Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Шесть-пять-восемь, в гости просим

 

Когда Гурни закончил разговор с хриплоголосым Майком Говацки, на часах было четверть десятого. Мадлен уже сидела в кровати с книжкой, облокотившись о подушки. «Война и мир». Она читала ее уже три года, перемежая почему-то с «Уолденом» Торо.

— Мне нужно ехать на место преступления.

Она оторвала взгляд от книжки. Взгляд был любопытный, тревожный и одинокий.

Его хватило ответить только на любопытство.

— Еще одна жертва. Заколот в горло, следы на снегу.

— Далеко?

— Что далеко?

— Далеко тебе ехать?

— Созертон, в Массачусетсе. Три-четыре часа пути.

— Значит, ты вернешься только завтра.

— Надеюсь, что к завтраку.

Она посмотрела на него с сомнением, но улыбнулась.

Он собрался было уходить, но помедлил и сел на край кровати.

— Это странное дело, — сказал он, не скрывая от нее своей неуверенности. — С каждым днем все более странное.

Она кивнула, как будто это ее успокоило.

— Это не обычный серийный убийца, да?

— Совсем не обычный.

— Слишком много общения с жертвами?

— Да. Кроме того, слишком большая разница между жертвами — и социальная, и географическая. Типичный серийник не поедет из Катскильских гор в восточный Бронкс, а потом аж в Массачусетс, чтобы убить известного писателя, ночного сторожа в отставке и сумасшедшего отшельника.

— Наверняка у них есть что-то общее.

— У всех так или иначе были проблемы с алкоголем, и мы считаем, что убийца обращает на это внимание. Но должно быть что-то еще — иначе зачем выбирать жертв на расстоянии трехсот километров друг от друга?

Они помолчали. Гурни задумчиво разгладил складки одеяла между ними. Мадлен наблюдала за ним, сложив руки на книжке.

— Ладно, — сказал Гурни, — я поехал.

— Береги себя.

— Хорошо. — Он поднялся медленно, словно это причиняло ему боль. — Увидимся утром.

Она вновь посмотрела на него с выражением лица, которое он никак не смог бы описать словами, назвать добрым или злым, — но это был очень знакомый взгляд. Он почувствовал его где-то в груди.

Было глубоко за полночь, когда он съехал со скоростной дороги в Массачусетсе. В час тридцать он мчался по опустевшей главной улице Созертона. Десять минут спустя он свернул на покрытую выбоинами Кверри-роуд и остановился у стихийного скопления полицейских автомобилей, на одном из которых крутились мигалки. Он припарковался рядом. Когда он вышел, из машины с мигалками вылез недовольный полицейский.

— Стойте. Куда вы? — Он звучал не только раздраженно, но и очень устало.

— Моя фамилия Гурни, я к детективу Говацки.

— Зачем?

— Он меня ждет.

— Насчет чего?

Гурни задумался, откуда такой тон — из-за сложного дня или из-за дурного характера. К дурным характерам у него было мало терпимости.

— Насчет того, зачем он меня сюда вызвал. Вам документы показать?

Полицейский включил фонарик и направил его в лицо Гурни.

— А вы, значит, кто?

— Гурни, следователь по особо важным делам, офис окружного прокурора.

— А какого ж сразу не сказали?

Гурни улыбнулся без капли дружелюбия:

— Можете сообщить Говацки, что я здесь?

После небольшой враждебной паузы полицейский развернулся и пошел по длинной подъездной дорожке к недостроенному дому, освещенному прожекторами. Не дожидаясь приглашения, Гурни пошел следом.

Почти у самого дома дорожка сворачивала налево и упиралась в холм, в котором находился гараж на две машины. Сейчас там стояла только одна. Гурни сперва подумал, что двери гаража открыты, а потом понял, что дверей вовсе нет: внутрь намело снега. Полицейский остановился у входа, огороженного желтой лентой, и закричал:

— Майк!

Тишина. Полицейский пожал плечами, дескать, сделал все, что смог, не получилось, конец разговора. Затем откуда-то из-за дома донесся усталый голос:

— Я здесь.

Гурни тут же отправился вдоль ленты за дом, откуда шел голос.

— Только смотрите за ленту не заходите, — буркнул напоследок полицейский.

Повернув за угол дома, Гурни увидел площадку, ярко освещенную фонарями и мало напоминающую обычный двор. Тут все тоже было наполовину недостроено, наполовину развалено. На ступенях у заднего входа, небрежно сколоченных из досок, стоял тяжелый, лысеющий человек. Он рассматривал простершуюся перед ним площадку, отделявшую дом от зарослей сумаха.

Земля была бугристой, как будто ее никогда не разравнивали. Куски досок и щепки, валявшиеся тут и там, посерели от времени. Дом был обшит лишь частично, и гидроизоляция поверх фанерной обшивки заветрилась. От здания было ощущение не столько незавершенной, сколько брошенной стройки.

Когда толстяк заметил Гурни, он несколько секунд смотрел на него молча, а потом спросил:

— Это вы с Катскильских гор к нам спустились?

— Да.

— Пройдите еще чуть дальше вдоль ленты, там пролезете снизу и подойдете ко мне. Только держитесь подальше от следов, которые ведут от дома к дорожке.

По всей видимости, это и был Говацки, но у Гурни было предубеждение против домыслов, поэтому он уточнил и получил в ответ утвердительный хрип.

Пробираясь через пустырь, которому не суждено было превратиться в двор, он подошел достаточно близко к следу на снегу, чтобы разглядеть его и понять, что он идентичен тому, что был в институте.

— Знакомый след? — спросил Говацки, с любопытством наблюдая за Гурни.

Гурни подумал, что толстяку не откажешь в проницательности, и кивнул. Теперь была его очередь проявить проницательность.

— Вас он чем-то смущает, да?

— Немного, — ответил Говацки. — Дело не в самом следе, а в положении тела относительно следа. Вам что-то известно?

— Если бы шаги вели в обратную сторону, положение тела было бы объяснимо?

— Если бы… постойте-ка… да! Черт побери, да, идеально! — Он уставился на Гурни. — Что это за умник орудует?

— Начнем с того, что он убил троих человек — по крайней мере, нам известно о троих — за последние восемь дней. Он все тщательно планирует. Он перфекционист. Оставляет за собой кучу улик, но только таких, которые сам хочет, чтобы мы обнаружили. Очень умен, скорее всего, неплохо образован и, вероятно, ненавидит полицейских даже сильнее, чем своих жертв. Кстати, а тело еще здесь?

Говацки выглядел так, точно пытался запомнить все, что Гурни ему говорил. Наконец он сказал:

— Да, тело здесь. Хотел, чтобы вы на него взглянули. Подумал, может, что прояснится, исходя из всего, что вы знаете о предыдущих двух жертвах. Готовы посмотреть?

Задний вход вел в маленькое помещение, в котором, вероятно, должна была быть прачечная, судя по трубам, но ни стиральной машины, ни сушилки здесь не было. Не было даже обшивки поверх изоляции. Источником света была голая лампочка в дешевом белом патроне, подвешенном к потолочным перекрытиям.

В жестком, недружелюбном освещении лежало тело — наполовину в недостроенной прачечной, наполовину на кухне, перегородив разделявший их дверной проем.

— Я взгляну поближе? — спросил Гурни, поморщившись.

— Вы за этим и приехали.

При ближайшем рассмотрении обнаружилась лужа свернувшейся крови, вытекшей из множественных ран на горле. Лужа расползалась по кухонному полу и заканчивалась под дешевым столиком. Черты крупного, неприятного лица жертвы были искажены гневом и отвращением, но, похоже, эта горькая гримаса отражала отношение убитого к жизни в целом, а не только к последним ее минутам.

— Невеселый персонаж, — заметил Гурни.

— Это был тот еще сукин сын.

— Похоже, вы не раз сталкивались с мистером Карчем.

— От него были сплошные неприятности. Все как одна совершенно бессмысленные. — Говацки бросил злобный взгляд на тело, как будто его кровавая кончина была недостаточным наказанием. — В каждом городишке есть свои бедокуры — алкоголики, психи, которые превращают свои жилища в свинарник и докучают соседям, маньяки, от которых жены бегут в полицию, придурки, чьи собаки лают всю ночь и не дают никому спать, извращенцы, от которых матери держат своих детей подальше… У нас в Созертоне все эти подвиды воплотились в одного человека — Ричи Карча.

— Значит, тот еще тип.

— Чисто из любопытства, а другие две жертвы — они тоже такого плана люди?

— Первый — полная ему противоположность. Про второго я пока мало знаю, но вряд ли он был похож на этого бедолагу. — Гурни еще раз взглянул на лицо на полу, настолько же безобразное после смерти, насколько, по-видимому, было и при жизни.

— Я просто подумал, вдруг у нас серийный убийца, который решил избавить мир от ублюдков. Ладно, насчет ваших соображений касательно следов в снегу — откуда вы знали, что они ведут задом наперед?

— Так было на месте первого убийства.

Говацки заинтересованно кивнул:

— Положение тела указывает на то, что убийца зашел через заднюю дверь. А следы как будто ведут через переднюю и выходят через заднюю. Мы и запутались.

— Можно я посмотрю кухню?

— Без проблем. Фотограф и эксперты уже были. Только ничего не трогайте. Мы пока не закончили обыск.

— Эксперты не упоминали зону опаления на шее?

— Зону опаления? Его же зарезали.

— Я думаю, где-то в этой кровище вы найдете пулю.

— Я что-то пропустил?

— Мне кажется, в потолке над холодильником есть маленькое отверстие. Ваши специалисты его как-нибудь отметили?

Говацки проследил за взглядом Гурни и уставился на точку на потолке:

— То есть что мы имеем?

— Возможно, Карча сначала застрелили, а затем зарезали.

— А следы, значит, ведут в обратную сторону.

— Да.

— Дайте-ка я уточню. Вы утверждаете, что убийца зашел через заднюю дверь, влепил Ричи пулю в горло, Ричи упал, и тогда убийца десять раз проткнул его шею, как будто мясо отбивал?

— В Пионе все так и произошло.

— Но следы…

— Следы могли быть сделаны при помощи второй подошвы, приклеенной к ботинкам наоборот, чтобы казалось, будто он идет назад, когда идет вперед.

— Хрень какая! Да он что, прикалывается над нами?

— Подходящее слово.

— Какое?

— Прикалывается. Он именно это и делает, ему уже трижды это удалось. Вы ничего не знаете, у вас все шиворот-навыворот и задом наперед. Я оставляю вам улику за уликой, а вы все равно меня не можете поймать. Вот какие копы бессмысленные и тупые. Примерно это он хочет сказать вот уже третий раз.

Говацки оценивающе посмотрел на Гурни:

— Впечатляющий получается портрет.

Гурни улыбнулся и обошел тело, чтобы взглянуть на кипу бумаг на кухонной столешнице.

— Думаете, я сгущаю краски?

— Не мне судить. У нас в Созертоне редко кого-то убивают. Может, раз в пять лет, и всегда сами во всем признаются. Обычно кого-нибудь бейсбольной битой пришибут или монтировкой на парковке бара. Все непредумышленное. И уж точно никаких приколов не бывает.

Гурни понимающе хмыкнул. Он на своем веку повидал немало непредумышленных трагедий.

— Там в основном мусор, — сказал Говацки, кивая на кучу почты, которую Гурни осторожно перебирал.

Он собирался было согласиться, когда в самом низу неаккуратной кипы купонов, рекламных листовок, журналов об оружии и претензий из налоговой он нашел маленький пустой конверт, неосторожно порванный на сгибе, адресованный Ричарду Карчу. Почерк был безупречный. Адрес был выведен красными чернилами.

— Что-то нашлось? — спросил Говацки.

— Это надо записать как улику, — сказал Гурни, беря конверт за уголок и откладывая его на пустую часть столешницы. — Наш убийца любит общаться со своими жертвами.

— Там наверху есть еще.

Гурни и Говацки одновременно обернулись на звук нового голоса. В дверях кухни стоял крупный молодой человек.

— Под кипой журналов с порнухой, на столике у кровати, там еще три конверта с красными чернилами.

— Видимо, надо посмотреть, — сказал Говацки с сожалением — как всякий грузный человек, он не любил лишний раз подниматься по лестнице. — Бобби, это детектив Гурни из округа Делавер в Нью-Йорке.

— Я Боб Маффит, — представился молодой человек, нервно протягивая Гурни руку и стараясь не смотреть на тело на полу.

Второй этаж был таким же недоделанным и заброшенным, как и остальной дом. Лестница вела к площадке с четырьмя дверями. Маффит открыл ту, что была справа. Здесь царила настоящая разруха. На участках ковра, свободных от грязной одежды и смятых пивных банок, Гурни разглядел засохшие следы блевоты. В воздухе пахло кислым. Шторы были опущены. Свет шел от одинокой лампочки, ввинченной в люстру посередине потолка.

Говацки стал пробираться к столику у неубранной кровати. Рядом с кучей порножурналов лежало три конверта с красными буквами, а рядом с ними — чек. Говацки, старательно ничего не касаясь, сдвинул все четыре предмета на журнал «Булки», который использовал как поднос.

— Давайте спустимся и посмотрим, что у нас здесь, — сказал он.

Трое мужчин вернулись на кухню, где Говацки положил конверты и чек на столик. При помощи ручки и щипцов, извлеченных из нагрудного кармана, он приоткрыл конверты вдоль надрывов и извлек содержимое. В каждом оказалось по стишку, которые вплоть до кропотливо выведенных буковок были совершенно идентичными тем, что получил Меллери.

Взгляд его упал на строчки:

 

Что забрал — отдавай,

Что творил — получай.

Шесть-пять-восемь,

В гости просим.

 

Дольше всего, впрочем, он задержал внимание на чеке. Он был выписан на имя Х. Арибда и был подписан «Р. Карч». Это явно был чек, возвращенный Дермоттом. Он был выписан на ту же сумму, что и чеки Меллери и Шмитта, — $289.87. В правом верхнем углу значились имя и адрес: Р. Карч, 349 Кверри-роуд, Созертон, Массачусетс 01055.

Р. Карч. Что-то в этом имени смущало Гурни.

Может быть, дело было в странном ощущении, которое охватывало его всякий раз, когда он смотрел на имя покойного человека. Как будто имя тоже омертвело, стало меньше, оторвалось от того, что придавало ему вес. Удивительно, думал он, как человек привыкает считать, что смирился со смертью, что она больше не задевает, потому что это всего лишь часть работы. А потом она смотрит на тебя именем мертвого человека — и чувствуешь дрожь. Сколько ни пытайся игнорировать ее, смерть всегда найдет способ заявить о себе. Просачивается внутрь, как вода в подвал, минуя перекрытия.

Может быть, поэтому имя Р. Карч показалось ему странным. Или была другая причина?

 

Глава 40

Выстрел в темноте

 

Марк Меллери. Альберт Шмитт. Ричард Карч. Три человека. Их преследовали, пугали, затем застрелили, а потом едва не отрезали им головы. Что они сделали — все вместе или по отдельности, — чтобы навлечь на себя такую жуткую месть?

Хотя месть ли это? Возможно, мотив возмездия, который считывался из записок, был, как предполагал Родригес, всего лишь ширмой, за которой прятался мотив более приземленный?

Ответ мог быть каким угодно.

Уже светало, когда Гурни отправился назад в Уолнат-Кроссинг. В сыром воздухе стоял запах снега. Гурни чудовищно устал, но в этом пограничном состоянии между сном и бодрствованием тревога не отпускала его. В голове беспорядочно проносились мысли и образы.

Среди прочего он вспоминал чек с именем Р. Карч. Что-то просилось наружу из темницы, из ловушки памяти. Что-то не давало ему покоя. Оно было подобно бледной звезде, которую трудно разглядеть, но можно заметить боковым зрением, когда перестаешь ее искать.

Гурни попытался сосредоточиться на других аспектах дела, но мысли все возвращались к одному и тому же. Перед глазами стояла полувысохшая лужа крови на кухне Карча, слившаяся с тенью под столом. Он всматривался в дорогу перед собой, стараясь прогнать этот образ, но вместо него возникало пятно крови на террасе Марка Меллери, и тут же живой Меллери сидел в садовом кресле, подавшись вперед, и просил его о помощи, об избавлении.

Подавшись вперед, просил…

Гурни почувствовал, как подступают слезы.

Он остановился на площадке для стоянки. Там была припаркована еще одна машина, но она казалась заброшенной. Лицо его горело, а руки были ледяными. Он не мог собраться с мыслями, и это пугало его, лишало опоры, выбивало почву из-под ног.

Усталость была призмой, через которую он обычно видел всю свою жизнь как череду неудач, и тем тяжелее были эти неудачи, чем громче были похвалы за профессиональные заслуги. Он знал, что это просто состояние ума, которое пройдет, но чувство провала не отпускало его. Налицо были мрачные доказательства: как детективу ему не удалось спасти Меллери. Он не справился с ролью мужа Карен и теперь не справлялся с ролью мужа Мадлен. Как отец, он потерял Дэнни и теперь терял Кайла.

Спустя еще четверть часа терзаний мозг его наконец сдался, и он забылся недолгим, но освежающим сном.

Он точно не знал, сколько прошло времени, но определенно меньше часа. Когда он проснулся, пессимизм отступил и ему на смену пришла ясность видения. У него страшно затекла шея, но это казалось не такой уж большой ценой за возвращение к жизни.

Теперь, когда в голове освободилось место, он вспомнил про абонентский ящик в Вичерли. Обе рабочие версии на этот счет казались несостоятельными: и первая, по которой жертвам по ошибке сообщался неправильный адрес (это было маловероятным, учитывая скрупулезность убийцы), и вторая, которая предполагала, что адрес был правильным, но что-то пошло не по плану, и Дермотт возвращал чеки раньше, чем убийца мог до них добраться.

У Гурни появилась третья версия. Допустим, ящик был правильным и все шло по плану. Возможно, убийца выпрашивал чеки не ради денег. Может быть, он умудрился получить доступ к ящику, вскрыть конверты, посмотреть на чеки или даже сделать копии, а затем по новой их запечатать и оставить в ящике, пока их не найдет Дермотт.

Если эта новая версия была ближе к правде — если убийца использовал ящик Дермотта для своих целей, — это открывало новую перспективу. Возможно, Гурни смог бы тогда связаться с убийцей напрямую. Это было всего лишь безумным допущением, но, невзирая на смятение и уныние, еще недавно владевшие им, эта мысль так захватила его, что он, не помня себя, сорвался с места и помчался в сторону дома со скоростью 120 километров в час.

 

Мадлен не оказалось дома. Он выложил на стол ключи и бумажник и взял записку, которая там лежала. Аккуратный почерк сообщал: «Пошла на утреннюю йогу. Вернусь до бури. У тебя 5 сообщений. А рыба — камбала?»

Какая буря?

Какая рыба?

Он собирался пойти в кабинет и прослушать пять сообщений, предполагая, что Мадлен имела в виду автоответчик, но сперва решил сделать более важное дело. Он был целиком поглощен идеей, что можно напрямую связаться с убийцей, отправив ему записку на ящик Дермотта.

Гурни понимал, что сценарий получался шаткий и состоял из допущений, но очень уж он был привлекателен. Он давал возможность сделать хоть что-то, создать противовес беспомощности следствия, ощущению, что любой прогресс по делу мог быть всего лишь частью коварного плана убийцы. Это был шанс бросить гранату через стену, за которой скрывается враг, — как можно им не воспользоваться? Оставалось только изготовить гранату.

Однако следовало все же прослушать сообщения. Может быть, там было что-то важное и срочное. Но тут на ум пришла строчка — а он ни за что не хотел ее забыть, это было идеальным началом для письма убийце. Он взял блокнот и ручку, оставленные Мадлен на столе, и принялся писать. Пятнадцать минут спустя он отложил ручку и прочитал получившиеся восемь строк, написанных размашистым курсивом.

 

Передо мной твои дела лежат, как на столе.

Ботинки задом наперед, глушитель на стволе.

Таит опасность солнце, таит опасность снег,

Опасен день, опасна ночь, закончится твой бег.

 

Игру, что ты затеял, сыграем до конца,

Ножа дождешься в горло от друга мертвеца.

Как только его тело в могилу опущу,

Его убийцы душу до ада дотащу.

 

Довольный собой, он вытер со страницы отпечатки пальцев. Это был непривычный жест — вороватый, виноватый, — но он отмел чувство неловкости, взял конверт и адресовал его Х. Арибде на ящик Дермотта в Вичерли, штат Коннектикут.

 

Глава 41




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.