Помощничек
Главная | Обратная связь


Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Что Вы помните о войне в Испании?



 

Они говорили одновременно, так что труд­но было разобрать отдельные слова. Было это летом, в открытом кафе на перекрестке Столешникова переулка и Петровки. Четверо мужчин и одна женщина — испанцы.

Среди водоворота летней толпы, жары, приезжих, атакующих магазины, в углу ма­ленькой площади под тентом сидели сорока­летние люди в темных костюмах. Перед ними стояла начатая бутылка красного вина и маслины. Двое мужчин, перебивая друг друга, рассказывали о своей недавней поездке в Испанию.

— Мы с ним поспорили... Я ведь точно помню — здесь была католическая школа, а напротив дом тети Анхели. Я же помню...

— Ты говорил, что справа был гараж... А там нет никакого гаража.

— Мы входим... четырнадцать ступеней налево. Почему-то их шестнадцать.

— Открывают совсем незнакомые люди.

— Хулио, это же ее племянник! Она сов­сем слепая стала, не может жить одна. Бог мой, она узнала меня! Понимаете, она узна­ла меня. По голосу. А как можно узнать по голосу, я уезжал, мне было двенадцать лет.

— Знаете, равиоли, это оказывается вроде наших пельменей...

— Дяди Алонсо уже нет... Игнасио умер в прошлом году... О, вы бы посмотрели на моих внуков! Да, да, внуки... У меня был двоюрод­ный брат, он теперь работает в Гамбурге, он гораздо старше меня, так у него уже внуки, значит, они и мне тоже внуки... Бернардико... Томас...

— Обычный свет, знаешь, в проеме улиц, он совсем другой. Лимонный какой-то... У меня в Бильбао никого не осталось, вы же знаете... Один дедушка — боже мой, у него табачная лавка, так он смотрит на меня, как на нищего. Сам звал и сам же боится написать на меня завещание. Вы бы посмотрели на него — это просто разбойник. Хотя ему уже девяносто лет. А старухи так и сидят перед дверями на табуретках. Един­ственное ласковое слово в нашем доме я услыхал от старухи Аррилагой. «Вы будете похожи на свою мамашу, располнеете к соро­ка годам...» А мне уже сорок шесть.

— Нет, сейчас живут лучше. В общем, не­плохо... туристы, немцы западные, американ­цы. Ты ведь знаешь, мы видели Гомеса, футболист, у него машина. Но я бы не смог так жить... Он подает мячи на тренировках, вроде как у нас мальчишки на «Динамо»...

— А вино... Разве это вино!.. Это Мыти­щинский плодоовощной комбинат. В Сан-Себастьяне в каждом кафе написано: «О по­литике не говорите, а когда уходите, плати­те...» Да, конечно, говорят... Видел, видел Долину Павших. Крест в полтораста метров... Грандиозно выглядит. А в соборе, под мо­заикой восемьдесят тысяч...

— Восемьдесят пять...

— Восемьдесят пять тысяч республикан­цев.

— Там же не только республиканцы, но и мятежники, франкисты. Это вообще памят­ник Гражданской войне.

— Но строили его политзаключенные. Как рабы. Девятнадцать лет строили...

— А Матео по-прежнему пишет там стихи для листовок. Говорят, он в подполье.

— Странное ощущение в первое утро. Еще не открыл глаза, а в уши лезет испанская речь. Только испанская... Все окна открыты, базарный день... И голоса, голоса... Так мед­ленно, не торопясь, они идут на базар. Я уткнулся в подушку, чтобы не слышать, как будто ничего не было. Мне девятнад­цать лет, мать пошла на базар за зеленью...

Женщина с распущенными волосами резко встала, отвернулась, замерла на секунду и бросилась прочь из кафе. Один из мужчин побежал за ней.

— Лючия, Лючия! — кричал он, не обра­щая внимания на оборачивающихся лю­дей.— Что с тобой?.. Ну, перестань, пере­стань. Ты думаешь, мне не хочется заре­веть? Лючия!

Женщина уткнулась лицом в его плечо. Он был небольшого роста, лысоватый, и она рослая и красивая женщина.

— Мы не могли бы жить там,— продол­жал он.— Это уже все другое. Это, в об­щем-то, воспоминание... Ну давай поговорим, скажи что-нибудь, только не плачь... У нас дети, которых ничего не связывает с Испа­нией. Но мы здесь свободные люди, мы да­вали с тобой клятву, тогда, детьми... Пом­нишь?.. Что мы вернемся.

— Когда, когда? — смогла только выго­ворить Лючия.

— Ну хорошо, уезжай тогда в Мадрид,— вдруг закричал он.— Уезжай! Куда ты пошла?

Лючия решительно двинулась к очереди, ожидающей открытия мехового магазина.

— Куда ты мчишься как угорелая?

— Я заняла очередь. У Алонсо нет зим­ней шапки. Говорили, будут после обеда...

Некоторое время они стояли в толпе молча, потом Лючия тихо сказала, отвернувшись:

— Не могу... И уехать не могу, и...

— Но мы же поклялись... поклялись вер­нуться в Мадрид... В наш Мадрид... В наш...

Он произносил эти слова, как заклинание, не обращаясь ни к кому, кроме себя. Они звучали и как вопрос, и как суть смысла всей их жизни.

 

Не торопясь, разворачивался к Одесскому причалу теплоход «Орджоникидзе», испан­ские пионеры облепили поручни, окна, над­стройки корабля. Марш интербригад звучал и на палубе, и на пристани. Никогда не затихающий марш...

 

И снова я иду мимо разрушенной баньки, мимо редких деревьев по Завражью, Все так же, как и всегда, когда мне снится мое возвращение. Но теперь я не один. Со мной моя мать. Мы медленно идем вдоль старых заборов, по знакомым мне с детства тропинкам. Вот и роща, в которой стоял дом. Но дома нет. Верхушки берез торчат из воды, затопившей все вокруг: и церковь, и фли­гель за домом моего детства, и сам дом.

Я раздеваюсь и прыгаю в воду. Мутный сумеречный свет опускается на неровное травянистое дно. Мои глаза привыкают к этой полумгле, и я постепенно начинаю разли­чать в почти непрозрачной воде очертания знакомых предметов: стволы берез, белею­щих рядом с развалившимся забором, угол церкви, ее покосившийся купол без креста. А вот и дом...

Черные провалы окон, сорванная дверь, висящая на одной петле, рассыпавшаяся труба, кирпичи, лежащие на ободранной крыше. Я поднимаю голову и ищу поблески­вающую поверхность воды и сквозь нее тусклое сияние неяркого солнца. Надо мной проплывает дно лодки.

Я развожу руками, отталкиваюсь от по­давшейся под ногами проржавевшей крыши и всплываю на поверхность. В лодке сидит моя мать и смотрит на меня. И у нас обоих такое чувство, словно мы обмануты в самых своих верных и светлых надеждах. Нето­ропливая, трепетная радость возвращения медленно, словно кровь у смертельно ранен­ного, вытекает из нашего сердца, уступая место горькой и тоскливой опустошенности,

До нас долетает низкий и хриплый гудок парохода...

Не стоило приезжать сюда. Никогда не возвращайтесь на развалины — будь то город, дом, где ты родился, или человек, с которым ты расстался. Когда построили Куйбышев­скую ГЭС, Волга поднялась, и Завражье ушло навсегда под воду...

 

Помните ли Вы свой самый счастливый день? Расскажите о нем, пожалуйста. А са­мый печальный или странный?




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.