Помощничек
Главная | Обратная связь

...

Археология
Архитектура
Астрономия
Аудит
Биология
Ботаника
Бухгалтерский учёт
Войное дело
Генетика
География
Геология
Дизайн
Искусство
История
Кино
Кулинария
Культура
Литература
Математика
Медицина
Металлургия
Мифология
Музыка
Психология
Религия
Спорт
Строительство
Техника
Транспорт
Туризм
Усадьба
Физика
Фотография
Химия
Экология
Электричество
Электроника
Энергетика

Якщо не готові дати відповідь самостійно, зверніться до коментарів



Вспомните, что оборот Орфея - ключевой момент мифа. Вспомните, что стих значит "поворот". Вспомните, главное, что запрет богов гласил: "Не оборачивайся". Применительно к Орфею это значит: "В царстве мертвых не веди себя, как поэт". Или же, если на то пошло, как стих. А он ведет себя именно так, потому что иначе он не может, потому что стих - его вторая натура, а может быть, первая. По этой причине он оборачивается и, бустрофедон или не бустрофедон, его сознание и его взгляд идут обратно, нарушая запрет. Расплата за это - Эвридикино "Кто?". По-английски, во всяком случае, это могло бы быть зарифмовано.

XXXVIII

И будь оно зарифмовано, стихотворение с тем же успехом могло бы здесь закончиться. На ноте эвфонической финальности и вокальном эквиваленте отдаленной угрозы, звучащей в "у" (who - кто).
Оно, однако, продолжается не только потому, что написано белым стихом, по-немецки, или из соображений композиции нуждается в развязке, - хотя и этого было бы достаточно. Продолжается оно потому, что у Рильке остались в запасе еще две вещи. Одна из них в высшей степени личная, другая принадлежит мифу.
Начнем с личной. Здесь мы ступаем на зыбкую почву догадок. Во-первых, я думаю, что слова "она ничего не поняла и тихо спросила: Кто?" - основаны на личном опыте поэта - назовем это опытом романтического отчуждения. Вообще говоря, все это стихотворение можно было бы истолковать как метафору расставания двух участников романтического союза, причем инициатива здесь принадлежит женщине, а желание восстановить все, как было, - мужчине, который, естественно, был бы авторским alter ego.
Есть много доводов против такой интерпретации. Некоторые из них были упомянуты выше, в том числе боязнь самовозвеличивания, явно выраженная у нашего автора. Тем не менее, не следует целиком исключать подобную интерпретацию - именно из-за того, что он отдавал себе отчет в такой возможности, и еще потому, что не следует исключать и возможность того, что этот союз распался по его вине.
Теперь, представив себе, что здесь присутствует элемент личного опыта, мы должны сделать следующий логический шаг и представить себе конкретный контекст и психологическую значимость реплики героини в этом стихотворении.
Это не так уж сложно. Поставьте себя на место любого отвергнутого влюбленного и представьте себе, что вы, ну, например, дождливым вечером, после длительной разлуки, проходя мимо слишком хорошо вам знакомого входа в дом любимой, останавливаетесь и нажимаете на кнопку звонка. И представьте себе голос, звучащий, скажем, в домофоне, который спрашивает, кто там, и представьте себе, как вы отвечаете: "Это я, Джон". И представьте себе, что этот голос, знакомый вам во всех его малейших модуляциях, возвращается к вам тихим, бесцветным: "Кто?"
Тогда вы подумаете даже не столько, что вас забыли, сколько, что вам есть замена. В вашем положении это наихудшее из возможных объяснений вопроса "Кто?" - и вы готовы его принять. Правы вы или нет - другое дело. Но если когда-нибудь окажется, что вы сочиняете стихотворение об отчуждении или же о наихудшем из всего, что может случиться с человеком - например, о смерти, вы, вполне возможно, решите воспользоваться этим своим опытом, так сказать, для местного колорита. Тем более, что когда тебя заменяют, редко знаешь, кем.

XXXIX

Может быть, именно такой - а может быть, и какой-то иной - опыт, кроющийся за этой строкой, и привел Рильке к постижению природы сил, управляющих разлучением Орфея и Эвридики. У него ушло еще семь строк, чтобы вернуться собственно к сюжету мифа, но результат стоил задержки.
А сюжет мифа таков:
Орфея и Эвридику, по-видимому, притягивают противоположно направленные враждующие силы: его - к жизни, ее - к смерти. То есть на него претендует конечное, на нее же - бесконечность. По видимости, между этими двумя силами имеется некоторое подобие равенства, причем жизнь, вероятно, отчасти берет верх над смертью, ибо эта последняя позволяет первой вторгнуться в свои владения. А может быть, все наоборот, и Плутон с Персефоной позволяют Орфею войти в Аид, чтобы забрать жену и увести ее обратно в жизнь, именно поскольку они уверены, что он потерпит неудачу. Может быть, даже наложенный ими запрет (не оборачиваться и не смотреть назад) отражает их опасение, что Орфей найдет их царство слишком соблазнительным, чтобы возвращаться в жизнь, а они не хотят оскорблять своего собрата - бога Аполлона, и забирать его сына раньше срока.
В итоге, разумеется, оказывается, что сила, управляющая Эвридикой, сильнее силы, управляющей Орфеем. Это логично, поскольку мертвым человек бывает дольше, чем живым. Из этого следует, что бесконечность ничего не уступает конечному - разве что в стихах - ибо, будучи категориями времени, ни та, ни другая измениться не могут. Отсюда также следует, что эти категории используют смертных не столько для того, чтобы продемонстрировать свое присутствие или власть, сколько чтобы пометить границы своих соответствующих владений.

XL

Все это, безусловно, очень увлекательно, но в конечном счете не объясняет, как или, если на то пошло, почему срабатывает божественный запрет. Для этого, как выясняется, миф нуждается в поэте, и этому мифу чрезвычайно повезло, что он нашел Райнера Мария Рильке.
Вот финал стихотворения, который говорит нам о механизме этого запрета, а также о том, кто кого использует: поэт - миф или миф - поэта:

Но вдалеке, темный в ярком выходе,
стоял некто, тот или иной, чье лицо
было неразличимо. Стоял и видел,
как на полоске тропы меж лугами,
с печалью во взгляде, бог посланий
молча повернулся, чтобы следовать за фигурой,
уже идущей обратно по той же самой тропе, --
ее шаги ограничивал длинный саван, --
неуверенно, мягко, и без нетерпенья.
Ну, "яркий выход" - это, очевидно, выход из Аида в жизнь, "некто, тот или иной", там стоящий, и лицо которого "было неразличимо", - Орфей. Он - некто, тот или иной, по двум причинам: потому что он уже ничего не значит для Эвридики и потому что он просто силуэт для Гермеса - бога, который глядит на Орфея, стоящего на пороге жизни, из темной глубины царства мертвых.
Другими словами, в этот момент Гермес все еще смотрит в том же направлении, что и раньше, на всем протяжении стихотворения. А Орфей, как нам сказано, обернулся. Что же до Эвридики... здесь-то и начинается самое потрясающее место в стихотворении.
"Стоял и видел", - говорит рассказчик, подчеркивая изменением времени глагола "стоять" сожаление Орфея и признание им своего поражения. Но то, что он видит - вправду поразительно. Ибо он видит, как бог повернулся, но только сейчас, чтобы следовать "за фигурой, уже идущей обратно". Значит, Эвридика тоже повернулась. Значит, бог поворачивается последним.
Возникает вопрос: когда повернулась Эвридика? Ответ на него: "уже", и в конечном счете это значит, что Орфей и Эвридика повернулись одновременно.
Другими словами, наш поэт синхронизировал их движения, тем самым сообщая нам, что силы, управляющие конечным и бесконечным, сами управляются с какого-то - ну, назовем его пультом, и что этот пульт управления, ко всему прочему, автоматический. Видимо, следующий наш вопрос будет тихое: "Кто?" (Й. Бродський).

 

«Вони ідуть», казав це гучно й до луни вслухався, - так змальовував душевний стан свого героя Рільке у вірші «Орфей, Еврідіка, Гермес». Та поразка Орфея в дивній спробі перемогти смерть зумовлена іншими причинами, не мистецькими, швидше браком довіри. Значно важливіше, що його талант узагалі дістав такий шанс. Для Рільке легенда про Орфея - символ спроби врятувати світ красою. Він бачив у мистецтві єдиний порятунок з безвиході суєтного й шаленого буденного життя, де люди ненавидять одне одного. Образ Орфея - це ще й подолання відчуженості людини. «Орфей - це сила мистецтва, що сприяє перетворенню хаосу в космос - світ причинності й гармонії, форм і образів, справжній «людський світ», - писав про цикл поезій Рільке Д. Наливайко. Джерелом натхнення Орфея, на думку поета, були вже земні пристрасті, що потім завдяки одухотворенню талантом набували космічного масштабу. Наприклад, кохання до Еврідіки і біль від її втрати: Така кохана, - то її ця ліра Оплакала за плакальниць усіх, Аж світ на плач суцільний обернувся... У цьому полягає різниця між звичайною людиною і творчою: відчувати сильні пристрасті багато хто може, але потрібен талант, щоб почуття перейшли межі окремої особистості. Ніби збільшувальна лінза, натхнення поета підсилює їх, надає їм нову якість, збуджує здатність бути почутими. Непочуте не може знайти відгуку в інших душах. З точки зору поета, головна трагедія людини - це її самотність. Звичайні люди приречені на нерозуміння. Вони самотні й у своєму житті, й у Всесвіті. З цієї тези і з'являється ще одне розуміння функції мистецтва: воно є можливістю усвідомити цю самотність і водночас засобом її подолання. Перед талантом Орфея схилялися звірі та стихії, хоч передавав їм він власні почуття, і тим самим змінював світ навколо себе. Розуміння об'єднувало. Весь світ плакав над горем Орфея, бо весь світ зачаровувався прекрасним, про яке співав Орфей в кращі часи. Отже, Орфей Рільке персоніфікував найголовнішу сутність мистецтва. (підручник).

Зробимо висновок!




©2015 studopedya.ru Все права принадлежат авторам размещенных материалов.