Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

ПСИХОТЕРАПЕВТ И ПОНИМАНИЕ. ТЕХНИКА РАССЛАИВАНИЯ



Соотношение очевидного и непостижимого, по­нимаемого и ускользающего приводит к осознанию того факта, что психотерапевт является профессиона­лом, имеющим дело с человеческими фантомами.

Допустим, на прием ко мне яштяется пациент со страхами. Он достаточнодетально описываетсвое состо­яние, и вскоре мне кажется, что я начинаю его понимать. Но что-то внутри меня сопротивляется и в конце концов оказывается, что это что-то — ничто иное, как сомнение. Сомнение порождает целую систему цепных реакций мысли: А что, собственно, такое страх? Я пробую пред­ставить его себе, или ощутить его, но все подобные попытки оказываются неудачными. Тогда я извлекаю материал из своего прошлого опыта, вспоминая опасные или рискованные ситуации, в которых когда-то оказы­вался, и в какой-то степени воспроизвожу реакции, испытанные мною тогда. Однако по мере более тонкого сравнения подобных сопоставлений ко мне приходит постепенное понимание того, что наши опыты пережи­ваний оказываются качественно различными.

К примеру, я достаточно отчетливо могу воспро­извести ощущение полета.

По мере того как самолет набирал высоту и я наблюдаа в иллюминатор за удаляющейся землей, во мне нарастало тихое чувство сомнения в безопасности того, что мне предстоит сделать. Сердцебиение не­сколько участилось, и во рту я ощутил сухость. Вскоре, однако, зазвенел сигнальный звонок. Мне предстояло прыгать первым, и инструктор уже сделал жест по направлению к открытой дверце. Стараясь казаться спокойным, я подошел к зияющей дыре, куда мне через несколько секунд предстояло вывалиться с пара­шютом. Было прохладно, пасмурно. Сквозь сероватую пелену далеко внизу виднелась земля, разлинованная зелеными квадратиками лужаек, ниточками дорог и спичечными коробками домов — высота почти кило­метр. Я выглянул в открытую дверцу самолета, и в этот момент меня охватило ощущение одиночества. Оно длилось всего лишь миг, потому что в следующую секунду надо было уже прыгать. Но этот миг был заполнен до предела. Одиночество новой волной нака­тило на меня, оттуда, из открывшейся подо мной и передо мной пропасти. Естественно, я не мог тогда сформулировать все свои мысли, да я и не мыслил — я переживал. И когда резковатый окрик инструктора "Пошел!" вонзился в мое ухо, то почти сразу же я ощутил холодный порыв ветра и промелькнувший борт самолета в опрокинувшемся небе. Затем хлопаю­щий звук раскрывшегося парашюта резко дернул меня, и теперь я уже плавно летел в подвешенном состоянии. Вначале, когда меня спрашивали о моих ощуще­ниях, я рассказывал о чувстве страха, которое начина­ет шевелиться в тебе, когда ты выглядываешь в открытый люк. Однако история с пациентом, состо­яние которого я не мог понять, заставила меня еще раз вспомнить о своем прыжке, и теперь я уже осознаю, почему мое восприятие оказалось неадекватным его описанию. Дело в том, что каждый из нас пережил разный опыт. Внезапно я обнаружил, что начал пони­мать нечто ценное для себя — страх, как и любой другой аффект, нельзя почувствовать, его нельзя ощутить, его можно только пережить. Возвращаясь к своему небольшому приключению, я обнаружил, что испытанное мною тогда переживание в пиковый момент не являлось переживанием страха. Это было переживание одиночества. Быть может, то же самое испытывает и младенец, появляющийся на свет? Салон самолета мог легко ассоциироваться с мате­ринской утробой, где чувствуешь себя в полной без­опасности и знаешь, что о твоем существовании заботятся. Но по мере того как самолет приближается к определенной высоте, нарастает внутренняя тре­вожность — так же, как она нарастает в эмоциональ­ной жизни плода, который предчувствует, что вскоре ему придется покинуть это теплое и уютное место. Звонок, приглашающий к прыжку, символически связывается с сигналом, возвещающим о приближении родовых схваток и, наконец, необходимость пры­гать в пустоту может напомнить о другой необходи­мости, пережитой нами когда-то в момент рождения — раскрытый люк и простирающееся за ним чужое пространство, куда мы вынуждены выскочить.

...Я напрягаю мышцы, тяжело отталкиваюсь, и в следующий миг пуповина троса, на котором крепился мой парашют, оказывается оторванной от меня, а я в полном одиночестве погружаюсь в новый мир, где моя безопасность зависит теперь исключительно от того, насколько правильно я в нем ориентируюсь.

Впрочем, своими ассоциациями я не поделился с пациентом, но проведенный мною анализ собствен­ного опыта изменил тактику психотерапевтического процесса. Ту работу, которую я проделал над самим собой, я обозначил как технику расслаивания. Теперь мне оставалось только перенести ее на другого чело­века.

Сущность метода заключается в том, чтобы отде­лить обозначения переживания от самого переживания.

Например, кто-то может рассказать, что в какой-то момент почувствовал страх. Техника расслаивания начинается с сопоставления того состояния, в котором оказался субъект и того понятия, которым он обозна­чил данное состояние. С этой целью мы требуем все более и более детального описания пережитого опыта — до тех пор, пока пациент не начнет вводить другие обозначения в своем рассказе. Как только мы услышим от него новые слова, эпитеты или метафоры, мы можем предполагать процесс внутренней трансформа­ции. Это означает, что он неосознанно подошел к своему истинному переживанию и теперь получил возможность его словесной экстериоризации. Зачас­тую так и бывает — первое описание не соответствует изначальному переживанию и представляет собой лишь попытку квалифицировать свое состояние в соответст­вии с общепринятыми стандартами. Так, например, пациент, который жалуется на страх, может на самом деле испытывать совершенно другое чувство, которое по инерции определяется им как страх.

В качестве иллюстрации привожу случай, с кото­рого я начат эту главу.

"Пациент. Доктор, меня одолевают страхи.

Терапевт. Что вы подразумеваете под страхами?

П. Что значит — подразумеваю?

Т. Вы можете их описать, или вы всего лишь утверж­даете, что они вас одолевают?

П. Описать? Г-м... Пожалуй. Я просыпаюсь утром, встаю с постели и на полпути к туалету чувствую какое-то непонятное волнение.

Т. Пробовали ли вы сразу после того как проснетесь идти не к туалету, а к ванной, или к кухне?

П. Н-нет. А при чем здесь ванная или кухня?

Т. А при чем здесь туалет?

П. Я просто сразу по пробуждении направляюсь в туалет. Это вполне естественно. Разве вы делаете не то же самое?

Т. Нет. Сразу по пробуждении я прежде всего встаю с постели и надеваю тапочки.

П. Ну-да, это само собой разумеется. (Делает паузу. Терапевт тоже выдерживает паузу. Пациент начи­нает ерзать в кресле, при этом начинает смотреть вниз и в сторону. Затем, несколько повышая инто­нацию, говорит). Так вы мне поможете?

Т. В чем?

П. Снять мои страхи.

Т. Как и откуда я могу снять ваши страхи, если я до сих пор еще не знаю, что у вас за страхи?

П. Но я же сказал — меня одолевают страхи.

Т. Откуда вы знаете, что это страхи? К примеру, вы только что сказали о том, что вы чувствуете какое-то непонятное волнение, когда доходите до сере­дины пути к туалету.

П. Ну да, волнение. А разве это не одно и то же?

Т. Я могу испытывать какое-то непонятное волнение, когда оказываюсь рядом с девушкой, которая мне нравится, или картиной, которая потрясает мое воображение. Разве это одно и то же, что страх?

П. Нет, но разве страх не может сопровождаться волнением?

Т. Может. Но в таком случае что же вас беспокоит сильнее — страх или волнение?

П. Гм, я не задумывался. Кажется, конкретно я ниче­го не боюсь...

Т. А в чем, по-вашему, заключается разница между страхом и "боюсь"?

П. Ну... страх — это страх... Когда мне страшно, я боюсь. По-моему, это одно и то же.

Т. Хорошо. Я, к примеру, не боюсь высоты. Но, когда я оказываюсь на большой высоте и при этом не уверен в свой безопасности, я невольно начинаю испытывать некоторых страх. Или другой случай — мне показывают какую-нибудь красивую вещь. Я любуюсь ею, но боюсь до нее дотронуться, потому что не знаю, как с ней обращаться. Я боюсь ее испортить, хотя при этом не испытываю ника­кого страха.

П. Что же я тогда, по-вашему, испытываю?

Т. Я пока не знаю. Опишите, и мы попробуем разо­браться.

П. Хорошо. Я просыпаюсь, встаю, надеваю тапочки, иду в туалет и вдруг начинаю чувствовать... что же я начинаю чувствовать?

Т. Что же вы начинаете чувствовать в этот момент? Вы останавливаетесь?

П. Нет, я продолжаю идти, но с таким ощущением, будто переступаю какую-то незримую черту, за которой мое состояние сразу меняется.

Т. Какое состояние у вас было до этой черты?

П. Обычное. Я не задумывался над ним.

Т. Существует ли разница между тем состоянием, которое у вас возникает в момент перехода этой "черты" и уже за этой "чертой"?

П. Погодите, сейчас попробую вспомнить... Есть! Когда я перехожу черту, я словно ощущаю какой-то внутренний толчок... Как будто что-то во мне мгновенно меняется. А затем это ощущение при­тупляется. Становится как-то неуютно. Будто я сам не свой. Вроде бы ничего не произошло, и в то же время что-то начинает угнетать.

Т. Что значит — угнетать?

П. Угнетать? Настроение какое-то угнетенное.

Т. Можете ли вы его описать?

П. Это проявляется в ощущении того, что день будет тянуться бесконечно, и при этом нужно делать какие-то дела, наполовину бессмысленные... (Пауза).

Т. А наполовину?

П. В каком смысле?

Т. Вы сказали — наполовину бессмысленные. А на­половину?

П. (Улыбается). А наполовину, может, и осмысленные.

Т. А какая разница между бессмысленным и осмыс­ленным?

П. Ну... бессмысленное никогда не приносит удовле­творения.

Т. А осмысленное?

П. А осмысленное приносит.

Т. Теперь давайте разберемся. Откуда осмысленное приносит вам удовлетворение? И каким образом оно приносит его вам?

П. Откуда? Я не знаю... Быть может, из меня самого?

Т. Вы меня спрашиваете?

П. Я понимаю, что ответить на этот вопрос — моя задача.

Т. Вот именно.

П. Что же, я попытаюсь. (Пауза). (Продолжает). Иногда мне кажется, что я переполнен энергией, и в эти минуты я полностью собой доволен. Тогда я удов­летворен.

Т. Самим собой?

П. Вот именно.

Т. А иногда?

П. А иногда я чувствую себя вымотанным до предела. В таком состоянии я почти ненавижу себя.

Т. И испытываете страх перед собой?

П. (Задумавшись). Да нет.

Т. Но тогда боитесь ли вы себя?

П. Н-нет.

Т. А что же с вами происходит?

П. Просто мне хочется куда-то спрятаться.

Т. От кого?

П. Возможно, от себя самого.

Т. А куда спрятаться?

П. Не знаю. Просто спрятаться.

Т. Не за черту ли?

П. За какую черту?

Т. Ту, незримую, которая разделяет расстояние от кровати до туалета.

П. (Смеется. Ничего не отвечает).

Т. Итак?

П. Что итак?

Т. По какую сторону черты вам хотелось бы остаться

П. Конечно, по ту, где я просто иду и ничего не испытываю.

Т. В таком случае, можете ли вы, не доходя черты, повернуть обратно, а затем начать все сначала?

П. Я попробую.

Т. Но чувствуете ли вы, что готовы к этому?

П. Думаю, что да.

Т. Теперь вы можете прийти ко мне через неделю и; сообщить о своих результатах.

(Неделю спустя).

Т. Какие у вас теперь проблемы?

П. О! Доктор! Это было крайне интересно. Начнем того, что в тот же день, как я только вышел от вас, то сразу почувствовал, что в чем-то изменился. Я не знал, в чем именно. Я просто чувствовал это. И мне даже не пришло в голову дать название этому. Стало ли мне хорошо? Да нет, пожалуй. Поднялось настроение? Появилась надежда? Нет. Все не Быть может, я неправильно сделал, что не подумал, как же определить то состояние?

Т. Нет, вполне правильно. Просто опишите его.

П. Попробую. Я вышел из кабинета, покинул здание, где вы принимаете, и направился к метро. Я шел и пытался разобраться в смысле нашей беседы. Я воспроизводил ее от начала до конца, вспоминая наиболее значимые для меня эпизоды. Но в это же время где-то на краю моего сознания вертелась идея черты. И я, скорее всего, ощущал ее, чем думал о ней.

Т. Что ощущали — идею или саму черту?

П. Точнее всего это можно было обозначить...

Т. (Перебивая). Не надо обозначать. Только описы­вайте. Это крайне важно — то, что вы сейчас рассказываете.

П. Я ощущал, как эта идея, почти на грани образа то отдалялась и почти исчезала, то становилась более гибкой и внедрялась в мои мысли, впрочем, не слишком назойливо. Я потерял ощущение времени.

Т. Стоп. Вы потеряли ощущение времени или просто не думали о нем?

П. Просто не думал.

Т. Вы понимаете, почему я внес это уточнение?

П. Конечно, да. Если бы я потерял ощущение време­ни, то находился бы в состоянии транса. Когда же я просто не думал о нем — это значит, что я просто не думал о нем. Как я не думаю о своих ботинках, когда иду. Правильно я понял?

Т. Да. Продолжайте.

П. Итак, я упомянул про время лишь потому, что заметил изменения в своем состоянии только тог­да, когда уже подходил к метро. У метро я ощутил пустоту в голове — словно выкинул из нее какой-то напряженный груз. И дальше уже в полном спокойствии добрался до дома. Интереснее всего было то, что никаких ассоциаций с понятием или самим словом "страх" у меня не возникало. Я совершенно спокойно провел остаток дня и уже не думал о нашей с вами встрече. В одиннадцать, почувствовав сонливость, я лег спать. Проснув­шись раньше обычного, впрочем, всего на десять минут, я, вдруг, испытал чувство неуверенности. Несколько минут я лежал, глядя в потолок и пытаясь разобраться в этом чувстве... Вернее, я пробовал его описать. Я не анализировал, а именно описывал. Вот что у меня получилось: "Сейчас я лежу в постели и смотрю в потолок, но между тем подспудно думаю о том, что сейчас мне предстоит вставать и одновременно я пытаюсь немного за­глянуть в будущее, ожидая ответа на внутренний вопрос — что сулит мне грядущий день? Тут же я начинаю мысленно прокручивать все предпола­гаемые события, ожидающие меня сегодня. Эта пленка проигрывается быстро, образы нечеткие и неясные. Это, скорее всего, не картинки, а мысли о картинках. Идея на грани образа. Вот я отправля­юсь на работу, встречаюсь с людьми... Надоело". В этот момент моя неуверенность переходит в раз­дражение. Я резко вскакиваю и, ни о чем не думая, направляюсь к туалету. Внутри меня что-то похо­жее на агрессивность и возбужденность.

Т. А что с чертой?

П. С чертой? Да, она была, но в тот момент я как бы разорвал ее, сам того не желая... И только уже на улице, когда вышел из дома, поймал себя на мысли, что ни разу все утро не подумал о страхе... Неужели у меня его и не было?

Т. Не было. Все дело заключается в следующем. Вы переживали что-то иное, но называли это страхом. И вы начали думать о том, что это страх. И вы стали думать, что это страх. И вы стали думать о страхе. И вы думали о страхе. Но не переживши его. А страх только тогда страх, когда его переживают. Я со своей стороны всего лишь отучил вас квалифи­цировать, оценивать, давать обозначения и научил описывать.

П. Что же, теперь у меня нет никаких проблем?

Т. Проблемы есть у каждого. Все дело в том, умеем ли мы их эффективно решать. Но если вы всю неделю провели спокойно, то можно считать, что тех проблем, с которыми вы пришли, уже нет.

П. Всю неделю я провел спокойно.

Т. Почувствовали ли вы, что ваша личность в чем-то изменилась?

П. Да, определенно. Правда, я не знаю, в чем, но я чувствую это.

Т. Все в порядке. Знать необязательно, главное чув­ствовать."

На этом закончилась наша вторая и последняя сессия.

Весь диалог, как и в первом, так и во втором случае построен на технике расслаивания. Каждый раз, когда пациент употреблял какое-нибудь слово, пытаясь им обозначить некое состояние, я предлагал ему заняться "смысловым расщеплением" этого понятия. Получи­лось что-то вроде ифы с сюжетом на тему о расщепле­нии атома с той лишь разницей, что в качестве этого атома здесь выступало значение слова. Таким образом мы постепенно продвигались к тому опыту, который на самом деле оказывался актуальным для субъекта. Как выяснилось, у моего пациента этим опытом оказалась внутренняя агрессия, причин которой мы сейчас не затрагиваем, ибо речь идет несколько о другом.

Весьма важно отметить, кстати, что в процессе такого расслаивания личность действительно часто подвергается бессознательной трансформации. В на­шей ситуации пациент, к примеру, смог нейтрализо­вать избыток своей агрессивности. О подобной транс­формации говорят и достаточно характерные выска­зывания тех, кто подвергся процедуре при помощи техники расслаивания: "Я чувствую, что в моей лич­ности произошли изменения. Я не знаю, какие имен­но, но я это чувствую."

Однако описанный пример не ставит своей це­лью представить эту технику как способ быстрого разрешения проблемы. В данном случае это произо­шло именно так — практически за одну сессию. Но во многих остальных требуется время и достаточное количество сеансов. Встречаются и такие пациенты, ригидность которых столь же высока, сколь и их внутреннее сопротивление. Но если проявить необ­ходимое упорство, то и здесь можно добиться успеха, ибо применение подобной техники так или иначе способствует включению каскада ассоциативных ре­акций, что приводит к расширению контекста внут­реннего осознавания и стимулирует более активный поиск средств словесного самовыражения.

Еще одним, не менее значимым аспектом дан­ной процедуры является экстериоризация, о которой упоминалось выше. Сама по себе экстериоризация способна оказывать мощное трансформирующее воз­действие, механизмы которого, однако, еще не ясны и почти загадочны. Тем не менее, история изобилует примерами, демонстрирующими возможности такого воздействия — это и исповедь, и откровение первому встречному попутчику, и ведение интимных дневни­ков. Хотя в этом случае и следует сделать ряд огово­рок. На самом деле подобные варианты исповедаль­ной практики грешат одним недостатком — неполной откровенностью и некоторой долей артистизма. Ис­поведующийся, с одной стороны* исповедуется, а с другой, как бы смотрит на себя со стороны — как он при этом выглядит и достаточно ли эффектно он преподносит свои внутренние кошмары. Таковы, например, излияния Руссо, которые, несмотря на свою оголенную, доходящую до эксгибиционизма натуралистичность, все же насквозь литературны. Мастер Руссо опоэтизировал монстра, и исповедь в устах исступленного гения превратилась в поэму. Далеко не каждый гениален, но почти каждый, кто исповедуется, поступает как и великий беарнец. Если мы, скажем, возьмем церковную исповедь, то каю­щийся кается лишь наполовину. Остальную половину он наблюдает за тем, как он это делает. Любой дневник, сколь бы интимным и тайным он не был, все равно ведется с бессознательной оглядкой на потен­циального читателя. А большинство таких владетелей дневников в глубине души даже надеются, что подоб­ный читатель каким-нибудь образом отыщется. Все эти случаи подходят под расхожую поговорку: "Выскажись, и тебе станет легче". И здесь, безусловно, присутствует элемент экстериоризации, то есть про­ецирования вовне своих внутренних процессов. Дей­ствительно, можно предположить, что терапевтичес­кий эффект в данных примерах достигается за счет экстериоризации, Но также можно предположить, и это предположение более чем очевидно, что для того, чтобы получить облегчение, недостаточно просто высказаться — для этого необходимо точно высказаться, на что, в сущности, и ориентирована техника расслаивания.

ГЛАВА 4




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.