться в подобную ситуацию.

Философ. Боюсь, что ты прав. Нет, от таких реалистических штрихов вы должны отказываться.

ЧТО ЗАНИМАЕТ ФИЛОСОФА В ТЕАТРЕ

Завлит. Великий революционный драматург Дидро сказал, что театр должен служить развлечению и поучению. Сдается мне, ты хочешь упразднить первое.

Философ. А вы упразднили второе. Ваше развлекательство утратило всякую поучительность. Но может быть, мои поучения обретут развлекательность?

Философ. Наука во всех областях изыскивает возможности для экспериментов или же наглядного отображения проблем. Изготовляют модели, отображающие движения созвездий; с помощью хитроумных приборов показывают взаимодействие газов. Экспериментируют также на людях. Однако здесь возможности опыта весьма ограничены. Потому я и подумал, нельзя ли для подобных опытов использовать ваше искусство изображения людей. Можно было бы воспроизвести такие события общественной жизни, которые нуждаются в объяснении, и, возможно, на основе этих пластических картин прийти к определенным практическим выводам.

Завлит. Я полагаю, что эти картины не должны избираться наугад. Надо же следовать какому-то направлению, отбирать события согласно какому-то принципу, делать хоть какие-то наметки. Как ты считаешь?

Философ. Существует теория общественной жизни людей. Это великое учение о причинах и следствиях в этой области. Оно-то и может дать нам соответствующую ориентацию.

Завлит. Ты, вероятно, имеешь в виду марксистское учение?

Философ. Да. Но я должен сделать оговорку. Это учение в первую голову освещает поведение широких народных масс. Законы, выведенные этой теорией, относятся к действиям крупных людских коллективов. И если кое-что говорится также о положении единичного человека в системе подобных больших групп, то и это, как правило, распространяется лишь на взаимоотношения индивидуума с коллективом. Мы же, создавая наши картины, предпочтительно занимались взаимоотношениями единичных людей. Вместе с тем основные положения этого учения служат существенной подмогой также при оценке единичных людей, как, например, положение о том, что сознание людей определяется их общественным бытием, причем полагается само собой разумеющимся, что это общественное бытие переживает процесс непрерывного обновления, и вместе с ним беспрерывно меняется сознание. Многие устоявшиеся аксиомы ныне выбрасываются на свалку, как, например, "золото правит миром", "историю делают великие люди" или "дважды два - четыре". И никто не намерен заменять их другими, прямо противоположными им по смыслу, но столь же безапелляционными суждениями.

РАССУЖДЕНИЯ ФИЛОСОФА О МАРКСИЗМЕ

Философ. Важно, чтобы вы уяснили себе различие между марксизмом, рекомендующим определенный взгляд на жизнь, и тем, что принято называть мировоззрением. Марксистское учение выработало определенные методы познания действительности и столь же определенные критерии. Результатом этого явились те или иные оценки жизненных фактов, прогнозы и практические указания. Марксизм учит активному отношению к действительности в той мере, в какой последняя поддается общественному воздействию. Учение это критикует человеческую практику и принимает критику со стороны последней. Под мировоззрением же обычно понимают систематизированную картину мира, определенный комплекс представлений о том, что и как в нем совершается, чаще всего отражающий какой-либо гармонический идеал. Это различие, в существовании которого вы можете убедиться также и на других примерах, имеет для вас существенное значение потому, что ваши копии жизненных событий ни в коем случае не должны превращаться в иллюстрации к каким-либо из многочисленных положений, выдвинутых марксистами. Вы все должны исследовать самостоятельно и привести собственные доказательства. Уяснение изображаемых вами событий осуществимо лишь с помощью других событий.

Завлит. Приведи пример!

Философ. Возьмем драму "Валленштейн", написанную немцем Шиллером. В этой пьесе генерал предает своего монарха. Драматург не доказывает с помощью сменяющих друг друга эпизодов, что предательство должно привести к моральному и физическому уничтожению предателя, он лишь исходит из этого предположения. Мир не может существовать на такой основе, как предательство, полагает Шиллер, но он никак этого не доказывает. Он и не мот бы этого доказать, - в противном случае мира давно не было бы и в помине. Он считает, что человеку тяжело жить в мире, где существует предательство. Но и этого он, разумеется, никак не доказывает.

Завлит. Как поступил бы марксист?

Философ. Он показал бы этот случай как явление историческое, причины и следствия которого связаны с условиями эпохи.

Завлит. А как же моральная сторона?

Философ. Моральную сторону он также раскрыл бы в историческом аспекте. Изучив полезность определенной системы моральных устоев в рамках определенного общественного строя и ее функционирование, он затем вскрыл бы это на примере событий, непрерывной чередой следующих друг за другом.

Завлит. Значит ли это, что он стал бы критиковать моральные устои Валленштейна?

Философ. Да.

Завлит. С каких позиций?

Философ. Разумеется, не с моральных.

Завлит. И все же мне представляется нелегким делом учиться этой новой театральной манере на старых пьесах, которые стремятся пробудить эмоции лишь с помощью скупых намеков, немногих упоминаний о действительности, так же как и на образцах натуралистической драматургии. Может быть, нам лучше обратиться к подлинным случаям из судебной хроники и создать на их основе спектакль? Или же приспособить для сцены известные нам всем романы? Или еще: показывать исторические события - на манер карикатуристов - как повседневные происшествия?

Актер. Мы, актеры, полностью зависим от пьес, которые нас заставляют ставить. Нельзя же в самом деле представлять себе дело так, будто мы попросту наблюдаем какие-то из твоих _событий_, а затем изображаем их на сцене. Выходит, сначала нужно подождать, пока появятся новые пьесы, которые позволят играть так, как ты хочешь.

Философ. Это все равно, что ждать второго пришествия. Я предлагаю не заводить речи о самих пьесах, хотя бы до поры до времени. В общем ваши авторы выбирают такие случаи из жизни, которые и в жизни вызвали бы к себе достаточный интерес, и препарируют их так, что они со сцены производят определенное впечатление. Даже и тогда, когда они выдумывают, они выдумывают так -я не касаюсь здесь абсолютно фантастических пьес, - как будто эти события взяты из жизни. От вас же требуется только одно: как можно серьезнее относиться к самим событиям и как можно непринужденнее к их истолкованию автором пьесы. Вы можете частично опускать его интерпретацию, добавлять новое, короче, - обращаться с пьесой, как с сырьем. При этом я исхожу из того, что вы выбираете лишь такие пьесы, содержание которых представляет достаточный интерес для общества.

Актер. А как же быть со смыслом поэтического творения, со священным словом его творца, со стилем, атмосферой?

Философ. О, намерения писателя, на мой взгляд, представляют общественный интерес лишь в той мере, в какой они служат интересам общества. Пусть слово его будет священно, если оно дает верный ответ на запросы народа, стиль все равно зависит от вашего вкуса, атмосфера же должна быть чистой, будь то благодаря писателю или вопреки ему. Если он отражает интересы народа и истину, следуйте за ним, если же нет - исправляйте его!

Завлит. Я спрашиваю себя: рассуждаешь ли ты как культурный человек?

Философ. Во всяком случае, надеюсь, как человек. Бывают времена, когда приходится выбирать, хочешь ли ты быть культурным человеком или просто человеком. И зачем нам следовать скверной привычке считать культурными людьми тех, кто умеет носить красивую одежду, а не тех, кто умеет ее изготовлять?

Актер. Разве вы не видите, что он опасается, как бы мы не приняли сознательное оскорбление за комплимент? Как вы думаете, что сказал бы художник Гоген, если бы кто-либо стал разглядывать его картины, написанные на Таити, только из одного интереса к Таити, например, к торговле каучуком? Он был бы вправе ожидать, что можно интересоваться Гогеном или по крайней мере живописью как таковой.

Философ. Ну, а если кто-то интересуется Таити?

Актер. Пусть пользуется иными материалами, а не произведениями искусства, созданными Гогеном.

Философ. А что если нет другого материала? Представим себе, что наблюдателю необходимы не цифры, не сухие факты, а общее впечатление, например, он хочет знать, как там живется людям. Сама по себе торговля каучуком еще не в состоянии обусловить подлинного, глубокого и всестороннего интереса к такому острову, как Таити. Я же говорил вам, что я действительно, то есть глубоко и всесторонне, интересуюсь тем предметом, который вы отображаете у себя на сцене.

Завлит. Но Гоген - вовсе не тот "докладчик", который был бы нужен тому человеку. Он мало помог бы ему.

Философ. Возможно. Потому что он не ставил себе такой задачи. А все же мог бы он сделать подобный "доклад"?

Завлит. Возможно.

Актер. Если бы он принес в жертву интересы искусства!

Завлит. О, это совсем не обязательно! В принципе он мог бы даже как художник заинтересоваться задачей, которую поставил бы перед ним наш друг. Я смутно вспоминаю, что Гольбейн как-то написал для английского короля Генриха VIII портрет дамы, на которой король собирался жениться, не будучи с ней знаком.

Актер. Представляю, как он его писал. Кругом - придворные. (Играет.) "Маэстро, маэстро! Неужели вы не видите, что губы Ее величества - влажные и пухлые, как... и так далее". "Ваше высочество, не позволяйте рисовать вам чувственные губы! Подумайте о туманном английском климате!" - "А рот-то у нее узкий, совсем тонкий и узкий! Не вздумайте обманывать короля!" - "Его величество желает знать, каков характер его избранницы, у него ведь уже есть кое-какой опыт на этот счет. Важно не только то, понравится ли она ему самому, но также, понравится ли она другим". "Как жаль, что на картине не видно ее зада!" "А лоб слишком велик!" - "Маэстро, не забывайте, что сейчас вы вершите высокую политику! Будьте любезны в интересах Франции несколько усилить этот серый тон!"

Актриса. Кто-нибудь знает, состоялся ли этот брак?

Философ. Во всяком случае, в книгах по истории искусства об этом ничего не сказано. Эстеты, писавшие их, не понимали подобного искусства. А вот наша приятельница отлично разбирается в нем, как показывает ее вопрос.

Актриса. Ах, дама эта мертва, и король, который к ней сватался, также превратился в прах! Но портрет Гольбейна не утратил своей ценности и поныне, когда он уже не связан ни с женитьбой, ни с политикой!

Завлит. И впрямь возможно, что этот портрет приобрел совершенно особую, еще и сегодня очевидную ценность. Он мог рассказать об этой женщине много такого, что и поныне представляет интерес.

Философ. Друзья, мы отвлеклись в сторону. С меня достаточно того факта, что портрет стал произведением искусства. По крайней мере эта сторона дела больше не вызывает сомнений.

Актер. Заказ попросту дал Гольбейну повод создать произвед




Поиск по сайту:

©2015-2020 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.