Помощничек
Главная | Обратная связь

...

Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Школа заимствования (миграционная)



В 50—70-х гг. XIX в. возникло другое научное направление — теория заимствования (теория миграций; теория бродячих сю­жетов). Ее сторонники указали на удивительное сходство мно­гих фольклорных произведений у народов Запада и Востока (в том числе неродственных), которое объяснили прямым или кос­венным заимствованием, распространением из одного или не­скольких очагов. Представители школы заимствования постави­ли вопрос о культурно-исторических связях между народами, привлекли обширный разноязычный материал. Этому способ­ствовало исследование европейцами стран Ближнего Востока, а в России — развитие тюркологии и монголоведения.

Теория заимствования оказала особенно сильное влияние на изучение сказок. Ее основоположник — немецкий востоковед Т. Бенфей — в 1859 г. издал сборник индийских сказок и притч "Панчатантра" ("Пятикнижие")1. В большом предисловии Бен-фей отметил близкое сходство сказочных сюжетов в мировом фоль­клоре и на примере судьбы сборника "Панчатантра" раскрыл кар­тину культурного влияния Востока на европейский Запад.

Сборник "Панчатантра" был создан в Индии в III—IV вв. н.э., до нас дошли его списки не ранее V в. Эту книгу сложил брахман (мудрец) Вишнушарман для "пробуждения разума" трех сыновей царя Амарашак-ти. Он использовал сюжеты народных сказок и разделил книгу на пять разделов: "Разъединение друзей", "Приобретение друзей", "О воронах и совах", "Утрата добытого", "Безрассудные поступки".

Первые переводы "Панчатантры" были сделаны в VI в. на персидс­кий и сирийский языки. В VIII в. арабский поэт Абдаллах переработал персидский перевод в книгу под названием "Калила и Димна". В XII— XIII вв. многочисленные переводы "Калилы и Димны" (на испанский, латинский, древнееврейский языки) открыли сборнику путь в Европу. Так, латинский перевод под названием "Наставление человеческой жиз-

 

 

ни" был переведен на немецкий, итальянский, французский и другие язы­ки. Греческое переложение "Калилы и Димны" получило название "Сте-фанит и Ихнилат". С греческого были сделаны славянские переводы, которые в XII в. пришли на Русь.

Отголоски "Калилы и Димны" проникли в Европу и другим путем, через персов и турок. В XVI в. на французский язык была переведена турецкая обработка этой книги под названием "Гумайюн-наме" ("Цар­ственная книга"). В 1762 г. с французского она была переведена на русский язык под названием: "Политические и нравоучительные басни Пильная, философа индейского".

 

 

К нашему времени насчитывается свыше 200 обработок "Панчатант­ры в переводе более чем на 60 языков. Они обнаружены в Малайе, Индонезии, Сиаме и других странах.

Индия была объявлена страной сказок, а теория заимствова­ния обрела многочисленных последователей, в том числе в Рос­сии. Однако русская наука шла к этой теории вполне самостоя­тельно.

Еще В. Г. Белинский в 1841 г., разделяя русские сказки на два вида (богатырские и сатирические), подчеркивал: "Первые часто так и бросаются в глаза своим иностранным происхожде­нием; они налетели к нам и с Востока, и с Запада. <...> В сказ­ках западного происхождения заметен характер рыцарский, в сказках восточного происхождения — фантастический"1.

Независимо от Бенфея формированию школы заимствова­ния в России положила начало работа А. Н. Пыпина "Очерк литературной истории старинных повестей и сказок русских"2. Пыпин впервые конкретно показал обширные связи русской словесной культуры, преимущественно письменной, с Восто­ком и Западом. Его интересовало взаимодействие искусства с духовной жизнью общества в целом, свой метод исследователь называл "общественно-историческим".

Непосредственное влияние концепция Т. Бенфея оказала на обширную статью критика В. В. Стасова под названием "Про­исхождение русских былин"3. Она была написана с публицисти­ческим задором. Стасов доказывал, что сюжеты русских былин и даже образы богатырей заимствованы, пришли с Востока. Ав­тор поставил под сомнение степень самобытности русской на-

 

 

циональной культуры в целом. Это ему было необходимо как либералу-западнику в борьбе со славянофилами.

 

Возникла острая дискуссия, в которую включились многие ученые: Ф. И. Буслаев, О. Ф. Миллер, П. А. Бессонов, В. Ф. Миллер, А. Н. Веселовский. В выступлении Стасова проявились все уязвимые места новой теории. Обнаружилось, что "в чистом виде" она существовать не может, ибо должна учитывать наци­ональный и конкретно-исторический контекст.

 

Именно в этом направлении разрабатывал теорию миграций крупный русский филолог А. Н. Веселовский. Он подчеркивал, что условием заимствования является типологический универ­сализм мирового культурного развития. Веселовский обогатил миграционную теорию. Он сформулировал положение о так на­зываемых "встречных течениях", которые возникают по причи­не сходства "основ" литературных или фольклорных произведе­ний разных этносов: "Объясняя сходство мифов, сказок, эпи­ческих сюжетов у разных народов, исследователи расходятся обыкновенно по двум противоположным направлениям: сход­ство либо объясняется из общих основ, к которым предположи­тельно возводятся сходные сказания, либо гипотезой, что одно из них заимствовало свое содержание из другого. В сущности ни одна из этих теорий в отдельности не приложима, да они и мыслимы лишь совместно, ибо заимствование предполагает в воспринимающем не пустое место, а встречные течения, сход­ное направление мышления, аналогические образы фантазии. Теория "заимствования" вызывает, таким образом, теорию "ос­нов", и обратно..."[5].

 

Веселовский раскрыл картину культурных связей русской устной по­эзии и письменной литературы со странами Востока и Запада. Об этом он написал несколько капитальных трудов: "Славянские сказания о Со­ломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине" (1872), "Опыты по истории развития христианской легенды" (1875—1877), "Ра­зыскания в области русских духовных стихов" (1879—1891), "Из исто­рии романа и повести" (1886—1888) и др. Он считал, что культурные контакты народов способствовали общественному прогрессу и развитию отражающих его художественных форм: "Если одна из пришедших в столкновение народно-культурных сфер опередила другую в понимании жизни и постановке идеалов и в уровень с ними выработала новый схема-

 

тизм поэтического выражения, она действует на более отсталую среду заразительно: вместе с идеальным содержанием усваивается и выразив­шая его сюжетность".

В основу методологии Веселовского лег уже давно господствовавший в науке сравнительный анализ. Однако метод, которым пользовалась мифологическая школа, ощущался Веселовским как недостаточный. Ему ученый противопоставил метод, по которому требовалось объяснять жиз­ненное явление прежде всего из того реального времени, в котором дан­ное явление существует. Важна мысль Веселовского о бытовых основах поэзии: "...Хороший историк литературы должен быть вместе и истори­ком быта. Скажите мне, как народ жил, и я скажу вам, как он писал..."

В 1899 г. возник замысел главного теоретического труда Веселовско­го — "Исторической поэтики". Под исторической поэтикой ученый под­разумевал "историю общественной мысли в образно-поэтическом пере­живании и выражающих его формах"; "эволюцию поэтического сознания и его форм"[6]. Хаотичная картина всеобщей истории литературы должна была прийти к стройной обобщающей схеме, в которой отразились бы объективные процессы развития содержания и формы. В истолковании Веселовского литературный процесс впервые предстал как естественно-исторический.

Замысел "Исторической поэтики" не был, да и не мог быть полнос­тью реализован. Ученый написал три главы, в которых исследовал про­блему происхождения поэзии и ее родов, поэтику сюжетов и происхож­дение образных средств, создающих поэтический стиль. "Три главы из исторической поэтики" — ценный вклад в теорию фольклора.

 

Теория заимствования нашла в России многих последовате­лей (Г. Н. Потанин, А. И. Кирпичников, М. Г. Халанский, отча­сти Ф. И. Буслаев, В. Ф. Миллер и др.).

В западноевропейской науке эта теория иногда получала формалистическое развитие. Таковым является историко-геогра-фический метод, который был разработан финскими учеными Ю. Кроном, К. Кроном и А. Аарне. К исследованию фольклор­ных произведений прилагались хронологические диаграммы и географические карты с обозначенными на них путями мигра­ций этих произведений. В русской фольклористике этот метод не был воспринят, однако международное применение (в том числе в России) обрела каталогизация сказочных сюжетов, раз­работанная финской школой. По ее принципам был составлен русский, а затем восточнославянский указатель.

 

"Указатель сказочных типов" составил А. Аарне (опубликован в 1910 г.). В основу систематизации Аарне положил сказки европейских народов. В "Указателе" они делятся на следующие группы:

I. Сказки о животных.

II. Собственно сказки, куда входят:

А. Волшебные сказки,

В. Легендарные сказки,

С. Новеллистические сказки,

D. Сказки о глупом черте (великане).

Внутри этих групп сказки объединяются в гнезда, по тематическому принципу. Каждая сказка (как целостный рассказ, а в ряде случаев — характерный эпизод) имеет порядковый номер. При этом оставлены про­пуски для внесения новых сюжетов.

В 1928 г. американский фольклорист С. Томпсон совместно с Аарне на основе предыдущего создал многонациональный сводный "Указатель сказочных сюжетов", который неоднократно переиздавался с дополнени­ями и уточнениями; в мировую фольклористику он вошел как указатель Аарне-Томпсона (сокращенно: AT)[7]. В 1929 г. Н. П. Андреев перевел указатель Аарне на русский язык с приспособлением к русским материа­лам (дополнения были сделаны по русским фольклорным сборникам)2. В 1979 г. вышел в свет подготовленный авторским коллективом "Срав­нительный указатель сюжетов" восточнославянских сказок (сокращенно: СУС). Он основывается на международных принципах указателя Аар­не—Томпсона3.

 

 

Историческая школа

Фольклор неотделим от истории. Произведения фольклора всесторонне обусловлены породившим их временем. Некото­рые фольклорные жанры отражают исторические представле­ния самого народа. Связь русского фольклора, главным образом былин, с национальной историей, сохранение в фольклоре на­родной исторической памяти исследовала историческая школа.

Историческая школа была одной из наиболее влиятельных в фольклористике конца XIX — начала XX в. Это собственно рус-

 

 

ское научное направление, предпосылки которого обнаружились довольно рано.

Еще К. Ф. Калайдович в 1818 г. в предисловии к сборнику Кирши Данилова сопоставлял героев фольклорных произведе­ний с летописными. Например, он писал: "О смерти Василия Буслаева записано в одной летописи, под 1171 годом, где он назван Посадником Васкою Буславичем..." (в сноске указана ле­топись "по списку Никонову"). О герое былины "Садко": "Сад­ко жил в XII веке; летописи упоминают о построении им в 1167 году в Новгороде каменной церкви Св. Мученик Бориса и Гле­ба" и т. д. Сопоставляя былины и исторические песни с летописями, Калайдович отметил: "Из сих примеров видно, что наш стихотво­рец кое-что знал, но другим рассказывал по-своему"1.

 

В дальнейшем опыты исторического исследования фолькло­ра предпринимали Н. И. Костомаров, Н. П. Дашкевич. В 1863 г. вышла книга Л. Н. Майкова "О былинах Владимирова цикла" — в то время, когда в русской фольклористике почти безраздельно господствовала мифологическая школа, а теория заимствования еще только начинала оформляться.

 

Позже, как бы в ответ на статью В. В. Стасова ("Происхож­дение русских былин", 1868), ученые раскрыли картину связей былин с отечественной историей.

В 1883 г. было опубликовано большое исследование Н. П. Дашкевича "К вопросу о происхождении русских былин. Были­ны об Алеше Поповиче и о том, как не осталось на Руси богаты­рей", в котором автор доказывал тождество былинного Алеши Поповича с упоминаемым в летописи "храбром Александром Поповичем". В былине "О том, как перевелись богатыри на Руси" он усматривал отражение Калкской битвы (1223 г.).

 

 

В 1885 г. вышел труд М. Г. Халанского "Великорусские бы­лины Киевского цикла". Халанский возражал Л. Н. Майкову и О. Ф. Миллеру. Он доказывал, что так называемые киевские былины представляют собой "киевский цикл" только по назва­нию, а по происхождению относятся к более поздней эпохе: времени московской централизации XV—XVI вв. Свою мысль Халанский подтверждал сопоставлением историко-бытовых под­робностей в былинах с княжеским и боярским бытом Московс­кой Руси. Это мнение сначала было встречено скептически, но затем нашло поддержку в работах В. Ф. Миллера и его ученика С. К. Шамбинаго.

 

 

С тенденциями исторической школы перекликается труд А. Н. Веселовского "Южнорусские былины" (1881).

Принципы исторической школы окончательно оформились в середине 90-х гг. XIX в. в обобщающем труде В. Ф. Миллера "Очерки русской народной словесности".

Миллер последовательно подчеркивал отличие своего метода от мето­да миграционной теории. Он писал: "Не отрицая высокого значения ис­следования бродячих сюжетов путем сравнительного метода, я вижу главный интерес наших былин в национализации этих сюжетов, стараюсь просле­дить историю былины в народных устах и отметить наслоения, отложив­шиеся на ней от разных эпох"; <...>"...Я в "Очерках" редко пользуюсь сравнительным методом для заключений о пути проникновения в наш былевой эпос того или другого былинного сюжета. Я больше занимаюсь историей былин и отражением истории в былинах, начиная первую не от времен доисторических, не снизу, а сверху. Эти верхние слои былины, не представляя той загадочности, которою так привлекательна исследова­телю глубокая древность, интересны уже потому, что действительно мо­гут быть уяснены и дать не гадательное, а более или менее точное пред­ставление о ближайшем к нам периоде жизни былины. Так, иногда мы найдем в былине следы воздействия на нее лубочной сказки или письмен­ной старинной книжной повести, иногда яркие следы скоморошьей пере­делки, иногда присутствие того или другого собственного имени, дающе­го возможность для хронологических заключений".

На последнем исследователь особенно настаивал. "Как ни неустойчи­вы личные имена в устной традиции, — писал он, — все же для истории былин, для уяснения процесса переработки каких-нибудь бродячих ска­зочных сюжетов в былины, то есть quasi-исторические песни, имена пред­ставляют значительный интерес, давая иногда хронологические указания. Исследователь эпоса должен ставить вопрос, почему введено в былины то или другое имя..." ; <...> "Что общего между добродетельной исто­рической рязанской княгиней Евпраксией и былинной сластолюбивой Опраксой королевичной, но едва ли можно сомневаться в том, что после­дняя получила свое имя от первой. Имя былинное и вместе историческое, как и многие другие исторические имена в наших былинах, указывают на то, что в основе современного простонародного сильно искаженного эпоса лежали когда-то историко-эпические песни, создававшиеся в дружинной среде, делавшей военную историю Руси. Сюжеты этих прежних песен многократно переделывались и уже не лежат в содержании огромного большинства былин, но имена были прочнее сюжетов и переживали не­редко дальнейшие переделки последних, служа таким образом свидетеля­ми ранних ступеней истории эпических песен..."

 

Выявленная система исторических координат привела Миллера к твер­дому убеждению в том, что былины создавались в княжеской дружине и оттуда распространялись по всему народу. Автор не раз возвращался к этой мысли: "Слагались песни княжескими и дружинными певцами там, где был спрос на них, там, где пульс жизни бился сильнее, там, где был достаток и досуг, там, где сосредоточивался цвет нации, т. е. в богатых городах, где жизнь шла привольнее и веселее. Киев, Новгород (вероят­но, также Чернигов и Переяславль) раньше их разорения половцами могли быть такими, так сказать, песенными центрами, как они были центрами зародившихся в XI в. и расцветших в XII в. произведений письменной литературы".

В свете таких представлений решался вопрос и о среде бытования былин, об исполнительстве. Миллер писал: "Из предшествующего рас­смотрения технической стороны наших былин позволяю себе сделать вы­вод, что участие в их исполнении профессиональных певцов, составляю­щих корпорацию, как старинные скоморохи или нынешние калики-слеп-цы, представляется несомненным. Только путем передачи былинной тех­ники из поколения в поколение, учителем ученику, объясняются рассмот­ренные нами черты былины: ее запевы, исходы, поэтические формулы или loci communes, постоянные эпитеты и вообще весь ее склад. Думать, что все эти формулы установились путем той, более или менее случайной, традиции, которую мы застаем еще в настоящее время среди крестьян Олонецкой губернии, нет возможности. Крестьяне были только после­дними хранителями (нередко и исказителями) былинного репертуара. Но он сложился в другой среде, и традиционные формы былины, вся ее техника, некогда, и притом в течение нескольких столетий, вырабатыва­лась в среде профессиональных певцов и сберегалась, посредством обуче­ния, гораздо тщательнее, чем в нынешней среде олонецких петарей, ска­зителей и калик"1.

 

 

В. Ф. Миллер считал, что исследователь былины должен от­ветить на четыре основных вопроса: где, когда, в связи с какими историческими событиями она была создана и на какие поэти­ческие источники опирались ее создатели. Отвечая на эти воп­росы, последователи исторической школы собрали и системати­зировали огромный материал. Они изучили памятники фольк­лора и древнерусской письменности, осуществили ряд экспеди­ций на Русский Север, издали ценные сборники былин и исто­рических песен (например, ученики В. Ф. Миллера А. В. Мар-

 

ков, А. Д. Григорьев). Из летописей ученые извлекли многочис­ленные параллели. Были установлены прототипы былинных имен (Владимир, Добрыня, Алеша, Ставр, Тугарин...), названий (Киев, Новгород, Чернигов...), а также реальные события, легшие в основу сюжетных ситуаций былин. Была создана "историческая география" русского эпоса.

 

В XX в. историческая школа более других подвергалась рез­кой и часто несправедливой критике. Главным ее недостатком объявлялось неверное решение вопроса о социальной среде, в которой слагались былины. Оппоненты полагали, что былины возникли не в княжеско-дружинном кругу, и упрекали истори­ческую школу за ее "теорию аристократического происхожде­ния былин". Однако на самом деле исследователи былин, пред­ставители разных фольклористических школ, видели демокра­тическую устремленность русского эпоса. Еще в 1869 г. О. Ф. Миллер в книге "Илья Муромец и богатырство киевское" пи­сал: "Не прославляя князя, ставя его совершенно в тень, были­ны столь же мало прославляют и его дружину, которая должна разуметься в былинах под окружающими его и также совершен­но безличными и ничтожными "князьями-боярами", иной раз даже прямо осмеиваемыми"[8].

 

Несмотря ни на что, традиции исторической школы в рус­ской фольклористике XX в. развивались. Порой это выливалось в дискуссии. Так, Б. А.Рыбаков, отвечая оппонентам, настаивал на уяснении глубоких связей эпоса с конкретной историей древ­ней Руси. В своих исследованиях Рыбаков широко использовал летописи, факты истории и археологии2.

 

В Западной Европе до конца XIX в. господствовала теория заимствования. Но уже в 60-е гг. в Англии возникло новое на­правление — теория самозарождения сюжетов (или антрополо­гическая теория). Ее основателями были Э. Тайлор3 и А. Ланг.4 В России эта теория не имела прямых последователей, однако она оказала воздействие на А. Н. Веселовского, А. А. Потебню, Е. В. Аничкова и некоторых других ученых.

 

 

Сходные явления в мифологии и фольклоре разных народов и рас (типы, мотивы, сюжеты) эта теория объясняла общностью психических законов и закономерностей духовного творчества всего человечества. Представители этой теории обращали вни­мание и на сходство условий быта разных народов.

Теория самозарождения сюжетов ввела в науку большое ко­личество фактов (Д. Фрэзер); ее последователи стремились к объективности выводов. Именно они разработали учение об анимизме, тотемизме, магии — этими понятиями активно пользу­ются современные фольклористы. Теория самозарождения сю­жетов прокладывала путь современным представлениям о фольк­лорной типологии.

 

Типология — это универсальная повторяемость. "В широком смысле под типологией следует, очевидно, понимать закономерную, обусловлен­ную рядом объективных факторов повторяемость в природе и обще­стве, которая обнаруживает себя в предметах и явлениях, в свой­ствах и отношениях, в элементах и структурах, в процессах и со­стояниях", — писал Б. Н. Путилов. Он отметил, что "целью историко-типологических изучений является не объяснение отдельных фактов, а установление закономерностей и обнаружение процессов"[9].

Типологическое сходство проявляется в фольклоре разных народов в специфическом типе культуры (устность, коллективность, традиционность, вариативность и проч.). Наряду с этим типология заявляет о себе в сход­стве устно-поэтических жанров, в близком или тождественном содержа­нии конкретных сюжетов, мотивов, образов, в аналогичных приемах фольк­лорного стиля. Типологически сходны формы и способы бытования про­изведений. Типология объясняет те поразительные факты сходств и со­впадений, которые нельзя объяснить ни заимствованием, ни генетическим родством народов.

 

 

Почти одновременное развитие в русской филологии второй половины XIX в. трех теорий (мифологической, заимствования и исторической) означало окончательное самовыражение фоль­клористики как науки, свидетельствовало о поисках ею собствен­ного предмета и метода. Нельзя полностью согласиться с мне­нием, что теории сменяли одна другую, что каждая новая рож­далась из отрицания предыдущей. Сейчас становится понятно, что это было не так. Разнообразие подходов говорило о попыт-

 

 

ках переживающей свое становление фольклористики охватить весь предмет как сложную систему многих жанров.

 

 




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.